> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Революционно-демократическое просветительство доминирует в 6о-е годы решительно во всех областях художественной литературы

Революционно-демократическое просветительство доминирует в 6о-е годы решительно во всех областях художественной литературы

Революционно-демократическое просветительство доминирует в 60-е годы решительно во всех областях художественной литературы. В прозе оно ознаменовывает себя романом Чернышевского «Что делатье» (1863), наивысшим в Р. л. образцом программно-пропагандистского романа. В этом произведении с предельной выразительностью сконцентрированы характернейшие черты революционной идеологии той поры: ненависть к самодержавно-полицейскому режиму, презрение к либеральному фразерству, к мещанскому «подвалу», калечащему человеческую личность; горячие симпатии к женщине, завоевывающей себе в жизни не только равноправие, но и экономическую независимость; пропаганду материалистического мировоззрения, разумного эгоизма нового человека, борющегося за приближение социалистического будущего. Г ромовый успех «Что делатье» у передового читателя и жгучая злоба к нему реакционеров в равной мере свидетельствовали о глубокой актуальности «Что делатье», ответившего на важнейшие проблемы эпохи. Образы Лопухова, Кирсанова, Веры Павловны и особенно Рахметова оказали огромное влияние на всю передовую литературу позднейших десятилетий. Они учили русских читателей жить и действовать. обличительные и пропагандистские тенденции этого романа нашли себе яркое продолжение в романе «Пролог», написанном Чернышевским на каторге и проникнутом беспощадной ненавистью к крепостникам и либеральным «болтунам».

К Чернышевскому во многом примыкал М. Е. Салтыков-Щедрин (смотрите Салтыков). Его «Губернские очерки» (1857) были высоко оценены передовой критикой и вызвали множество подражаний. Изображая чиновничьи нравы и проделки дореформенной провинции, автор «Губернских очерков» был еще не свободен от либеральных иллюзий о возможности мирного исправления взяточников и казнокрадов. Впрочем, эти иллюзии были навеяны эпохой «обличительного жара», и Щедрин быстро сумел от них освободиться. Его позднейшие сборники очерков характеризовались ростом подлинносатирических тенденций. В «Сатирах в прозе» (1860—1862), «Помпадщэах и помпадуршах» (1863—1873) и др. Щедрин с несравненной мощью сарказма разоблачает карьеристских администраторов, в «Убежище Монрепо» с огромной силой рисует оскудение «дворянских гнезд», попадающих в жадные руки «чумазого». В «Господах ташкентцах» (1869—1872) им блестяще охарактеризован тот мир хищников, которым самодержавие покровительствует в борьбе с крамолой. В «Истории Одного города» (1870) Щедрин возвысился до бичующего памфлета на весь существующий- строй и на тот обывательский мир «глуповцев», который своей рабской покорностью поддерживал власть «градоначальников». Ученик Гоголя, Щедрин придал его юмору всепобеждающую сатирическую силу. Созданные им образы Колупаева, Угрюм-Бурчеева, «помпадуров», «ташкентцев» быстро сделались типическим обобщением всей дворянскобуржуазной России. Щедрин уже в начале 60-х годов пришел в «Современник», и его творчество рано сделалось могучим оружием революционно-демократической сатиры и пропаганды.

Влияние Щедрина на Р. л. 60-х годов еще ждет своих исследователей. Оносказалось не только на сатирической прозе «Искры», но на таких идейно далеких писателях, как С. Н. Терпиго-рев (Атава; см. XLI, ч. 7, 605/10), с его замечательной картиной дворянского «Оскудения», или А. В. Сухово-Кобылин (смотрите). Этот автор сатирической трилогии «Свадьба Кречинского», «Дело» и «Смерть Тарелкина» был близок Щедрину своей манерой гротескного и гиперболического письма. Далеко не свободный от настроения оскудевавшего и протестующего дворянства, Сухово-Кобылин сумел однако создать беспощадную сатиру на бю-рократическо - крепостническую Россию. Созданные им образы Кречинского, Тарелкина, Варравина, Расплюева быстро сделались признанными типами.

