> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Раскол в русской цоркви в средипе XVII в

Раскол в русской цоркви в средипе XVII в

Раскол в русской цоркви в средипе XVII в ., распадение единого церковного общества на три — крупнейшее событие в церковной истории и одно из значительнейших явлений в жизни народа. Корни Р. лежат глубоко в самом древно-русском православии. Христианство, объявленное в конце×в государственною религией), медленно, от городов в села, в глушь лесов, проникало в население. Но и становясь христианами по имени, громадные массы народа не могли овладеть в полной мере новой верой. Большая сложность системы византийского христианства была не по плечу древней Руси, и последняя брала в новой вере более доступное, близкое по старой практике и увлекательное по форме— внешность. Услаждали взор величие храмов, особенно в городах, благолепие обстановки, красота икон и пышность или, по меныпей мере, блеск служения, умиляло пение, возбуждала проповедь. И все это сравнительно быстро приводило в городах к забвению старой веры. В деревенской глуши беднее и проще было обличив христианства, и оно тонкой пленкой имен и кое-каких привычек ложилось на продолжавшую жить старую вору предков. Богословские тонкости, требования нравственного совершенствования не прививались к неразвитым умам и грубым нравам. „Царства небесного“1 думали достигнуть внешним, совсем в стило старого язычоства, богопочитапием: жертвами (облегченными в христианстве), выполнением обрядов, постом. При полной неотчетливости мысли эта внешность казалась „премудрыми дог-матами“, христианство приобретало характер обрядоверия. С этим хорошо гармопировал и принесенный из Византии же аскетизм. В период общего ободноння после татарских погромов и в первые досятилотпя платежа дани новым владыкам аскетизм, обещавший царство пебесиоо за отказ от зомных благ, становился особенно удобной, утешительной идеологией, а ббль-шая безопасность жизни и свобода от татарской дани насельников монастырей манили во иночество и ради выгод и самосохранения. Дажо у пскронно увлеченных заботой о спасении души борьба с грехом легко сводилась к изнурению плоти. Наградой и в сей жизни бывали подготовлявшиеся постом и изнурением состояния экстаза, которые в полном забвении тяжелой обычно повседневности давали сладостное пореживапие и толковались как непосредственное общение души с бо-гом.При исключительно высокой оценке обряда, при увлечении механическими в значительной море средствами спасения, на дальпий план были отодвинуты не только догматика, но вообще разумное отношение к вере. Признание святости всего объёма „преданного отцами учения“ делало излишним самостоятельное отношение к нему. Наоборот, „мнение“, т.-е, своя мысль, рассматривалось, как „мати всем страстей, второе падение“. А установившаяся таким образом традиция, при столкновении с явлениями необычного порядка легко, с точки зрения логической, и со страхом и трепетом—со стороны пихологнческой, нарекала такие отступления „ересью“, хотя бы они далеко стояли от сферы догматической: разница в обряде также казалась губительной, ибо спасительной могла быть лишь одна, а не другая обрядность при тогдашней ее оценке.

