> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Различные др

Различные др

Различные др .-русские говоры различались, гл. обр., фонетически. Древнейшие памятники наречий северной группы (новгородские, псковские, смоленско-полоцкие, в небольшой степени ростовскосуздальские) характеризуются цоканьем. Памятники южной группы (киевские, черниговские, галицко-волынские) характеризуются отсутствием цоканья и, возможно, фрикативным произношением г (последнее по памятникам установить сложнее, т. к. в славянском письме пег разных букв для взрывного и фрикативного г). На особенности наречий восточной группы ясных указаний нет, т. к. древнейшие рязанские памятники не отражают местных языковых чертёж Шахматов указывает на аканье как на особенность восточной группы, по это явление, повидимому, позднейшее и не может быть поставлено в один ряд с такой чертой, как цоканье.

Наиболее значительным событием в историческом развитии звуковой системы Р. я. на протяжении первого периода является падение редуцированных (а, ь)—в слабом положении они исчезают, а в сильном сохраняются и затем изменяются в гласные полного образования: а — во, ь — вс. Это явление, падающее в основном на вторую половину XII в., повлекло за собой много сопутствующих явлений и не только привело к коренной пере-стройкезвуковой системы воет.-слав, наречий, но отразилось и в области морфологии (современные чередования гласного с нулем звука являются следствием падения редуцированных).

Гласный с изменяется в о в положении перед твердыми согласными, причем согласные перед с ко времени этого изменения уже смягчившиеся, сохраняют мягкость. Ср., например, древнерусск. несл — совр. нес (произносится н’ос).

В разных наречиях различно изменяется гь —в галицко-волынской области уже рано на месте его является и (ср.совр.укр. св1Т<-свЬт), в Смоленске—е. В наречиях северной группы п> сохраняется дольше, затем лишь в некоторых из этих наречий (Новгород, Псков) изменяясь в и, частью лишь перед мягкими согласными, частью во всяком положении.

Приблизительно в XIII в возникает аканье, т. е. редукция неударяемых гласных (в памятниках с XIV в.). Начинается оно, повидимому, на территории наречий восточной группы, распространяясь в дальнейшем на запад и на север. В Москву оно проникает, повидимому, позднее.

Старые сочетания кы, гы, хы изменяются на протяжении XII—XIII вв. в ки, ги, хи с мягкими к, г1, х’, например: кыс-лый-» кислый, гыбель -► гибель, хытрый- хитрый.

Начиная с XIV в идет процесс отвердения шипящих, которые в древности все были мягки. Этот процесс в разных говорах протекает по-разному. В современном литературном русском языке часть шипящих мягки и теперь (именно ч, щ). Отвердевает также и ц, но, повидимому, позднее.

В области морфологии, начиная, гл. обр., с XIII в., теряется двойств, число (впрочем, по традиции эта форма иногда употребляется и в позднейших памятниках). Следы двойств, числа в современном языке представляют сочетания существительных с числительными 2, 3, 4 в родился пад. ед. числа (2 стола и так далее), который является (именно в мужск. и среди, роде) старой формой именит, падежа двойств, числа, а также некоторые уклоняющиеся от обычных формы множ. числа для названий парных предметов (глаза, бока, берега, уши).

Утрачивают склонение ранее склонявшиеся краткие прилагательные, краткие причастия и сравнительная степень. Остатки склонения кратких прилагательных мы находим в поэзии, гл. обр. фольклорной, а также в некоторых образованиях наречного характера («на босу ногу», «от мала до велика» и тому подобное.). Краткие причастия действ, залога, теряя склонение и изменение по родам и числам, переходят в современные деепричастия.

В существительном в результате смешения различных склонений устанавливается система современных трех склонений (с.м. выше). Склонение с основой наг>, слившееся с склонением с основой нао, оставило следы в виде формы родит. пад. на -у (кусок сахару) и предложного падежа в значении места на -у (в лесу). Склонение с основой на согласный, существительные которого распределились между склонениями с основой на -о и на -ь, сохранило следы в виде так называемых «наращений» в склонении некоторых современных существительных (мать — матери, имя — имени, небо— небеса, чудо — чудеса и так далее). Мягкие разновидности склонений с основой на -а и на -о сближаются с соотв. твердыми разновидностями. Наконец, сближаются и в дальнейшем почти целиком совпадают формы различных склонений во множ. числе. Все расширяется употребление родился падежа вместо винительного для обозначения одушевленных предметов, захватывая (с XIV в.) и множ. число.