То, что Щедрин сделал в области прозы, было осуществлено в поэзии Н. А. Некрасовым (смотрите). В начале 50-х годов, сдавленный тяжелой рукой цензурного террора, Некрасов создал замечательные образцы разночинной лирики (недаром над его любовными стихотворениями плакал, по его собственным признаниям, Чернышевский). Уже в эту тяжкую пору Некрасов создает такое антикрепостническое произведение, как «Из записок графа Гаранского» (1853), замечательную апологию разночинца-просветителя («В. Г. Белинский», 1855), острую критику «лишних людей» (поэма «Саша», 1855). В стихотворениях «Муза» и «Блажен незлобивый поэт» Некрасов еще до прихода в «Современник» Чернышевского создает идеал «боевого», «мстительного» искусства, поэта-борца, который «любил» бы, «ненавидя». (Этот идеал наиболее полно раскрыт в диалогическом стихотворении «Поэт и гражданин», 1856). Со второй половины 50-х годов, когда Некрасов почувствовал за собой опору растущей крестьянской активности, в его творчестве почти неприкрыто зазвучали мотивы революционного отрицания. Сатира «Размышления у парадного подъезда» (1858) и агитационная лирика («Песня Еремуш-ки», 1858), крестьянские поэмы («Коробейники», 1861, «Мороз красный нос», 1863) и особенно «Железная дорога» (1864) навсегда завоевали Некрасову славу вождя революционно-демократической поэзии, сделали его признанной центральной фигурой всей русской поэзии второй половины века. Отдельные срывы Некрасова в либерализм (например, «Тишина», 1854) ничего не меняют в творческом росте поэта, создавшего в 70-е годы такую поистине энциклопедическую картину крестьянской жизни, как поэма «Кому на Руси жить хорошо» (1863—1877). Его влияние на русскую поэзию было грандиозно. Онопроявилось в поэтической деятельности Добролюбова, который вместе с ним вел «Свисток», сатирический отдел «Современника», и в поэзии замечательного поэта и переводчика М. Л. Михайлова (смотрите), и в сатирическом журнале «Искра», в котором сотрудничали все виднейшие поэты 60-х годов — Д. Д. Минаев (смотрите), П. И. Вейнберг (смотрите), В.П. Буренин (смотрите), впоследствии превратившийся в ренегата, и др. Редактор «Искры» В. С. Курочкин (смотрите) примыкал к некрасовской традиции и своими переводами песен Ве-ранже, и своими оригинальными стихами, бичевавшими обывательщину, карьеризм и прочие.

Чернышевский, Добролюбов, Щедрин, Некрасов, Курочкин, Слепцов (смотрите XXXIX, 558/59) были «мужицкими демократами», отражавшими в своей деятельности стихийный, неорганизованный, но могучий протест многомиллионной крестьянской массы. Они углубили художественный метод критического реализма, укрепили его связь с чаяниями народа, поставили литературу на службу борьбе за раскрепощение народа.

За этим ведущим отрядом революционно-разночинной литературы следовал ряд писателей — учеников Чернышевского, воспитавшихся на его проповеди и усвоивших себе отдельные его идеи. Им однако недоставало последовательной революционности великих вождей «мужицкой демократии». Слабо связанные с источниками крестьянского протеста, они создавали произведения, в которых превалировало горячее сочувствие угнетенным людям города и деревни. Не будучи революционерами, они были однако убежденными демократами. К числу этих писателей нужно, прежде всего, отнести Н. В. Успенского (смотрите), ранний сборник рассказов которого был по заслугам оценен критикой. В них не было и следов барского гуманизма. И то, что Маркс называл «идиотизмом деревенской жизни», предстало в рассказах «Змей», «Обоз» и др. во всей своей неприглядной наготе. Писателем-демократом был И А. И. Левитов (смотрите), создатель множества сентиментально-надрывных очерков на тему о «горе сел, дорог и городов», и писатели П. И. Якушкин (смотрите XI, 736/37), М. А. Вороновым.), Г .Петров (смотрите) и др. К этой группе писателей примыкал и молодой Глеб Успенский (см.; «Нравы Растеряевон улицы», 1866, и отчасти — «Разорение», 1869—1870). Свойственная Чернышевскому пропаганда новых социальных отношений уступала у писателей-демократов место показу реальной действительности; их взор приковало к себене столько «должное», сколько «сущее», и они правдиво отобразили его во всей будничной беспросветности. Традиционным жанром этих писателей был очерк с неторопливо развиваю цимся действием, с обильными этнографи шскими и бытовыми зарисовками, с сочным, изобилующим диалектизмами языком.

Из среды этих писателей-натуралистов силой своего таланта выделялись Н. Г. 11о-мяловский (сл(.) и Ф. М. Решетников (смотрите). Помяловскому принадлежали повести «Молотов» и «Мещанское счастье» (обе 1861), рисовавшие путь разночинца к приобретательству, к «честной чичиковщине», и «Очерки бурсы» (1863), сильнейшая картина дореформенной школы, калечившей жизнь даровитых ребят. Решетников был создателем очерков «Подлиповцы», драматического повествования о судьбах вымирающих деревень Прикамья. Его реализм был исключительно силен анализом рядовых людей крестьянской массы, изображенных без тени идеализации, во всей будничной правдивости их существования. В романах «Глумовы» и «Свой хлеб» Решетников изображал жизнь горнорабочих При-уралья, и эти его произведения представляют большой интерес для историка «нредпролетарской» литературы.

К разночинско-демократическим поэтам должен быть отнесен И. С. Никитин (смотрите). Ученик Кольцова, он сумел придать своим «рисовкам крепостной деревни и городской бедноты гораздо большую степень социального протеста. Недостаточная выработанность мировоззрения и ранняя смерть помешали Никитину сомкнуться в своей работе с кругом «Современника». Его и кольцовские традиции нашли себе продолжение в развившейся в 70—80-е годы поэзии выходцев из крестьянства — в первую очередь И. 3. Сурикова (смотрите), его ученика С. Д. Дрож-жина (смотрите) и др.