И все лее единство обряда устанавливалось не сразу и но без волнений и борьбы. Еще в древнейший период рядом с византийскими в массе установлениями попали к нам некоторые элементы с латинского Запада, хотя греки и вкореняли в русских с самого начала подозрения к „латыпетву“. Очевидно, стремление к церковной независимости и неоднократные столкновения на этой почве с византийцами— с одной стороны, довольно тесные эко-номнческие связи и нередкие дипло-| матичоские сношония, скрепляемые браками с рядом европейских государей — с другой, были почвой, на которой создавалось и церковное об-щоние. И на Русь проникли: колокола, ставшие необходимым составным элементом православного благолепия, институт досятины, наоборот, довольно скоро забытый, чествование чешских святых Вацлава и Людмилы, не получивших на Руси особой популярности, и праздник „вешнего Николы“,—сточки зрепия греческой церкви похищение мощей святителя разбойниками,—один из самых почитаемых на Руси дней. Национально - церковная исключительность, как и национально-культурная вообще, сложилась и усвоена господствующими верхами позлее, а для массы сельского люда, совсем не свыкшегося в XI—XII вв. даже с внешним христианством, темы об усвоении тойили другой новой обрядности были още вовсе чужды. Особенное впадение вопросы религиозной практики получили в XV в., когда устанавливались и расхождения русской обрядности с греческой (греч. церковь не стояла цро-тив развития обряда и терпела в ном многообразие) и когда Флорентийская уния (смотрите XXXI, 150) вызвала в церковных и политических верхах Руси негодованио и привела к независимости церкви от „изменившего православию“ византийского патриарха. С падением Царьграда (1453), расцененным русскими книжниками в смысле наказания за измену истинной вере, Москва выдвигалась в их глазах как единая в миро хранительница истинной веры, а русской православие мыслилось ими неповрежденно сохраненным наследием века апостольского (смотрите Третий Рим). Тогда и обрядовые особенности русской церкви молено стало трактовать, как единственную подлинно древнюю обрядность. Наличие ряда святынь“, появившихся на Руси с греческого >Востока и римского Запада или же связанных с последними вольным творчеством русского кнп жтт шеа- наци о и а ли ста (Владимирская икона богоматери, белый клобук, реликвии Антония Римлянина и др.), с очевидностью удостоверяло русских в том, что их страна — убежище для святыни. Большоо число русских езятых, особенно после щедрых на канонизацию соборов 1547 и 1549 гг., свидетельствовало о богоугодности русского православия, о правильности русской обрядности.

Стоглавый собор (1551) завершил создание национального обряда, укрепив своим авторитетом ряд установлений и сделав их на будущее незыблемыми (смотрите Стоглав). В отношении важных в ту пору вопросов, по которым не было още достигнуто единомыслия, собор угрозой проклятия отступникам определял для Руси только двуперстие для крестного знамения и благословения и объявлением латинской ересыо трегубой (троекратной) аллилу ни решительно выдвигал православие сугубой (двукратной). С характерным для русских неразличением духовного от житейского и церковного от светского, иерархи, ополчаясь на пережитки язычества и разные непорядки, тут а;е рядом возбраняли „бритье брад и постри-завие усов“, как принятые „от еретик“, запрещали ношение платья иностранного покроя и полагали продолы развитью иконописи, осудив новые западные веяния и выдвинув канонизипуомые образцы в творениях Андрея Рублева (смотрите) и других древних „живописцев“.

Эти завершения стоят в тесной связи и с другими современными аналогичными явлениями в жизни Руси. Удовлетворялась давняя мечта гордых патриотов: Москва стала царством

(1547), поддерживая полную самостоятельность церкви и повышая ео ранг; а вскоре (1589) и глава русской цоркви пороменил звание митрополита на высшее титло патриарха, одиноко, хотя и последнего, из вселенских восточных (смотрите патриаршество). Иод руководством митр. Макария (смотрите), подчеркивая духовные богатства русского народа, ряд писателей сводил во-едино все произведения русской письменности и спешно заполнял досадныо проболы („Великие Минеи Четьи“). В ту же пору шла громадная работа по составлению новой, как бы заключительной, исторической энциклопедии, иллюстрируемой с царской роскошью („лицевой лето-писпый свод“). Тогда лее в окончательной форме приводились в систему подробные наставления в деле воспитания и правила жизни и деятельности сочлепов святой Руси, „Нового Израиля“ (смотрите Домострой). И все это опиралось на иееомнеиные значительные достижения в области хозяйственного развитпя и государственного строительства, связывалось с крупными успехами военными и политическими. Так в период непосредственного ощущения силы и мощи страны верхи общества в порыве патриотического самовозвеличения, сами дивясь величию достигнутого, подводили итоги и вместе полагали грани творчеству и критической пытливости, канонизируя, ставя под охрану цоркви существовавшее тогда и оставляя будущим поколениям только усвоение, пользование и поддержание в незыблемой целостности полученного от прародителей достояния.