В глагольной системе теряются простые глагольные времена — имперфект, а затем и аорист, перфект же очень рано обнаруживает тенденцию утраты вспомогательного глагола, превращаясь таким образом в современное простое прошедшее время (писал вместо древнего «есть писал» и тому подобное.). В связи с утратой имперфекта и аориста он теряет свое прежнее законченно-результативное значение. Различия, выражавшиеся ранее временами, начинают выражаться исключительно видами, которые в связи с этим развивают некоторые новые образования, т в окончании 3-го лица ед. и множ. числа наст, времени, смягчавшееся некогда перед конечным ь и сохранившее мягкость после исчезновения последнего, в наречиях северной группы отвердевает, начиная с XIII в.

В литературных памятниках различных жанров по-разному представлено соотношение живой русской стихии и старославянской (церковнославянской) традиции.

Язык памятников, списанных со ст.-слав. оригиналов, гл. обр., церковного характера, а если и не чисто церковного, то, во всяком случае, с сильным церковнорелигиозным уклоном (как, например, Святославов изборник 1073 г.), за исключением некоторых фонетических и морфологических черт, представляет систему ст.-слав, языка, в синтаксическом и лексическом отношении подвергшуюся сильному воздействию греческого. Оригинальная литература, близкая по содержанию к вышеуказанной (например, «Сказание о Борисе и Глебе», «Житие Феодосия Печерского»), вязыковом отношении такжесбли-жается с памятниками, списанными со ст.-слав, оригиналов.

В памятниках делового, юридического характера (грамоты, «Русская Правда», древнейший список которой относится к XIII в.) отражается иной язык, более близкий к живому тогдашнему языку в синтаксическом и лексическом отношении, не говоря уже о фонетике и морфологии.

Сложный по своему составу материал дают такие памятники, как летописи. В изложении событий наблюдается зачастую живой разговорный язык, хотя и здесь встречаются элементы книжного ст.-слав, языка, что легко объясняется монастырской обстановкой, в которой складывались летописи, а также общей церковнославянской традицией литературно-книжного языка. В рассуждениях же по поводу событий, где летописец широко пользуется цитатами из св. Писания и византийскими хрониками, в первую очередь хроникой Георгия Амартола, язык в большей степени отражает ст.-слав, систему.

Стоящий особняком памятник художественной литературы древней Руси — «Слово о полку Игореве», — свидетельствуя о том, что, быть может, еще в дописьменные времена складывался отступающий от обычного разговорного языка особый стилизованный поэтический язык, близкий по своим функциям к литературному языку, но не могущий так быть назван в силу отсутствия письменности, включает и много элементов, идущих из ст.-слав, языка (смотрите русская литература, стб. 159).

Извне Р. я. подвергается некоторому лексическому влиянию татарского языка (со времени установления вассальной зависимости от Золотой орды), а затем немецкого (вследствие установления более тесных связей между нашими сев.-западными областями и Западом, в первую очередь городами Ганзейского союза). Это влияние ярче отражается в памятниках, ближе стоящих к живому языку.