Картина развития разночинской литературы 60-х годов была бы неполна без указания на радикально настроенных писателей, объединявшихся вокруг журналов «Русское слово» и «Дело». Виднейшим идеологом этой группы был Д. И. Писарев (смотрите), выдающийся русский критик и публицист, популярнейший разрушитель «дворянской эстетики». Писарев и его ближайший сподвижник по «Русскому слову» Варф. Зайцев (смотрите) шли своим путем, несходным с путем «Современника». Они были не фейербахианцами, а последователями вульгарного материализма, они делали ставку не на революционное низвержение существующего строя, а на его преобразование при помощи «культурных» предпринимателей, организаторов народного труда. Если Чернышевский защищал в первую очередь интересы широкой крестьянской массы, то Писарев стремился опереться на трудовую интеллигенцию, на (‘мыслящий пролетариат». Его нигилистическая проповедь отри-цательн го отношения к вопросам эстетики, его ниспровержение культурного наследия прошлого пользовались в 60-е годы большим успехом у той интеллигенции, которая не была втянута в революционное движение и увлекалась ультра“ левыми формулами российского радикализма. «Русское слово» и (<Дело» культивировали в 60-е годы специальную беллетристику (романы А. Шеллера-Михайлова; см. XXIX, 117/19; Бажина-Холодова; см. IV, 428/29, и др., отчасти Д.Л. Мордов-цева; см.) о (критически мыслящих личностях», по своему образу и подобию переделывающих затхлую обывательскую среду. У таких лириков и сатириков, как Д. Д. Минаев (смотрите XI, 667), И. В. Федоров-0 му левский (смотрите XI, 598/99), 77. И. Вейнберг (смотрите) и др., с особой настойчивостью звучали мотивы города, столичных трущоб, интеллигентского труда и прочие Эти темы явственно преобладали над последовательно революционными мотивами Курочкина, Добролюбова, М. Михайлова и др.

Такова была в главных своих разветвлениях разночинная литература 60-х годов. Как ни отличались между собою эти потоки, они были спаяны главным — отрицанием крепостнической, дворянской культуры. Писатели - разночинцы не удовлетворялись той симпатией к лучшим людям помещичьего класса, которая так красноречиво звучала в произведениях Тургенева, Гончарова, Григоровича и др. Они решительно порвали с ограниченностью этой тематики, перенеся центр тяжести на демократические, «плебейские», крестьянские стороны действительности. В своей замечательной и во многом программной статье «Не начало ли переменые» (1861) Чернышевский сурово критиковал писателей - дворян, считавших, что «о народе можно только сожалеть». Сентиментальным ламентациЯм о горестной участи «мужика» Чернышевский противопоставлял трезвую правду: «Будем судить о каждом по человеческой психологии, не дозволяя себе утаивать перед самим собою истины». Не было в 60-е годы такого писателя-разночинца, который бы не решился подписаться под этими словами. Они возвещали рождение нового вида реализма с гораздо более развитыми критическими тенденциями, с гораздо большим проникновением в действительность и неизмеримо большим пониманием перспектив исторического процесса. ,

Опираясь на лучшие традиции классической Р. л. и на передовых писателей Запада, писатели - разночинцы создали вереницу новых жанров. В поэзии их излюбленными формами были пародия, насыщенный иронией куплет, полное гражданского пафоса лирическое стихотворение, песня и поэма, органически вобравшие в себя и творчески переработавшие разнообразные воздействия русского фольклора. Несомненна та огромная помощь, которую разночинцам-поэтам оказали Беранже,- Гейне, Берне и др., а еще больше Пушкин, Лермонтов и Кольцов. В области драматургии разночинские писатели 60-х годов укрепили в русском репертуаре бытовую комедию (Островский), создали бичующую социальную сатиру («Смерть Пазухина» Щедрина). Всего шире была галлерея прозаических жанров. Отвергая устоявшуюся и, по их мнению, чересчур салонную форму семейного и психологического романа, разночинцы тяготели к программному роману (Чернышевский), к очерку, богато насыщенному этнографическим и «местным» содержанием («Нравы Растеряевой улицы», «Под-липовцы» и др.), органически продолжающему фор,му «физиологических очерков» 40-х годов. Огромной популярностью у читателей «шестидесятников» пользовались также и «сатиры в прозе», канонизированные Щедриным. При создании этих жанров писатели-разночинцы опирались на Лермонтова и особенно Гоголя. Из западно-европейских прозаиков на разночинцев особенно сильно влияли Бальзак, Диккенс, В. Гюго и—как это ни парадоксально — Ф. Шпильгаген (в его романе «Один в поле не воин» передовую молодежь особенно увлекал образ Лео, непримиримого борца с затхлой феодальной средой).

