> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Революционная поэзия декабристов одна из тех линий

Революционная поэзия декабристов одна из тех линий

Революционная поэзия декабристов — одна из тех линий, по которым развивался критический реализм. Ее историческое значение велико, хотя хронологические рамки ее узки — примерно десятилетие. Николаевская расправа с декабристами решительно сломала ее. Критика самодержавной тирании, протест против крепостного права, защита индивидуальной свободы и человеческого достоинства — вот тот тематический круг, в котором обращалась политическая поэзия. Она сильнее своим критицизмом, чем своей положительной политической теорией. Ища выражения своему революционному пафосу, поэты-декабристы прибегали и к старым классическим формам (политическая ода, образцы которой дали Пушкин, Рылеев и др.), создавали и новые. Такова дума, главным творцом которой был Рылеев (смотрите). Дума Рылеева — это историческая баллада. В уста исторического деятеля прошлого вкладываются размышления о судьбе человечества под пятою тирании, речи, полные гордого негодования против неравенства и угнетения. Одним из наиболее популярных жанров стала политическая эпиграмма, замечательные образцы которой создал Пушкин. Остро схватывая основные черты и Александра I, и Николая I, и Аракчеева, и других носителей реакции, она меткой и краткой характеристикой разоблачала глупость и лживость власти. Наиболее демократическая группа декабристов пыталась создать более демократические жанры, например, политическую песню («Ах, тошно мне в родной стороне» — стихотворение, написанное совместно Рылеевым и Бестужевым). Агитационное значение этой политической поэзии было велико; показания декабристов на следствии свидетельствуют о большом, заражающем своей революционностью пафосе политических стихов Пушкина. На поэзии декабристов воспитывались Герцен и Огарев; в многочисленных списках она ходила по рукам, зажигая революционным пламенем.

Р. л. 20—30-х гг. развивается под сильным влиянием западно-европейского р о-мантизма (смотрите), Начало 20-х годов наполнено спорами о романтизме, в которых принимали участие лучшие писатели 20-х годов (Вяземский, Рылеев, Кюхельбекер, Марлинский, Сомов, Надеждин и др.) и в которых ясно выделяются три линии, соответствующие трем основным европейским течениям романтизма — английскому, немецкому, французскому. Наиболее резко протестующим, наиболее радикальным был романтизм Байрона. Русский байрониз м— одна из ранних стадии русского романтизма (о преромантизме Жуковского смотрите выше, стб. 215, а также XX, 358/61). Вольнолюбивые настроения гражданской лирики декабристов, их острый протест против крепостнической действительности, горькие ламентации по поводу духовного рабства человека, болезненное ощущение разлада между кратковременностью радости и бесконечностью страдания, столь характерные для неоклассиков, — все это находило себе созвучие в ярком и блестящем творчестве Байрона (смотрите IV, 446/50 и XXIX, 160/62). Грандиозный успех Байрона в Р. л. вполне понятен. Одним из первых о Байроне заговорил «Вестник Европы», где печатались заметки о нем и первые переводы его произведений, вышедшие затем отдельной книгой в 1821 г. Вокруг Байрона велась резкая полемика. Для прогрессивной части Р. л. Байрон был «властителем дум» (Пушкин), «Колумбом новейших дней» (Вяземский); для реакционеров он был «чудовищем, создавшим философию ада». «Кто заразится бреднями Байрона, погиб навеки Поэзия Байрона родит Зан-дов и Лувелей» (Рунич). Характерным показателем увлечения Байроном являются отклики на его смерть: в «тризне» по Байроне приняли участие Пушкин, Вяземский, Кюхельбекер, Рылеев, Веневитинов, Козлов и др.

Под обаянием Байрона находились многие из русских поэтов, даже такие, которые по существу были чужды протестующей поэзии Байрона. Жуковский со своей мечтательной музой, всегда готовой па полное примирение с действительностью, «бредил и питался», по его словам, Байроном. Он пытался переводить Байрона, но «Шильонский узник» в переводе Жуковского утерял свой протестующий, свободолюбивый характер. Точно так же не мог понять и оценить по-настоящему Байрона и И. И. Козлов (смотрите), один из первых переводчиков английского поэта, знавший его почти всего на память. Но «голубиная душа» Козлова, по меткому сравнению Белинского, не гармонировала с «львиной» натурой Байрона.