Второй период. Начало этого периода характеризуется формированием современных воет.-славянских языков, происходящим в результате образования крупных централизованных государств— Московского и Литовско-русского. Р. я. складывается на основе тех воет.-слав, наречий, которые оказались на территории Московского государства, а украинский и белорусский—на основе воет.-слав, наречий на территории Литовско-русского государства. Воет.-слав, наречия, ложащиеся в основу Р. я. в современном смысле, начинают жить общей жизнью, воздействовать друг на друга, сближаться между собой, удаляясь в то же время от вост.-слав. наречий, оставшихся за пределами Московского государства. Переход к современным вост.-слав. языкам связан с известной перегруппировкой др.-воет.-славянских (др.-русских) наречий. В состав украинского языка входит большая часть наречий старой южной группы. В состав белорусского языка входит часть наречий южной группы (часть потомков древлян), часть наречий северной группы (часть потомков западных кривичей) и небольшая часть наречий восточной группы с добавлением некоторых элементов зап.-славянского происхождения. В состав Р. я. входит большая часть наречий старой северной группы и большая часть наречий старой восточной группы, причем наречия старой северной группы ложатся в основу современного сев.-русского наречия, а наречия старой восточной группы — в основу современного южно-русского наречия. С течением времени на стыке между сев.-русским и южно-русским наречием вырабатываются переходные среднерусские говоры, в том числе московский.

В фонетическом отношении для второго периода истории Р. я. следует отметить проникновение аканья на север (в Москву), которое имело место, иовидимому, не ранее эпохи Ивана Грозного и являлось результатом тех смен в населении Московской области, которые в это время происходили. Окончательно утверждается аканье в Москве, повидимому, лишь с начала XVII в г сохраняется как особый звук в большей части северных говоров, в том числе и в московском, который имеет северную основу (южные черты в нем—позднейшего происхождения). В московских памятниках даже в XVII в гь смешивается с е лишь в безударном положении. В ряде говоров, гл. обр., северных (в том числе и московском), устанавливается звук ф в результате оглушения в перед глухими согласными и в конце слова.

В склонении существительных появляется с XV в окончание -а в им. падеже мн. числа у слов не среднего рода (леса, дома, мастера и так далее), чуждое украинскому и белорусскому языкам. Окончательно утверждается употребление родился падежа вместо винит, для слов, обозначающих одушевленные предметы, в его теперешнем объёме. В родился падеже ед. числа муж. и среди, рода прилагательных и неличных местоимений в ряде говоров (том числе и московском) с XV в устанавливается окончание -ово вместо старого-ого, что объясняется, возможно, и фонетически.

В глаголе на протяжении всего этого периода сохраняются отсутствующие ныне сложные временные формы — давнопрошедшее и совершенное будущее время, которые перестают употребляться лишь в XVIII в Остатками давнопрошедшего времени в современном языке являются традиционная повествовательная формула «жил-был» (вместо древнего «жил был есть») и частица «было» в сочетании с формой прошедшего времени для выражения чуть не совершившегося действия («упал было»). Возвратное местоимение ся (краткая форма вин. падежа) на протяжении этого периода функционирует отдельно от глагола и лишь позднее (в XVIII в.) сливается с ним в одно слово.

В качестве литературного языка на протяжении всего этого периода как на территории Р. я., так и на территории украинского и белорусского языков продолжает господствовать церковнославянский язык (т. е. ст.-славянский, подвергшийся воздействию живых вост,-слав. наречий). На границе первого и второго периодов истории Р. я. (т. е. в конце XIV — в начале XV вв.) этот литературный язык подвергается так называемым второму южнославянскому влиянию, идущему из Болгарии, отчасти из Сербин, и объясняющемуся завоеванием Балканского полуострова турками и появлением на Руси южнославянских книжников. Второе южнославянское влияние раньше, глубже и продолжительнее сказывается в Киеве, который после длительного периода упадка к этому времени вновь приобретает значение культурного центра, в меньшей степени — в Москве. Это влияние в известной мере отражается даже на памятниках юридических, которые вообще ближе стоят к живой речи. Оно выражается во введении в нашу письменность многих новых черт графического, орфографического, а частью и языкового характера, идущих из церковнославянской традиции на болгарской и сербской почве (ср. выше, сто. 163/64).

Соотношение церк.-слав. традиции и стихии живого Р. я. и для этого периода различно представлено в памятниках разных жанров. В литературе церк.-религиозной и близкой к ней (например, апокрифической) господствует церк.-славянская стихия. Она же ярко проявляется и в памятниках повествовательного характера, как имеющих своим источником западную литературу, так и оригинальных.