Но как раз в разгар успехов и достижений были уже совершенно очевидны опасности, угрожающие только что законченному зданию русского православия. Да и ранее путь религиозного развития пройден был не без треволнений и осложнений.

Еще у древних летописцев встречаются замотки, что „ирозябо ересь и явися шатаиио в людех“. Впрочем, страшное слово прикрывало по существу новинныо для догматики споры о постах или неизвестные ближе „укоры церковным законам“: „шптавия вглюдех“ возникали и когда заявлялось мнение о погиболи рая, в котором жил Адам до грехопадения, и когда „проклятая бритва“ становилась модой; бурныо столкновения разыгрывались из-за сугубой и трегубой аллилуии в псковских пределах, и серьезный спор из-за хождения посолонь (смотрите) или против солнца при освящении церкви возник в Москво между митрополитом и великим князем. Настоящие еретики были на Руси явлением исключительным, но для характеристики устойчивости „убеждений“ русских людей интересно, что нокий Маркиан, „зело хитр в словесех и в писании книжном коварен“, восставая против поклонения иконам, ибо оно суть идолы, поколебал, очевидно, именно доводами от „писания“ и парод, и даже бояр и князя (в Ростове в конце XIV в.).

Опаснее этих „еретиков“ было для древнего благочестия то, что исчезла почва, на которой оно выросло, а новые условия неизбежно волн к произрастанию пагубного .мнения“— критики. Уже в XIV в новые поколения русских людей забывали про „злые времена“ татарских разгромов и сборов дани бе-серменами и баскаками. В процессе объединоппя уходили в прошлое удельные усобицы. Еще с XIV в налаживались понемногу торговые связи не только с татарами, но и с европейскими колониями юга, с Литвою и Польшей, не говоря узке о широком торго Новгорода и Пскова. Ростки городской жизни все развивались, внося разлозкение в единообразно сельскохозяйственного склада феодальной поры. Лучшо обеспечивались потребности, появились соблазны привозных товаров, начинался период нового накопления капиталов, возрозкдались искусства, вновь заговорила литература. При таких условиях понемногу утрачивались предпосылки аскотизма, и его требования постепенно превращалисьв извне наложенное „иго ноудобь носимое“ для одних, нуждались в ином и более глубоком обосновании для других. Рядом с этим городские центры и общение с иноземцами и иноверцами, как и всегда и везде, повышая культурность, создавали критическую насторозкенность в отношении традиции. Наконец, усвоение элементов образования, качественно всо повышавшихся, с своей стороны разбивало устои старого начот-чества и выводило к новым путям творчества. И там, где новые условия складывались раньше и проявлялись резче,—вПсково и Новгороде в XIVpn

XV’ вв. и частые в Москве на грани×Vn XVI столетий,—выявились довольно широкие течения нового характера.

Первое двизкен и о критической мысли обнаружилось в новгородско-псковских продолах во второй половине XIV в Новоявленные „еретики“, как их сейчас зке обозвали — „стригольники“ Сем.; потому ли, что один из руководителей был расстрига-дьякон, или потому, что он был ремеслом цирульник), пришли к выводу, что все русскоо священство „во зло дожит“, ибо всо „ставится на мздо“, с уплатой пошлин, сборов, подарков и пр- По церковным узаконениям ставящий за мзду долзкеп быть извергнут из церкви, а поставленному но будет „ншеооя жо пользы от поста-вления“ такого, и таинства, им выполняемые, не будут действенны. На этом основании стригольники отказались от общения с таким духовенством и составили свое общество с „простецами“ во главе как с наставниками. Неизвестно, как при этом решали они вопрос о таинствах, сохранили ли некоторые, в роде крещения, или отказались от всех, и какова была вообще их принципиальная позиция в этом отношонни. Но узке и одно отрицание традиционных форм обошлось дорого неустрашимым новаторам (или смелым реакционерам, стремившимся восстановить силу давипх канонов церкви): в 1375 г. трое руководителей было казпено в Новго! оде. „Ересь“, однако, но исчезла. Но уннчтозкпли оо и послания константинопольского патриарха, Стефана Пермского, митрополита московского фотия. Только когда Фотий дал раз-решенио предавать „ослушников“ гра-зкданским властям для наказания (возбраняя, впрочем, смертную казнь), зке-стокими морами было нарушено явное, по крайней мере, проявление самостоятельной оценки церковной практики (1420—30). Но семена критики скоро (с 1470-ых годов) взошли в так называемой „ереси жидовствующих“.