Собственно говоря, историю русского байронизма следует начинать с Пушкина, который в течение недолгого времени, в первое пятилетие 20-х годов, творчески пережил сильное увлечение Байроном. Рецидив байронизма будет наблюдаться в 30-х годах у Лермонтова. Теплякова, даже у молодого Тургенева. Байронизм Пушкина — не столько усвоение, сколько преодоление Байрона. Жанр лирической поэмы, введенный Пушкиным в обиход Р. л., несомненно сложился под влиянием Байрона; у героя пушкинской поэмы есть кое-что родственное с героями восточных поэм Байрона, но между южной поэмой Пушкина и восточной поэмой Байрона есть и существенные отличия. Пушкин сохранил композиционную близость к Байрону — лирическая поэма Пушкина построена, как у Байрона, на резко очерченных драматических ситуациях, которые не дают прагматически развертывающегося действия, а выхватывают отдельные, наиболее острые его моменты; действие лирически окрашивается, перемежаясь с лирическими отступлениями, с излияниями-исповедями героев. Герой показан на фоне экзотической природы: Кавказ,

Крым, Бессарабия — у Пушкина, Греция, Средиземное море — у Байрона. Но дальше начинаются различия. Байронический герой Пушкина отличен от героя Байрона. Гордый, протестующий индивидуализм героев Байрона сменился у кавказского пленника или Алеко эгоизмом, желанием воли для себя. Современная критика отметила у Пушкина стремление к развенчанию байронического героя: вместо апофеоза мятежной личности — у Пушкина изображение «преждевременной старости души»; нет у героя безусловного разрыва с окружающим обществом; кавказский пленник, мчащийся за призраком свободы на Кавказ, рвется оттуда обратно на родину; Алеко, бегущий из «неволи душных городов» к цыганам, лишь меняет свою общественную среду. Антагонизм личности и общества, разрешающийся у Байрона в пользу личности, у Пушкина получает иной исход: над Алеко торжествует среда; старик-цыган произносит суровый приговор его гордости и индивидуализму.

В методах Пушкина и Байрона оказались существенные различия. У Байрона полностью торжествует индивидуалистический принцип; личность, угнетенная общественными условиями, протестующая против них, обречена па одиночество; хотя и у Пушкина общественный гнет заставляет героя рвать со средой, но индивидуализм приводит человека к эгоизму; вне людей человеку не может быть места. Общественным отношениям своего класса, от которых бегут Алеко и пленник, 11ушкин противопоставлял другие общественные отношения — свободную жизнь цыган, черкесов. Но развенчанному Пушкиным байроническому герою нет места ни в одной среде. Романтический метод Пушкина по сути превращался в метод реалистический. Трактовка байронического героя как общественного явления, интерес к той среде, которая принимает к себе беглеца, реалистические описания быта черкесов, цыган, изображение героини как самостоятельного художественного образа, в котором показаны основные черты среды (свободная в своих чувствах Земфира, гостеприимная, любящая черкешенка), вещественные описания природы, интересующие поэта не как величественный фон для мятежного героя, как у Байрона, а сами по себе, как явления окружающей действительности, — вот то новое, что дает право видеть в южных поэмах Пушкина преодоление байронизма.

Почти одновременно с преодолением байронизма в жанре романтической поэмы Пушкин знакомится с сатирическими поэмами Байрона —«Бсппо», «Дон-Жуан». Это знакомство приводит Пушкина к созданию реалистической шутливой поэмы «Граф Нулин». Борьбой с романтическим методом английского поэта проникнуты начальные главы «Евгения Онегина». Таким образом, нельзя утверждать все-подчиняющего влияния Байрона на Р. л. 20-х годов; оно было, но с ним велась борьба, в которой выковывался реалистический метод Пушкина.