Публицистическая литература XVI — XVII вв., в некоторой своей части отражая также сильное воздействие церк.-славянской системы (например, переписка Курбского с Грозным), в другой части, напротив,сближается с живой разговорной речью (например, в челобитных Ивашки Пересве-това, особенно в сочинении Котошихина). Много элементов живого Р. я. заключают в себе повести бытового характера (например, «Повесть о фроле Скобееве»); Еще ближе к живой речи стоит, как и для предшествующего периода, язык деловой, юридический — различные грамоты, бумаги московских приказов, «Уложение» Алексея Михайловича.

Особняком среди других памятников конца этого периода стоят произведения протопопа Аввакума (смотрите), дающие яркий образец художественного, поэтического языка, в котором прихотливо сочетаются элементы церковно-слав. традиции, обусловленные самим содержанием (преимущественно религиозным), с элементами живого разговорного языка.

Происходящая в Московско.м государстве экономическая и политическая концентрация влечет за собой все большую унификацию в области литературного языка, выражающуюся в том, что черты, свойственные его московской форме, как в памятниках, в большей степени отражающих церк.-слав. традицию, так и в памятниках, ближе стоящих к живой речи, постепенно начинают распространяться во всех московских областях. Уже в XVI—XVII вв. в Новгороде, Вологде и других более или менее крупных центрах пишут по московским нормам.

Следствием присоединения значительной части Украины к Московскому государству (в XVII в.) является унификация московской и киевской традиции церк.-слав. литературного языка, которые несколько между собой расходились. Работа по исправлению богослужебных книг, организованная патриархом Никоном, проводилась на основе киевских и Львовских образцов, что объясняется более высокой ступенью, достигнутой церк.-слав. письменностью на Украине (сравнительно с Москвой), где эта письменность являлась одним из средств борьбы занационально-культурную независимость против польского гнета. С проникновением в Москву киевской литературной традиции связано проникновение некоторых украинских элементов в систему нашего литературного языка — фрикативное произношение г, сохранявшееся в высоких стилях еще в XVIII в., а в некоторых словах церк.-слав. происхождения и до недавнего времени (впрочем, такое произношение существовало, пови-димому, и раньше и лишь было поддержано украинским влиянием), произношение е вместо русского о после мягких согласных и др.

На протяжении рассматриваемого периода, особенно к концу его, все усиливается зап.-европейское влияние, выражающееся в росте словарных заимствований, гл. обр., из нем. и франц. языков. Через Украину в Москву проникает в XVII в латинское влияние, выражающееся не только в заимствованных словах, но и в синтаксисе, особенно в порядке слов, гл. обр. у книжников, вышедших с Украины.

Повышение удельного веса памятников, в большей степени отражающих живую речь, и усиление зап.-европейских элементов приводит к тому, что все яснее намечается тенденция перехода от церк.-слав. литературного языка к литературному языку, опирающемуся на живой национальный языки, в первую очередь, на говор экономического, политического и культурного центра — Москвы. Но осуществление этой тенденции полностью относится к следующему периоду.

Третий период. Переломным этапом, открывающим начало нового периода в истории литературного Р. я., является эпоха Петра I. Язык ее характеризуется большой пестротой и неустойчивостью норм. С одной стороны, еще часты элементы старого книжного церк.-слав. языка. С другой стороны, преобладают уже элементы живого Р. я., что объясняется отступлением на задний план церковной культуры, господствовавшей в предшествующий период, и усилением культуры светской, а также интенсивным ростом памятников именно тех жанров, которые и раньше были наиболее близки к живому языку, в первую очередь — канцелярских. Усиление и укрепление связей с Западом, перестройка административного аппарата и армии по западному образцу, создание флота, развитие промышленности обусловливают проникновение в Р. я. огромного количества заимствований из зап.-европ. языков. Этому способствуют и многочисленные переводы, гл. обр., книг научно-технического содержания. Круг языков, откуда заимствуются новые слова, расширяется. Из нем. языка идут термины административного, юридического порядка, например, коммерц-коллегия, нотариус, канцлер, президент, ранг, штраф и так далее (часть из этих слов имеет в качестве первоисточника латинский язык, но приходит в Р. я. через немецкий); военного, например, юнкер, ефрейтор, генералитет, гауптвахта, лагерь, штурм; производственнотехнического, например, гайка, кран, винт и прочие Из франц. языка идут термины военные, например, барьер, брешь, батальон, мортира; морские—например, флот, абордаж, десант; слова бытового характера, например, ассамблея, политёс. Из голландского и англ.языков проникают,гл. обр.,морские термины, например, гавань, рейд, шкипер, руль, рея, койка —из голл.; шхуна, бриг, мичман — из англ. Заимствуются слова и из других зап.-европ. языков (например, шведского, итальянского), но в меньшей степени. Калькируются целые фразеологические обороты, гл. обр., с нем. языка, например, <<на-голову побить неприятеля» (нем. «anfs Haupt schlagen»). В виду того, что часто заимствовались и такие слова, в которых не было необходимости, т. к. они выражали понятия, для которых были и русские слова, далеко не все заимствования петровского времени сохранились до наших дней.