г) Литературное движение 70-х годов. В 1866 г. произошло неудачное покушение Каракозова на жизнь Александра II, начавшее собою новую, глубоко ошибочную тактику народнического террора. Революционное движение старого типа в эту пору начало уступать место народничеству, которое поставило перед интеллигенцией задачу поднять крестьянство на борьбу с существующим строем и привести его через патриархальную крестьянскую общину прямым путем к социализму. Русское народничество проявляло себя в публицистике программными для него «Историческими письмами» П. Л. Лаврова, в критике — рядом статей Н. К. Михайловского, П. Н. Ткачева и др. Центромнародничества первого его периода сделались арендованные с 1868 г. Некрасовым «Отечественные Записки», журнал, который занял место закрытого в 1866 году «Современника». Здесь сотрудничали: Г. И. Успенский (смотрите), Н. Е. Каронин-Петропавловский (смотрите XXXII, 109/10), Н. И. Наумов (смотрите XI, 673), Н. Н. Злато-вратский (смотрите), В. М. Гаршин (смотрите),А. Оси-пович-Новодворский (смотрите XI, 680/81, и XXX, 306/08) и др. Журнал этот не был чужд революционно-демократических традиций — его редактировали Некрасов и Щедрин, однако народники в нем занимали количественно преобладающее положение.

Первой отличительной чертой русского народничества Ленин считал «Признание капитализма в России упадком, регрессом. Отсюда стремления и пожелания „задержать“, „остановить“, „прекратить ломку“ капитализмом вековых устоев и тому подобное. реакционные вопли» («От какого наследства мы отказываемсяе», «Соч.л, т. II, 321). Народническая беллетристика периода 70—80-х годов не понимала закономерности русского капитализма, не понимала его исторической прогрессивности по сравнению с крепостничеством. Она на все лады рисовала отрицательные, теневые стороны русского капитализма. Хищничество деревенского кулака отмечал Каронин-Петро павловский (например, в очерке «Братья»), зверскую эксплуатю рабочих заводчиками изображал Наумов (например, в очерке «Еж»). Правдиво отображая эти «существенные стороны» жизни, народническая беллетристика однако отрицала неизбежность этих процессов, утопически надеясь на то, что железная поступь капитала минет Россию. Здесь вступала в силу вторая черта народничества: «Признание самобытности русского экономического строя вообще и крестьянина с его общиной, артелью и тому подобное. в частности Общинное крестьянство рассматривается как нечто высшее, лучшее сравнительно с капитализмом; является идеализация „устоев“» (Ленин, «Соч.», т. II, 321). Народнические беллетристы видели спасение от разоряющего деревню капитализма в общине, в «мирском» хозяйстве, в круговой поруке. «Взял пруток и кажет мне: вишь, говорит, один-то я его и пальцем сломаю, а коли, говорит, метлу возьму, то и топором не сразу разрубишь! Так и вы, говорит, порознь-то каждого из нас объедете, как кому требуется, а коли мы, говорит, таперя купно обчеством, так попотеешь уло-мать-то нас» («Юровая», Ярмарочные сцены Наумова). Идеализация общиныс особой силой выразилась в романе Златовратского «Устои» (1881). Этот народнический беллетрист в полном противоречии с фактами действительности старался показать цементирующее начало общины: «Справедливее мира не сыщешь, его не закупишь, не обойдешь, не обманешь, потому на миру все у каждого каждому видно. Мир никого не обидит напрасно, так как ему самому не надо, строго и чинно блюдет он общее дело и пользу». Утопичность этих надежд на «мир» понимали некоторые народники, которые порою показывали общину, как чисто фискальную организацию, нужную правительству для выколачивания при помощи круговой поруки податей с м жика (см., например, «Рассказы о пустяках» Карон та). Однако, даже те, кто видели реально закрепощающую силу общины, в душе своей верили в то, что, сохранив ее, народ придет в лучшему будущему.

Народнической беллетристике было глубоко свойственно и «игнорирование связи интеллигенции“ и юридико-политических учреждений страны с материальными интересами определенных общественных классов» (Ленин, «Соч.»,т. 11,321). Болезненное осознавание гибели патриархальной деревни под ударами капитализма заставляло народников обращать свои надежды на «критически мыслящую» интеллигенцию, на людей, преданных крестьянству и «жертвенно» борющихся за его права. Эта «внеклассовая» трактовка роли и состава русской интеллигенции нашла себе отражение но множестве произведений народников. Ни Некрасов, ни Щедрин не были народниками, хотя они несомненно сочувствовали героической борьбе лучших представителей этого течения в 70-е годы. Им никогда не был свойственен внеклассовый подход к интеллигенции; они никогда неделали ставку на общину—реакционность ее прекрасно показана Щедриным хотя бы в его «Мелочах жизни»; они прекрасно отдавали себе отчет в исторической прогрессивности реформы 1861 г. при всей ее уродливости и классовой ограниченности (в стихотворении «Свобода» Некрасов писал: «Знаю, на место сетей крепостных люди придумали много иных. Так, но распутать их легче народу. Муза! с надеждой приветствуй свободу!»).