Наряду с байронизмом, имевшим прогрессивное значение в Р. л., в 20-х годах ярко расцветает комсерватив-н ы и ром а и т и з м, нашедший свое выражение в формах, родственных немецкому романтизму. Группа русских романтиков немецкого толка объединяла таких писателей, как В. Ф. Одоевский

{см.), Д. В. Веневитинов (смотрите), А. Погорельский (смотрите), А. И. Подолинский (смотрите), Ф. И. Тютчев (смотрите). Проводником идей консервативного романтизма был журнал (Московский вестник», издаваемый Погодиным, отчасти «Московский наблюдатель». Предшественниками этой группы были Жуковский с его поэзией небесных упований и Козлов. Одним из источников немецкой струи русского романтизма была идеалистическая философия Шеллинга, на почве увлечения которой возникло в Москве в начале 20-х годов «Общество любомудрия», куда входили Одоевский, Веневитинов, бр. Киреевские, Кюхельбекер, Рожалин, Кошелев. Наиболее ярким выразителем этой метафизической, порой мистической поэзии был Одоевский. Он ввел в обиход Р. л. жанр философско-фантастической повести, получивший наиболее завершенную свою форму в его «Русских ночах». Пушкин ценил гораздо более реалистические светские повести Одоевского («Княжна Мими», «Княжна Зизи»), нежели его фантастику. Критика действительности у Одоевского не была глубокой. Она отмечала недостатки, но не касалась социального строя в целом, и любопытно отметить, что в своей неоконченной утопии «4338-й год» он в будущей России, которая царствует почти над всем миром, в неприкосновенности сохраняет самодержавие.

Агитатором французского рома и т и з м а, французской «неистовой» школы явился «Московский телеграф» Н. Полевого (смотрите). На страницах журнала нашли место переводы таких современных французских писателей, как Нодье, А. де-Виньи, Мериме, Бенжамен Констан, Гюго; из предшественников журнал уделил внимание А. Шенье, Шатобриану, Жанлис. «Московский телеграф» не отрицал значения немецкого романтизма, но считал его уже завершенным этапом. На развалинах немецкой романтической литературы вырастает новая юная словесность, представленная во франции Гюго и другими романтиками, в Англии — Байроном и В. Скоттом. Последнее слово сказала, по мнению журнала, французская литература. Пропаганда принципов «неистовой» французской литературы велась «Московским телеграфом» почти в одиночестве. Реакционная критика, защитники классицизма брали в штыки французский романтизм и «Московский телеграф», за него ратующий. Но и самые передовые писатели, отстаивающие реалистические принципы, например, Пушкин, Белинский, отзывались неодобрительно о «неистовой» французской словесности. «Московский телеграф» напряженно следил за развитием французского романтизма, придавая значение прежде всего литературной практике, выработке романтического стиля; его занимал вопрос, какими путями дошла всемирная литература до романтизма; признавая его универсальность, журнал стремился отмечать местные вариации его в отдельных национальных литературах.

Наиболее яркой фигурой русского романтизма французского толка был А. А. Марлинский (смотрите Бестужев, V, 509/11). Он во многом продолжал идеологическую линию байронизма, выражая настроения и переживания той, лучшей группы дворянства, которая незадолго перед тем принимала участие в декабристском восстании, но теперь, разгромленная, направляла свой протест, свое негодование не на политический строй, а на общественные отношения. В условиях русской дворянской общественности 30-х годов Марлинский был прогрессивен. Его герой — «высшая» натура, страстная, полная буйной отваги и сильных чувств. С жизнью у него всегда конфликт: его мечты разбиваются о действительность. Он страстно протестует против окружающего порядка. Точной и четкой программы герои Марлинского не имеют. «Высшие» натуры, они—яркие индивидуалисты, ищущие свободы чувств и страстей, во имя которых они восстают против общества.