Этот интеросный эпизод русского вольномыслия, почтя не оставивший нопосредствонпых памятников, освещается главным образом исполненными страсти, но неясными в изложении сути опровергаемого учения трудами обличителой, у которых трудно отделить вымыслы от констатирования фактов действительности, отличит:, старыо трафареты полемики от опровержения подлинно новых мнений. Самое наименование ереси, невидимому, дано по наблюдению некоторых случайных черт сходства, с определенпой целью самим имоном сделать особенно презренным в глазах „истинных христиан11 новоизмышлетшое учение. Во всяком случае не вполне ясна роль и пресловутого Схарии, выходца из Киева, явившегося в Новгород с настоящим православным князем Михаилом из Литвы и выставляемого зачинателем ореси,—и р >ль вообще еврейства в этом движении. Неизвестно даже, были ли овреи, имевшие какое-то отношение к ереси, талмудистами или караимами. Обвинения же в „жидовстве11 русских не были доказаны: обрезанио совсом не практиковалось по уверениям и обличителей, еврейская обрядность не могла быть констатирована, так как никогда „оротики11 но были застигнуты за совершением обрядов, и кажется странной смена очной обрядности на другую при отрицательном отношении к внешнему богопочитанию у многих в гонимой группе. Скорее всего единым именем объединены разной силы и качество струи, роднившиеся общой чертой далеко проведенного или робко начинавшегося рационализма. На почве его могло быть некоторое общение и с носителями его в еврейской сроде.

В XV в Литовском государстве, в частности сроди евреев, проявилось стремление к освобождению разума из-под гнета веры, нарастало увлечение наукой, свободной от богословия. Новшества передались через рубеж, ирожде всего в ближайшие русскио области. Вероятно, иа почво увлечения заманчивым „тайным знанием11—астро-логиой, аяхчмиой—и наладились связи и знакомства у Схарии с лучшими сиящопннкамп Новгорода, без всякой, очевидно, измены вяро отцов у последних. На почве, подготовленной более ранними вспышками критики, в Новгороде довольно широко розвярнулось новоо культурное движение. А когда поправившиеся Ивану И ноны (собеседники Схарии—Алексей и Дионисий) были пороведены в Москву, и в столице скоро возник кружок лиц, иито-ресовнвшихся волнующими и увлока-ющими томами. И здесь особо книжная и частью придворная срода дала поклонников разума: великокняжескийдьяк Федор Курицып (смотрите) и брат его Иван Волк, архимандрит Симопова монастыря Зоснма (см; с 1490 г. митрополит) и друг го обвинялись в „ереси“; считалась связанной с этой группой повестка великого князя вдова Елена, дочь вэлошского господаря; благоволил к „новым людям11 и сам Иван TIT.