Не был типичным народником и Глеб Успенский, хотя во второй половине своей творческой деятельности он и сблизился с народниками. Делая ставку на «внеклассовую» интеллигенцию, Успенский в то же время видел ее расслоение на два противоположных и глубоко враждебных лагеря. обличая капитализм и временами идеализируя общину, Успенский показывал, что «и сход кривит иногда душой не хуже интеллигентского акционерного собрания, и суд подкуплен, и продается мирской интерес». Проповедуя возвращение крестьянина к патриархальному труду, утверждая над ним «власть земли», Глеб Успенский в то же вре.мя блестяще показал, что «все на стороне хищника». В своем памфлете против «друзей народа» Ленин («Соч.», I, 157/58) привел очень меткие слова из статьи раннего русского марксиста Гурвича: «Народник 70-х г.г. не имел никакого представления о классовом антагонизме внутри самого крестьянства, ограничивая этот антагонизм исключительно отношениями между „эксплуататором“ — кулаком или мироедом — и его жертвой, крестьянином, пропитанным коммунистическим духом. Глеб Успенский одиноко стоял со своим скептицизмом, отвечая иронической улыбкой на общую иллюзию. Со своим превосходным знанием крестьянства и со своим громадным артистическим талантом, проникавшим до самой сути явлений, он не мог не видеть, что индивидуализм сделался основой экономических отношений не только между ростовщиком и должником, но между крестьянами вообще». Бесстрашный художник, умевший признать истину даже тогда, когда она противоречила его собственным симпатиям, Гл. Успенский «совсем незаметно для самого себя пришел к тому, что подписал смертный приговор народничеству и всем,программа,м“ и планам, хотя отчасти с ним связанным» (Плеханов). Критический реализм Успенского высоко поднимал его над уровнем народнической беллетристики и приближал его к революционно-демократической литературе 60-х годов, к Некрасову и Щедрину. Ленин высоко ценил этот критицизм Глеба Успенского, часто пользуясь его образами— «Господина Купона», «бессердечного чистогана», «человека-полти-ны», будочника Мымрецова с его девизом (тащить и не пущать», «четверти лошади» и так далее

Народническая беллетристика восприняла типические особенности демократической беллетристики 60-х годов. Ее привычным и излюбленным жанром оставался очерк с публицистической разработкой темы, этнографическими деталями, деревенской бытопнсыо, слабостью сюжетных сцеплений и прочие.

Очерками и циклом их (см., например, «Власть земли») нс исчерпывалась гал-лерея народнических жанров: существование в народничестве 70-х годов терро

Ристических тенденций (деятельность «Народной воли») вызвало к жизни форму политического романа, идеализирующего одиночек, вступивших на путь нстре4 бления отдельных, якобы, особенно вредных представителей власти (роман «Ан: дрей Кожухов» Степняк а-К равнине кого; см. XXV, 338/41), и близкий к ней жанр пропагандистской повести («Сказ о ко4 пейке» его же). Тот же пафос пронизал собою и поэзию народников — Н. А. МЫ розова (смотрите), В. Н. Фигнер (смотрите), П. Ф) Якубовича (смотрите) и др. 1

Характер ранней народнической беллетристики был целиком обусловлен спецификой народнического реализма. Питавшийся утопическими тенденциями, народнический реализм таил в себе немало, реакционных черт; однако в условиях политической жизни 70-х годов он был прогрессивным, ибо отражал в эту1 пору идеологию борющегося крестьян-1 ства. Там, где народники — часто вразрез со своими симпатиями — рисовали наступление капитализма на патриархальную деревню, распад общины, кризис народнической интеллигенции, они вносили новый и важный вклад в Р. л. Чем дальше развивалось революцион- ное движение 60—70-х годов, тем настойчивее собирала свои силы реакция/ Как указывал Ленин, «пресловутая борьба крепостников и либералов, столь раздутая и разукрашенная нашими либеральны,ми и либерально-народническими историками, была борьбой внутри господствующих классов, большей частьк/ внутри помещиков, борьбой исключительно из-за меры и формы уступок» (’«Соч.», т. XV, 143). В борьбе против революционного движения недавние противники“ объединились; одним из плодов этого объединения явилось антинигилистнческое движение в литературе 60—70-х годов.