С 30-х гг. XVI11 в начинается работа но упорядочению, по выработке норм литературного Р. я., в которой принимают участие крупнейшие наши писатели, являющиеся одновременно и теоретиками языка; среди них в первую очередь следует назвать имена (в хронологическом порядке) Тредиаковского, Ломоносова и Сумарокова (ср. русская литература, сто. 188/89 сл.). При Академии наук учреждается «Российское собрание», которое должно было «радеть о возможном дополнении российского языка, о его чистоте, красоте и желаемом потом совершенстве». Оно открылось в 1735 г. речью Тредиаковского «О чистоте российского слова», который выдвинул в числе очередных задач «составление грамматики доброй и исправной и дикционария полного и довольного». Основные вопросы, которые должны были быть решены в процессе нормали-заторской работы, были следующие: 1) взаимоотношения церковно-славянской и русской стихии; 2) отношение литературного языка к диалектам; 3) отношение к иностранным заимствованиям.

Поворот литературного языка в сторону живого Р. я. наметился с несомненной ясностью еще в первые десятилетия

XVIII п. Об этом свидетельствует сам Тредиаковский, который перевел в 1730 г. «Le voyage de l’isle d’amour» Tallementa («Езда на остров любви»), по его собственным словам, «не славенским языком, но почти самым простым русским словом, то есть каковым мы меж собой говорим». Но церк.-слав. традиция, господствовавшая в течение нескольких веков, целиком быть отброшена не могла, и самый этот перевод Тредиаковского содержит очень много церковно-славянизмов. Позднее сам Тредиаковский склонялся в сторону большего использования церк.-слав. традиции. С наибольшей четкостью и пониманием тенденций, наметившихся в литературном языке, проблема взаимоотношений русского и церк.-слав. элемента была решена Ломоносовым в его известной теории трех штилей, изложенной в «Рассуждении о пользе книг церковных в российском языке». Разграничение трех штилей (стилей) —высокого, посредственного (среднего) и низкого —основывается именно на различномиспользованиицерк.-слав. и русского словарного запаса, причем многочисленные замечания Ломоносова показывают, что различие стилей, по его воззрениям, заключалось не только в лексическом расхождении, но захватывало также фонетику и морфологию. Рассматривая церк.-слав. язык как особую систему, отличную от Р. я. и отчетливо ей противостоящую, Ломоносов считает его источником, откуда Р. я. может черпать различные элементы для придания речи торжественности. Но в то же время, в отличие от Тредиаковского, особенно позднего периода, Ломоносов ориентируется в первую очередь на живой Р. я., а не на церк.-славянский. Даже в высоком штиле употребляются лишь такие церк.-слав. слова, отсутствующие в Р. я., «кои хотя обще употребляются мало, а особливо в разговорах, однако всем грамотным людям вразумительны, например: отверзаю, господень, насажденный, взываю. Неупотребительные и весьма обветшалые отсюда выключаются».