С высвобождением разума теряла прежнее значение традиция, порывалась национальная исключительность, получали признание связи с иноземцами, которые как раз тогда заводила Русь. Кроме приглашения па службу разного рода специалистов(архитекторов, врачей, „рудознатцев11 и др.), здесь нужно иметь в виду переводы книг разного содержания, в том числе с латинского, польского, немецкого и еврейского, причем переводы с евройского особенно характерны для немногих десятилетий на грани XV и XVI вв. Взаимный интерес и сблшковие выразились в припятии евреями (известно уже ноеколько случаев) православия, а со стороны русских выявились в появлении переводов с еврейского не только библейских книг, но еврейского молитвониика и ряда других книг. Однако, потребность в новой пище для ума удовлетворялась не только расширенным предложением литературы в старом вкусо и появлением чисто светских книг. Проявившаяся тяга к пренебрегаемой ранее „философии11, к запретным и в это время „тайным11 знаниям нашла выход в ряде переводов, сделанных с еврейского, главным образом в западной Руси: „Логики“ (и метафизики), прикрываемой именем Аристотеля и принадлежащей, может быть, Моисей Маймониду, своеобразной энциклопедии (главным образом политической), „Тайная тайных11, такжо приписанной Аристотелю, гадательных „Шестокрыла11 (род лунника) и „Лопа-точиика“, некоторых астрологических статей. И большинство этих произведений вращалось в руках группы, обвиняемой в „жидовстве11.

В ной для одних весь „либерализм“ и ограничивался, видимо, приобщением к запретным плодам „тайной“ науки. Другио начипали отрицать монашество, как институт, не основанный на учении Христа и апостолов, сомневались в необходимости для спасения внешнего благочестия (поклонения иконам, соблюдения постов). Наиболее смолые пробовали даже с логикой подойти к осиовоположонням христианской догматики: единству существа божия и троичности лиц, соединению божественной и человеческой природы во Христо, и разрешали свои сомнения в пользу разума против веры, т.-о. доходили до отрицания сути христианства. Напрасные ожидания русскими кончины мира с концом „седьмые тысячи“ дали повод торжествовавшим скоптчкам подрывать доверив и к писаниям отцов церкви, у которых было такое учение о конце мира.

Так рационализм подрывал смелой критикой и од кой насмешкой все устои Древнего благочестия. Понятно, что ревнители старины требовали решительных мер дня искоренения „ереси“. Архиепископ новгородский Геннадий (смотрите), мечтавший о суровых мерах, коими ..шпанский король землю свою очистил (инквизиция), еще в 1484 г. молил об истреблении открытых нм „еретиков“. Позлее один из главных вождей русской национальной партии— Иосиф Полоцкий (смотрите ХХТТ, 671/72) принял на своя борьбу с развратителями русской церкви. Но первые соборы 1488 и 1490 гг., осуждавшие отдельных еретиков, по давали необходимых ревнителям православия общих постановлений и не разрешали жестоких казней. Здесь играло роль и поводение великого князя, увлекавшегося некоторыми сторонами нового движения и видевшего в ном известную опору в борьбе со стариною. И лишь когда престарелый Иван III, потерпев поражение в вопросе об отобрании монастырских земель и потеряв своего руководителя внешней политики Курицына (смотрите), оказался в руках Иосифа, лишь тогда на „еретиков11, уже не-нуленых каявшемуся во грехах князю, обрушились и духовные и еветскио власти и скоро на испански;) манер кострами и заточениям i очистили русскую землю от „плевел“ (смотрите XXI, 402/03).