Борьбе с «нигилистами» (этот термин употреблялся здесь распространительно как синоним революционера) служил ряд реакционных журналов и между ними особенно «Русский вестник» Каткова (смотрите), с 1862 г. решительно вставшего на путь дворянской реакции. В эту борьбу включились поэты Я. П. Полонский (см.; драматические сцены «Разлад»),

В. А. Сологуб (см.; поэма «Нигилист»), А. К. Толстой (смотрите), П. А. Вяземский (смотрите) и мн. др. В прозе это движение возглавили тургеневские «Отцы и дети» (1862). Роман этот, впрочем, не был свободен от сочувствия ряду черт молодого поколения. Тургенев изобразил Базарова деловитым, несомненно умным, справедливо презирающим «принципы» барского ничегонеделания, и этим объективно отразил рост влияния русских разночинцев. Но признавая Базарова, Тургенев отверг <базаровщпну». Он не случайно наделил своего героя чертами одиночества, пессимизма, неверия в крестьянство, не случайно окружил его одними подонками нигилизма,— все для того, чтобы гибелью Базарова сильнее подчеркнуть право обновленного дворянства на существование. Критики 60-х годов (за исключением одного только Писарева) односторонне, но исторически закономерно восприняли роман «Отцы и дети» как «клевету на молодое поколение».

В своем развитии антинигилистическая литература прошла несколько стадий. Она была сравнительно умеренной в 60-е годы, когда появились романы Тургенева («Дым», а за ним «Новь»), Гончарова («Обрыв»), Лескова («Некуда») и др. Эти писатели считали возможным оттенять идейные убеждения новых людей — Нежданова, Волохова, Райнера и Лизы. Критика «нигилизма» совмещалась у них с критикой старой власти, тупой и реакционной (вспомним красноречивую галлерей реакционных генералов в «Дыме», Сипягииа и Калломей-цева в «Нови», важного губернского чиновника Тычкова в «Обрыве» и др.). Тем и другим они противопоставляли подлинных строителей новой жизни—заволжского «Роберта Овеиа» — Тушина, Соломина, этого революционера на словах и постепеновца на деле. Лишь изредка эти беллетристы касались связей русского нигилизма с национально-революционным движением на окраинах; главное внимание их было отдано стране, «взбаламученной» нигилизмом (роман «Взбаламученное море» Писемского, 1863), и показу драматической отчужденности революционеров от своего народа (этот мотив достиг наивысшей остроты в «Нови» — см. агитацию Нежданова среди крестьян и ее бесславный конец).

Эта наиболее ранняя и вместе с тем наиболее художественная группа антинигилистических романов сменилась в 70-х годах другой. Ее представляли: повесть В. П. Авенариуса (смотрите I, 102, и XI, 609) «Бродящие силы» (1867), роман Всев. В. Крестовского (смотрите XI, 651) «Кровавый пуф» (1874), рассказы А. А. Дьикова-Незлобина (см.XI, 638), романы В. П. Мещерского (смотрите XI, 665/66) и др. Трактовка «нигилизма» у этих авторов существенно меняется: его считают коварной интригой врагов русского государства. В соответствии с этим действие наполняется самыми кровавыми, бьющими на эффект происшествиями — заговорами, грабежами, поджогами, убийствами и так далее

В романах этой поры тяга женщины к эмансипации неуклонно рассматривается как разврат, а все революционное движение объявляется следствием злонамеренной польской интриги.

В 80-е годы антинигилистическая литература окончательно обнаруживает свою сословную ограниченность. Б. М. Маркевич (смотрите XI, 662; романы «Перелом» и «Бездна»), К. Орловский (смотрите Гиловин, XI, 630; «Вне колеи»), В. Г. Авсеенко (смотрите I, 317, и XI, 610) и др. сделали ее отражением идей «дворянского реванша», критики бездеятельной власти, преступно потворствующей расползавшейся крамоле, апологии «последних могикан славного дворянского прошлого». Именно эту, «феодальную» группу антинигилистических произведений имел в виду Ленин, когда он говорил о романах «Русского Вестника» «с описанием благородных предводителей дворянства, благодушных и довольных мужичков, недовольных извергов, негодяев и чудовищ-революцио-неров» («Соч.», т. XVI, 135). Эти тенденции проявились и в близком им по духу историческом романе: Г. П. Данилевский (смотрите) и особенно Е. А. Салиас (смотрите) на примерах далекого прошлого утверждали все ту же «созидающую» роль российского дворянства и его водительство в борьбе с крамолой.

Антинигилистическая литература сознательно защищала интересы господствовавших классов и вследствие этого неверно изображала, а часто и сознательно извращала действительность. С нею вскоре порвали связь Тургенев, Гончаров, Л. Толстой (написавший в 1863 г. резко-тенденциозную комедию «Зараженное семейство», но так и не решившийся ее опубликовать); от нее позднее отошли Писемский и Лесков. Сделавшаяся к половине 70-х годов средоточием бездарностей, оставленная всеми независимыми художниками, антинигилистическая литература вскоре окончательно измельчала.