Вопрос об отношении литературного языка к диалектам наиболее четко был решен также Ломоносовым. Он указал на первенствующее значение именно московского говора. Сам северянин, считавший к тому же (и не без основания), что сев.-русское наречие (или «поморский диалект», как он его называет) архаичнее и ближе к церк.-слав. языку, он, тем не менее, дает звуковые и морфологические нормы в большинстве случаев именно московского говора. Впрочем в XVIII в литературный язык еще не был в такой степени отграничен от диалектов, какпозднее. И у Ломоносова и у других писателей XVIII в встречаются часто такие диалектальные элементы, которые в дальнейшем остались за пределами литературного языка.

Из иностранных влияний, которым подвергался Р. я., в первой половине XVIII в преобладает немецкое, сказывающееся не только в словаре, но и в синтаксисе. Параллельно с ним (а отчасти и через него) идет латинское влияние, объясняющееся той громадной ролью, какую играла в то время в Европе латынь в общественной и культурной жизни. Латинское и немецкое влияния в синтаксисе приводят во многих случаях к одним и тем же результатам, принимая во внимание близость в известных отношениях немецкой и латинской конструкции (латинский язык оказывал влияние и на немецкий). Так, латино-немецким влиянием объясняются характерные для прозы XVIII в длинные и запутанные периоды с включением различных слов между непосредственно связанными между собой членами предложения, с конечной постановкой глагольного сказуемого и с постановкой причастий и деепричастий на конце причастных и деепричастных оборотов. Этот порядок в научной прозе держался частью и в XIX в Во второй полов. XVIII в все более усиливается французское влияние, сказывающееся не только в повышении удельного веса словарных заимствований из франц. языка, но и в многочисленных словообразовательных и фразеологических кальках (например: извращение - inversion, расточение <dissipation, «носить на себе отпечаток» <porter l’empreinte). Некоторые из этих калек сохранились и до настоящего времени. французское влияние сказывается и в синтаксисе, именно в порядке слов (уже в прозе Сумарокова мы наблюдаем порядок иного характера, чем латинонемецкий порядок прозы Ломоносова). Впрочем, это влияние в синтаксисе не должно быть переоцениваемо: в известных случаях порядок, сходящийся с французским, вполне соответствует порядку, обычному для разговорного Р. я. Параллельно с усилением франц. влияния все больше отступает на задний план церк.-слав. традиция.

Первые десятилетия XIX в., являющиеся эпохой окончательной стабилизации системы нашего литературного языка, ознаменованы спорами школ Шишкова и Карамзина по вопросам основных тенденций развития литературного языка. Карамзин, не являясь выразителем прогрессивной идеологии своей эпохи, в языке, тем не менее, продолжал ту линию,

которая наметилась в конце XVIII в Он стоял за сближение с Западом, именно с францией, и считал законным франц. влияние в Р; я. Ему самому принадлежат некоторые новые словообразовательные кальки, взятые с французского. В то же время он стоял за сближение литературного языка с разговорным. Эта последняя тенденция тоже достаточно ясно наметилась ко времени Карамзина (литературный язык середины XVIII в., эпохи, когда господствовала теория трех штилей, хотя и строился на основе живого языка, но все же был далек от последнего, особенно в произведениях высокого штиля). Шишков (смотрите), представитель наиболее реакционной идеологии, боролся против новшеств, вносимых в Р. я. все усиливавшимся иностранным, именно французским, влиянием. Вместе с тем он стремился восстановить уже изживавшуюся литературным языком теорию трех штилей с их строгим разграничением, ориентируясь для высокого штиля на церк.-слав. язык. Но теория трех штилей, передовая для той эпохи, когда она была создана, не соответствовала потребностям литературного языка в начале XIX в и искусственно восстановлена быть не могла. Что же касается иностранного влияния, то ни один язык не может развиваться изолированно, не подвергаясь влиянию других языков. Поэтому в споре Шишкова и Карамзина последний стоял на более правильном пути, вернее угадывая тенденцию развития литературного языка. Но, ориентируясь на сближение литературного языка с живым, разговорным, он имел в виду тот утонченный разговорный язык, какой мог быть использован лишь в аристократическом салоне, какой не оскорбил бы слуха светской дамы; он не допускал вхождения в этот язык элементов подлинно народного языка, которые казались ему грубыми (Шишков, допускавший простонародные элементы в произведениях низкого штиля, в этом отношении был демократичнее). Поэтому тот язык, который культивировался Карамзиным и его школой, не имел перспективы стать подлинным общенациональным литературным языком. Задача окончательного создания такого языка была выполнена лишь Пушкиным.