Труднее было обороняться от критики внутренней, идущей от своих, православных людей, а как раз в ту же пору—на грани XV и XVI вв.— выступил со своим учением Нил Сор-ский (смотрите XL, 208/09). Строгий аскет, ученик афонских созерцателей, он про-поводыяал но механическую борьбу с Плотыо, а внутреннее бороние со страстями, и аскетическое делание ценил но как само (ель, а как средство при-Уготовленин духа и плоти к мистическому единению с богом в моменты экстаза. Вместе с том Нил выдвигал служена) богу духом и истиною, настаивал на „испытании писания“, на критическом отношении к нему. В его глаз ах строгий пост, изнуряющий тело, не нужен, осужден Христом даже в отно нении огвергшнхея мира; длинные моления, механическое твержение молитв—ничто в сравнении с „умной“ молитвой, то есть полным и сознательным погружением ума и сердца в б >га. Признавая и защищая иночество, Нилпризывал и иноков и мирян воплощать в ясизнь высокпо моральные заветы евангелия и был решительным „нестяжателен“ в вопросе о монастырских имуществах. Наконец, опираясь на учение Христа, он признавал только словесную борьбу с еретиками и высказывался против казной. Так, стоя на почво православия и строя его по заветам Христа, Нил Сорский колебал многие из краеугольных столпов национально-русского христианства. Учение старца Нила но только свято хранилось в ближайших поколениях его довольно многочисленных, хотя и составлявших меньшинство в русском монашестве, учеников („заволжские старцы“), но также в его и их сочинениях, получивших достаточную распространенность, проникло в более широкую среду русских грамотеев, а через них могло доходить и до народа.

Частью совпадая с Нилом, частью идя другим путем, критиковал русскую действительность и русскую церковность и выдвигал роль разума приехавший в Москву с Афона (в 1515 г.) Максим Грек (смотрите XXVIII, 46/49). Ему, пришельцу со стороны, яснее, чем русскому, Нилу, были видны, розче бросались в глаза недостатки и построения на Руси. И ои определенно подчеркивал односторонность и пагубность увлечения обрядностью при невежество в области догматики и пренебрежении моральными требованиями евангелия; он неустанно обличал лицемерно внешнего благочестия русских, безжалостно вскрывая пороки и страсти, с которыми не ведется надлежащей борьбы. Естественно, что в вопросе о монастырском землевладении Максим оказался в стане „нестяжателой“ и своим сильным сочиненном доставил много неприятностей защитникам „стяжания“. Но гораздо сильное Нила Оорского ученый грек подчеркивал грехи русских, основанные на их невежество, писал особые „слова“ против пережитков язычества и увлечония звездочотством я всякими гаданиями, отмечал неумеренное доверие к апокрифам. Определенно пастаизал он на необходимом участии разума в вопрос ix веры и доказывал неизбежность грамматических и философских познаний для защиты и рассуждений в области догматов, для оценки далее правильности текстов богослужебных книг. И у пришельца - обличителя находились верные ученики, внимательные читатели и усердные собеседники преимущественно в кн гжной средо духовенстваи особенно бояр. Но связь Максима с политической и церковной оппозицией, выдвигание им грехов „святой Руси“ скоро сделали его подозрительным, а потом и подсудимым (1525 и 1631 гг.). И ученик итальянских возрожденцев и афонских старцев был обвинен в богословском невежестве, последователь Савонаролы — в разных личных пороках, обличитель астрологии — в пользовании волшебством. Осужденье и заточение в монастырь не помрачили, однако, личности Максима в глазах его почитателей. А в 1661 г. он был освобожден, и авторитет его был восстановлен: сам царь обращался к ному за советом, а митрополит именовал ого „единым из святых“. И в историю Максим Грек попал с оценкой ого моральных качеств и воры тогда же данным титлом „проподобного“ и характеристикой „дивного и изящпого в философех“ ого умствоныых дарований.