Среди всех этих «менявших вехи» писателей с особой резкостью вырисовывалась одинокая фигура Салтыкова-Щедрина, последнего, по несгибаемого моги-кана революционной демократии. 13 бесконечно трудной для пего обстановке, лишившись друзей, лишившись своего журнала, Щедрин продолжал борьбу за интересы крестьянства, за права «коняг», задавленных тяжестью эксплоа-тации и произвола. Никогда еще его сатира не была такой беспощадной и разящей. На идеи дворянского реванша Щедрин ответил семейными хрониками «Господа Головлевы» и «Пошехонскаястарина», в которых с предельной беспощадностью вскрыл разложение господствующего класса российской империи. Его «Сказки» изобличали бюрократизм и в особенно уничтожающих красках рисовали трусливый либерализм эпохи. В творчестве Щедрина критический реализм XIX века достиг своей наивысшей силы. Значение Щедрина для истории последующей литературы огромно: от него идет прямая дорога к наиболее обличительным произведениям Чехова, к мятежным и суровым произведениям М. Горького. Образы этого видного «предшественника русской социал-демократии» были недаром высоко оценены Лениным и Сталиным, блестяще использовавшими его творческое наследие для нужд революционной борьбы.

д) Достоевский и Лев Толстой. Особыми путями в Р. л. 60—80-х гг. развивалось творчество Достоевского и Толстого. Эти великие русские писатели приближались к народникам в своем стремлении опереться на правду патриархального мужика, но расходились с ними в своем отношении к революции.

Ф. М. Достоевский (смотрите) начал свою литературную деятельность с романа «Бедные люди», выдержанного в духе сентиментального гуманизма натуральной школы. Его раннее творчество было проникнуто бесспорно демократическими тенденциями, высоко оцененными Белинским и Добролюбовым. Каторга круто изменила путь Достоевского-петрашевца. Она внушила ему убеждение в несокрушимой мощи самодержавия, в оторванности передовой интеллигенции от народной «почвы». С возвращением Достоевского в конце 50-х гг. к литературной деятельности эти тенденции начинают звучать все сильнее. Они проявляются в его литературно-критической полемике с «Современником», в пасквильной повести «Крокодил» и всего сильнее проявляются в «Записках из подполья», резком памфлете на любимейшие идеи утопического социализма, прокламированные Чернышевским в его «Что делатье». Углубляясь в 60-е годы, эти тенденции дадут роман «Преступление и наказание» с его разоблачением бунтаря, осмелившегося во имя будущей гармонии преступить религиозно-нравственные законы, роман «Бесы», беспощадный памфлет на революционно-народническое подполье и всех его легальных пособников. Достоевский конца 70-х годов — это редактор резко консервативного «Дневника писателя» и автор романа «Братья Карамазовы», в котором содержится страстная пропаганда обновленного православия, руководимого идеальным старцем Зосимой. Почти все написанные после каторги произведения Достоевского были, т. о., полны стремления опорочить революционного героя времени, доказать неизбежность для России иных путей. Но, резко критикуя революционное движение, Достоевский в то же время оставался писателем-разночинцем, убежденным защитником «униженных и оскорбленных». Великий художник, он зорко видел пороки собственнического строя, и его трезвый взор художника то и дело прорывался сквозь утопичность его воззрений. Ратуя за «идеального самодержца», «доброго царя», Достоевский с такой настойчивостью выдвигал темы «бунта», что они в последнем счете торжествовали над его субъективными идеалами. Из сострадания к «мелкому человеку» и из понимания Достоевским тех уродств, которые вносит в психику этого человека крепостнический и капиталистический уклады, выросло величайшее мастерство Достоевского в изображении изломов больной человеческой психологии. В творческом методе Достоевского с особой сложностью сочетались романтика и реализм. Он резко противостоял классическому русскому роману и своим презрением к эстетическим тонкостям рассказа, и своей антиусадебной и глубоко урбанистической сюжетикой, и своей композицией, в которой традиции авантюрности причудливо сочетались со страстной публицистикой. Все эти стороны писательского стиля Достоевского и более всего его глубокий и надрывный психологизм отразились на творчестве Гаршина и таких популярных в 80—90-е годы беллетристов, как М. Н. Альбов (смотрите II, 327/29, и XI, 611), К. С. Баранцевич, (смотрите IV, 617/18, и XI, 617), позднее на символистах, Л. Андрееве и ряде писателей послеоктябрьской поры.