Марлинский вошел в Р. л. как создатель определенного стиля. В области композиционной для него типична склонность к эффектам. Одно из средств экспрессивного показа «высшей» натуры — установление внутренней связи героя и стихии. Не менее резко проступает экспрессивность Марлинского в его языке; его словесные блестки, «марлинизмы», привлекали внимание и читателей, и критики, вызывали подражания. Стремясь 5кивописать, Марлинский черпал материал для своих образов, для своих сравнений не только из природы, как это было уБайрони, нотакже изтехники. Морское и военное дело, электротехника дали Мар-линскому богатейший материал для метафор, причем образы эти должны были восприниматься как неожиданные. Пате-тизм его речи — в усиленном сгущении эмоциональных средств, достигаемом не только путем восклицаний и обращений, но и синтаксической структурой, эмоционально-выразительной расстановкой слов, повторением их с усилением, антитезами.

Та реформа русского прозаического языка, которую производил в этот же период Пушкин, шла решительно вразрезсо стилем Марлинского. Это были совершенно разные системы поэтического языка: одна—романтическая, построенная на ярких, неожиданных, неестественных образах, другая — реалистическая, стремящаяся к простоге и естественности, борющаяся против риторики. В 30-х годах дворянский читатель отдавал предпочтение системе Марлинского; в 40-х же годах читатель-разночинец полностью отвергнет ее и начнет высмеивать неестественную аффектированность Марлинского. Историческое значение, непоколебленное и большое, осталось за системой Пушкина.

Близок романтизму Марлинского р ом а и т и з м буржуазных писателей 30-х годов. Ведь насаждал-ся-то романтизм французского толка не кем иным, как Полевым. Для русской буржуазии 20—30-х годов романтизм был вполне естественной идеологией. Двойственность ее бытия — с одной стороны, экономическое укрепление буржуазии, в полной мере ей осознанное, а с другой стороны, ее политическое и социальное бесправие, высокомерное отношение к ней дворянства — соответствовала романтическому мировоззрению с его сознанием противоречий между действительностью и идеалом. Роль буржуазии в русской литературе 20—30-х гг. уже достаточно велика. Она вносит новые навыки в литературу, она не замыкается в узком кругу, в салоне, она ищет более широкой аудитории; для нее литературное дело становится профессией. В 30-х годах буржуазная критика делит писателей на два класса — на аристократов-дилетантов и демокра-тов-профессионалов. Вторая группа использует как средство воздействия на массы журнал. Журналы конца 20-х — 30-х годов организуются по образцу французских, являясь универсальными, энциклопедическими. Так построены и «Библиотека для чтения» Сенковского, и «Московский телеграф» Полевого.

Одна из заслуг буржуазного романтизма — стремление к тематическому расширению романтической литературы. Наряду с неистовыми героями типа героев Марлинского, в литературу вошли герои из низших сословий, носители русской народности (наир., гудочник из (Клятвы при гробе» Полевого). Появляется герой-крестьянин («Нищий» Погодина) и эмансипированная женщина типа героинь Ж. Саид (Элеонора из «Аббадоны» Полевого). У буржуазных романтиков бывали и некоторые реалистические сдвиги — использование фольклорного материала. бытовые описания (например.

крестьянства, купечества), попытки передачи бытовой речи. Но в целом, все эти моменты были не настолько ярко выражены, чтобы определить реалистичен ский путь Р. л. Вереде буржуазного романтизма развивается и жанр исторического романа (М. Н. Загоскин, см.; И. И. Лажечников, см.; Р. М. Зотов; К. П. Масальский и др.). Используя жанр исторического романа типа Вальтер Скотта, русские исторические романисты 30-х годов стремились проводить охранительные тенденции, защищая официальные принципы самодержавия, naJ родности и православия. Несколько выделялся среди этой группы романистов Лажечников, более критически подошедший к дворянскому прошлому и к русской истории. Его «Ледяной дом» —. достаточно яркая картина угнетения, бесправия, хозяйничанья фаворитов, столь характерная для самодержавия XVIII в Выпадает из этой группы такой писатель, как А. Ф. Вельтман (смотрите), интересный попытками стилизации древне-русской манеры повествования и стремлением к исторической архаизации.