Ужо этот прижизненный и посмертный почет ославленного ранее „еретиком“ и „волшебником“ Максима—свидетель нарастания критических настроений далее в период торжества национально - политических и национально-церковных устремлений. Но ещо резче выявляется то жо обстоятельство обнарулсениом ряда „еретиков“, для суда над которыми собирается несколько соборов как раз в 1660-х годах. Здесь проходит пород нами и игумен Троицы-Сергиева монастыря, связанный с „заволжскими старцами“, Артемий, обвиняемый в сочувствии новгородским еретикам и в восхвалении латинян, в нехраионии поста и насмешках над механической богомольностью. Здесь и странствующий проноводник, монах из холопов, ученик Артемия, Феодосий Косой (смотрите XXV, 277/78), которого сыскивали за какие-то важные „еретичества“, но который успол укрыться от духовного застенка в Литву. Трудно с отчетливостью построить его взгляды периода скитаний на родине, но показателем его крайних мнений является то, что за рубежом он, быть может но боз воздействия протестантизма и антитринитариев, развивал рационалистические взгляды с логикой в догматике (отрицание Троицы и догмата об искуплении) и с отрицанием обрядности, едва лине принесенным с собой из Руси. Среди еротиков и заболевший совестью дворянин Матвей Башкин (смотрите), скорбящий о пропасти между евапгольскими заветами и грубой действительностью „богоизбранного Нового Израиля“ и напрасно ищущий у духовника отвота на вопрос, как это можем мы — „рабы Христовы“, при центральной заповеди „всего закона“ о любви к богу и блияшему дерзкать рабами „рабов же Христовых“, братий своих, по кабалам, да още часто „нарядным“ (дутым векселям). Притянут был к суду и руководитель Посольского Приказа дьяк Иван Висковатый (смотрите X, 229/SC0) за то, что высказал „ногораздое“ мнение, что бога-отца я бесплотных сил нельзя изображать „видимо“ на иконах, и ряд „еумнений“ о других иконографичоских подробностях. Все были, конечно, обличены я осуждены, и по делу Висковатого собор иерархов еще раз строго предписал мирянину отнюдь „но учпти“, ни о чем в делах веры „сумнения не имети, ни рассуждати, ни поносити, ни испытовати“ и „зле не мудрствовали“, под угрозой отлучения.

Все эти проявления критической мысли в религии представляют на русской почве явление, аналогичное по существу роформациоиному движевшо на Западе. Тут и там выраставшая в повой хозяйственной и культурной обстановке личность рвала оковы связующей ео рост традиции, рядом с верой или выше ее ставила разум, обвотшалый или стаявший авторитет церкви е ее авторитарными предписаниями хотола замонить свободно выбираемыми или вновь создаваемыми положениями. Но у нас не сложилось вокруг критиков значительной, усвоившей их взгляды общественной силы, я победа досталась старому национальноконсервативному направлению, сумевшему вне области веры удовлетворить требования новых классов. Однако, не надо забывать, что, кроме разгромленных церковью „оротиков“, рядим с национально - охранитольным течением осталось жить и критическое в двух оттенках: мистико - моралистическом

(идущем от Нила Сорского) и ыорали-стически - образовательном (знаменем которого был Максим Грек). Кромо того, в верхах все замотнее становится отход от нераздельно господствующей церковности в сторону усвоения удобств „светского жития“ от иноземцев и приобщения хотя бы к элементам мирского учения, понемногу ощунЩ еыого как практнчоскня потребность-О другой стороны, масса крестьянства (особонно зкивущее на владельческих землях), низы посадских миров и мол-кий служилый люд во второй половине XVI в определеннее начинают испытывать на себе тяготы перехода к денежному хозяйству, осложненного опричниной царя Ивана, ого непрерывными и в большинство неудачными войнами, эпидемиями и неурожаями, и все более отстают в своем развитии от верхов. А эти обостряющиеся противоречия в социально-экономической области готовили новую борьбу и в области веры.