В противоположность представителям карамзинской школы, ориентировавшимся на франц. язык и стремившимся ограничить употребление церк.-славянизмов, Пушкин признает последние органическим составным элементом литературного Р. я. Правда, употребляет он их на разных этапах своего творчества различно. Продолжая поэтическую традицию предшествующей эпохи, он широко пользуется церк.-славянизмами в ранних своих произведениях. Начиная же с 20-х гг. церк.-слав. элементы в поэзии Пушкина идут на убыль, и более широко он пользуется ими лишь в тех случаях, когда это требуется особыми стилистическими задачами (например, большое количество церк.-славянизмов в «Пророке“ обусловлено библейской тематикой стихотворения). Именно с Пушкина устанавливается то соотношение между церк.-слав. и русским слоем в литературном Р. я., какое в принципе сохраняется и до этих пор: церк.-слав. язык перестает быть особой системой, противостоящей Р. я. и являющейся источником, откуда последний черпает, когда это потребно, но многие церк.-слав. элементы органически входят в Р. я., частью и в разговорный, частью же сохраняются (в строго ограниченном объёме) в качестве арсенала поэтических средств. Установление такого соотношения подтверждается и грамматической литературой первых десятилетий XIX в (в особенности у Греча). Из этого не следует, однако, что Пушкин пользовался церк.-славянизмами буквально так, как ими пользуются в современном литературном языке. В поэзии Пушкина, даже позднего времени, и даже в прозе употребляются (правда, в ограниченном объёме) такие церк.-славя-низмы, какие несомненно осознавались как архаизмы уже в его время.

Ориентируясь в первую очередь на живой Р. я., Пушкин понимает его несравненно шире, чем представители карамзинской школы. Он протестует против того утонченного салонного языка, который культивировался этой школой. «Кто отклонил французскую поэзию от образцов классической древностие—спрашивает он. — Кто напудрил и нарумянил Мельпомену Расина и даже, строгую музу старого Корнеляе Придворные Людовика XIV. Что навело холодный лоск вежливости и остроумия на все произведения XVIII столетияе Общество M-mes du Deffand, Boufflers, d’Epinay, очень милых и образованных женщин. Но Мильтон и Данте писали не для благосклонной улыбки прекрасного пола». Идя по пути демократизации языка, Пушкин широко использовал в литературных произведениях (даже таких, которые по старым нормам должны бы были относиться к высокому стилю) элементы просторечья, большое количество которых встречается уже в «Руслане и Людмиле», как, например:

Я еду, еду, не свищу,

Л как наеду, не спущу.

Отвечая критикам, упрекавшим его за введение слов, ранее считавшихся нелитературными, Пушкин пишет: «Слова: усы, визжать, вставай, рассветает, ого, пора показались критикам низкими, бурлацкими выражениями. Как быть! Низкими словами я почитаю те, которые выражают низкие понятия; но никогда не пожертвую искренностью и точностью выражения провинциальной чопорности из боязни показаться простонародным, славянофилом или т. под.». Большое внимание уделял Пушкин языку широких народных масс. «Разговорный язык простого народа (не читающего иностранных книг и, слава богу, не искажающего, как мы, своих мыслей на французском Языке), — писал он, —достоин глубочайших исследований. Альфиери изучал итальянский язык на флорентийском базаре. Не худо и нам иногда прислушиваться к московским просвирням: они говорят удивительно чистым и правильным языком!». И он широко открывает доступ в свои произведения элементам народной, диалектальной речи. Мы находим эти элементы в сказках, в исторических произведениях (например, в «Борисе Годунове»—в народных сценах), в повестях (где требуется передать речь соответствующих действующих лиц).

Восставая против широко распространенного в его эпоху калькирования иностранных (именно французских) фразеологических сочетаний, Пушкин считал в то же время вполне законным проникновение в Р. я. зап.-европейских элементов в тех случаях, когда это вызвано необходимостью. Ср., например, в «Евгении Онегине» (I, 26):

Но панталоны, фрак, жилет —

Всех этих слов на русском нет.

Синтаксис самого Пушкина испытывает на себе в известной .мере франц. влияние. Оно не должно быть переоцениваемо. Лишь в сравнительно редких случаях в языке Пушкина наблюдаются явные синтаксические галлицизмы, как, например, в «Дубровском»: «Воспитанная в аристократических предрассудках, учитель для нее был род слуги или мастерового» (несогласованный причастный оборот). И сам Пушкин стремился избегать подобных оборотов, о чем свидетельствует, например, черновой набросок к «Евгению Онегину»:

Ах, долго я забыть не мог

Две ножки Грустный, охладелый,

И нынче иногда во сне

Они смущают сердце мне.

В окончательной редакции эти строки являются в следующем виде:

Ах, долго я забыть не мог

Две ножки! Грустный,охладелый,

Я все их помню, и во сне Они тревожат сердце мне.

(Несогласованные обособленные определения заменены согласованными).

Линию, намеченную в развитии литературного языка Пушкиным, продолжал Лермонтов. Он освобождается от некоторых еще встречавшихся у Пушкина архаизмов и подводит литературный язык вплотную к современному его состоянию.

По пути дальнейшей демократизации литературного языка идет Гоголь. Широко используя там, где этого требует тематика, церк.-слав. элементы, он в то же время дает яркие образцы разговорной речи представителей самых различных общественных групп, а в известных случаях стилизует и собственную (авторскую) речь под разговорный язык (например, во вступлении к «Вечерам на хуторе близ Диканьки»). Украинец по происхождению, Гоголь широко пользуется элементами украинского языка, но для него они выступают скорее как элементы диалектальной крестьянской речи, чем как элементы особого языка.

Со времени Пушкина, Лермонтова и Гоголя система литературного Р. я. приобретает в основном те формы, какие свойственны ей и теперь. В эту же эпоху происходит и окончательное установление тех звуковых и морфологических норм литературного языка не только как письменного, но и как разговорного (по крайней мере для образованного слоя общества), какие свойственны нашему литературному языку и теперь. Эти нормы устанавливаются в результате элиминирования, с одной стороны, форм устарелых церк.-славянских, с другой же стороны — форм диалектальных. Дальнейшее развитие литературного языка идет,главным образом, по линии обогащения словарного запаса.

Пополнение это идет из разных источников. Богатый материал доставляют различные русские же территориальные и социальные диалекты. Интерес прогрессивных писателей дореформенной эпохи к деревне влечет за собой проникновение в литературный язык диалектизмов (например, у Тургенева, особенно в «Записках охотника»). Писатели-разночинцы середины XIX века вводят элементы языка различных прослоек низших слоев городского населения, профессиональные диалекты и тому подобное. Продолжают проникать и заимствования из зап.-европейских языков.

В философских кружках 30-х—40-х гг. формируется наша философская терминология, которая заимствуется, гл. обр., из немецкого языка (преобладающим в эту эпоху было влияние немецкой идеалистической философии). Заимствуемые из нем. языка философские термины в большей части восходят к первоисточнику латинскому или греческому. Наряду с прямыми заимствованиями и в эту эпоху широко используются словообразовательные кальки с немецкого языка, например: мировоззрение (Weltanschauung), саморазвитие (Seibstentwicklung) и тому подобное. Подъем общественного движения, особенно после реформы 1861 г., вызывает заимствование терминов общественно-политического порядка, которые идут, главным образом,из франц. языка, но в значительной мере также восходят к первоисточнику латинскому или греческому (например, названия представителен различных по-литич. течений — либерал, радикал, прогрессист, демократ, консерватор, ретроград). Под влиянием франц. языка переосмысляются некоторые старые русские слова, приобретая новое (общественное) значение. Так, например, слово «среда», употреблявшееся в эту эпоху, главным образом, в общественном смысле, получило это значение под влиянием французского milieu.