Вызванная надломом второй половины XVI в Смута еще более углубила трещины, разделявшие Русь вообще и во верхи в частности (смотрите Смутное время). „Разрухой“, сильным разорением и длительной за ним бедностью она Усугубила экономические контрасты и при растущих требованиях государства толкала маломочные низы в частную неволю, затягивая петлю крепостничества на крестьянине и обращая в закладчика худого тяглеца-пооадского. Сокрушив остатки феодального боярства, Смута выдвинула на роль хозяев Жизни дворян и верхи посада и усилением веса из них жо рекрутируемой бюрократии предоставила в их руки мощное орудие для проведения их стремлений в политике внешней и внутренней. Водворив на смену „прирожденным государям“ царей, избранных пародом, „самоизбранпых“ и самозванных, передав народу власть па местах и даже в центре, необычайные события смутных времен“ задали черезвычайную работу мысли русского человека, заставив его думать и лично (или коллективно) рошать там, где господствовала традиция или выступали вершителями судеб глава государства и глава церкви. При давнем взгляде на несчастья, как наказания за грехи, бедствия Смуты заставляли настойчиво и углубленно искать причин обрушившегося гнева божия не в личных уже пороках, а в общественных несовершенствах и несправедливостях и приводили к уничтожающим для святости и богоизбранности Руси выводам, что „ность правды ни в царех, пи в патриарсех, ни в священном чипу, пи во всем иародо“, а призывы к покаянию и очищению из проповеднических трафаретов превращались в искренние зовы людей, почувствовавших „мерзость запустоипя“ па предполагаемом „месте свято“. Политические захваты и личные насилия иноземцев должны были усиливать патриотизм, но вместе с тем более близкое знакомство с поляками и шведами, особенно московских верхов, не могло не приводить—в ущорб национальной гордости—к признанию превосходства иностранцев в

Разных отношениях. Поведение тушин-цев, в которых особенно сказалось отсутствие или затемнение старых авторитетов, глумление над духовенством и святотатство в церквах и в отношении церковных вещей, в сравнении с поведением шведов, и ри которых в Новгороде не было „порухи никоторыя“ православной вере, заставляли передумать даже оценку иноземцев и русских в религиозном отношении: не даром же поело Смуты издавался по-русски лютеранский катехизис. А религиозные переживания достигают в бурях Смуты великого напряжения. Когда но хватало сил для защиты, полагались на заступу небесную. И это не был пассивный уход под сень традиции. Ряд случаев „видений“ и исключительное действие повествований о них с призывами к посту и покаянию — прямой свидетель интенсивности устремлений к богу. В том же направлении действовало и то, что в период распада государства вера оставалась связью народности и осознавалась как главная основа национального бытия,и то, что церковь в лицо Гермогепа, троицких властей и др. выступала организующей и руководящей силой.

Так в грозах Смуты не только перестраивались экономические и особенно социальные отношения, не только становились в порядок дня для всех вопросы политические, но и пересматривалось целиком все ранее сложившоо-ся, цорковно - религиозное по окраске мировоззрение. И критиком выступал тепорь не книжник - теоретик, а сама жизнь с неумолимыми требованиями. Разлетались, как дым, в вихре головокружительных событий одни положения из „священных взглядов“ (наир., особая святость Руси и т. и.), порывались при первых прикосновениях казавшиеся прочно спаянными звенья единого, как бы органического целого, и оказались отъединенными элементы политические от церковных, светские— от религиозных. Прежнее цельное и целостное мировоззрение рушилось. И теперь, если даже возвращались мно-гио к старине, старательно воссоздаваемой, то уже отношение к ней устанавливалось иное, личное: она не была уже просто доставшейся по наследству от отцов и дедов, а выстраданной, если но продуманной, но обоснованной. Иные даже и не задавались невыполнимой по существу задачей — возвратить ушодшее, и довольствовались том, что осталось от мировоззрения былых эпох, не занимаясь творчеством. Другие,

наоборот, бреши в старом старались заделать новым материалом и сознательно шли учиться у иноземцев. Конечно, эта творческая работа больше всего сосредоточивалась в слоях, стоявших в центре событий, ближе соприкасавшихся с иноземцами, лучше подготовленных в прошлом к такой работе. Низы, выходившие из Смуты еще более обездоленными, еще сильнее закабаленными, ьсо с большей тоской обращались назад, все страстнее жаждали возврата к старине, получавшей в их мечтах идеализированные формы.