Еще отчетливее и ярче критические тенденции выступали в творчестве Л. Н. Толстого. Как и Достоевский, он субъективно стремился к обоснованию союза барина и мужика, и еще более, чем Достоевский, силой художественного гения опрокидывал свои субъективные установки. В его творчестве с огромной силой отразились великие разломы послереформенной эпохи. У Толстого все более усиливается критика «света» (ранняя трилогия), «войны» (Кавказские очерки), буржуазной европейской цивилизации («Люцерн»), барского филантропизма («Утро помещика»). Чем дальше развивалось творчество Толстого, тем более решительной была победа реального содержания его творчества над субъективными помыслами самого художника. Зерно «Войны и мира» — не в религиозно-нравственных исканиях Толстого, не в его фаталистической философии истории, а в гениальном эпическом показе народа, поднявшегося на защиту своей родины. В «Анне Карениной» Толстой стремился возвеличить Левина и Китти, этих строителей здоровой семьи, создателей жизнеспособного хозяйства, и осуждал — в особенности в начале работы над романом — уход Анны из семьи. Но взор художника опрокинул и эти субъективные помыслы романиста, который в конце концов реабилитировал Анну. Уже в «Анне Карениной» Толстой переживал глубокий кризис, который и привел его к разрыву со старой культурой, к проповеди «непротивления злу», к решительной критике искусства господствующих классов («Исповедь», «Что такое искусствое»). С начала 80-х годов Толстой перешел на позиции патриархального крестьянства, усвоил его мировоззрение. Реакционные теории «толстовства» (как нельзя более характерные для этой части крестьянства) не могли притупить все растущего обличительства (ср. критику света, церкви, суда, бюрократии, проституции в «Воскресении», 1899). В творчестве Толстого достигло огромной глубины искусство социально-психологического романа. Он глубоко проник в психику человека, в тайники его подсознательной сферы, в которой он, в отличие от Достоевского, всегда интересовался здоровой, нормальной стороной. Гениальный тайновидец духа и плоти, Толстой вместе стем никогда не замыкался в узких границах психологического метода. «Л. Толстой сумел поставить в своих работах столько великих вопросов, сумел подняться до такой художественной силы, что его произведения заняли одно из первых мест в мировой художественной литературе» (Ленин, «Соч.», т. XIV, стр. 400). Влияние Л. Толстого на Р. л. было огромным: его испытали на себе Чехов, Горький, Куприн, в советскую эпоху — Фадеев, Шолохов.

Под знаком Достоевского и Л. Толстого шел и развивался Н. С. Лесков (смотрите). Начав свой путь с антинигилистических романов («Некуда», «На ножах»), отрицательно принятых критикой, Лесков вскоре сошел с этой дороги тенденциозного творчества. Сферой его наблюдений сделалось духовенство («Соборяне»), купечество, мещанство. Как и Толстой, Лесков сурово критиковал православную обрядность («Мелочи архиерейской жизни»), как и Достоевский, он идеализировал низшее духовенство (образы отца

Евангела и Туберозова). Отграничив себе довольно узкую область бытового анекдота, религиозной легенды и прочие, Лесков достиг в этих жанрах высокого мастерства. Его сказовый орнаментальный язык в сильной мере повлиял на высоко ценившего его М. Горького.

е) Литературное движение 80-х годов характеризовалось прежде всего распадом народнической литературы. Широкий рост капитализма выбивал почву из-под ног народников, всемерно стремившихся опереться на жившие в русском крестьянстве антикапиталистические тенденции. Политическая борьба народников окончилась после убийства Александра II их полным разгромом и политической изоляцией. Растущее рабочее движение в эту пору выдвигает первых марксистов, успешно атакующих народнические утопии. Пора, «когда демократизм и социализм сливались в одно неразрывное, неразъединимое целое (как это было, например, в эпоху Чернышевского)» (Ленин, «Соч.», т. I, стр. 170) —эта пора проходит. Отказавшись от революционной борьбы, народники начинают «пропо-ведывать примирение,соглашение с царским правительством» («Краткий курс истории ВКП(б)», 1940, стр. 16). Народники становятся «легальными», обращаются к либеральной по существу своему практике «малых дел», а их учение вырождается «в пошлый мещанский радикализм» (смотрите Ленин, «Соч.», т. I, стр. 165).

Деградация народничества быстро отразилась в художественной литературе. Одни народники капитулируют перед завоевывающим деревню хищником. Таков путь Н. Н. Златовратского, в своих «Устоях» сделавшего кулака благодетелем односельчан, идеальным работодателем; близкой к Златовратскому дорогой шли П. В. Засодимский (см.; «Хроника села Смурина»), Ф. Д. Нефедов (смотрите XI, 677) и др. Другие, с особой остротой ощущая идейный кризис движения, делаются жертвами мучительных сомнений. Этим путем идут А. Осипович-Новодвор-ский (смотрите XI, 680/81, и XXX, 306/08) и особенно В. М. Гаршин (смотрите).

Начав свое творчество с показа ужасов войны, на которую герой уходит для того, чтобы соединить свою участь с участью народа («Четыре дня»), с апофеоза уходящего в народ художника («Художники»), Гаршин затем разочаровывается в этих идеалах. Пораженный картинами разврата («Надежда Николаевна»), буржуазного хищничества («Встреча»), писатель разочаровывается и в народнической революции, оторванной от масс и чуждой им («Attalea princeps»). Последние произведения — повесть «Сигнал», «Сказание о гордом Аггее»—привели его в лагерь толстовства. Для Гаршина, Осиповича-Новодворского и др. оказалась неприемлемой та широкая форма программного романа или этнографического очерка, в манере которых так любили творить революционно-демократические или народнические беллетристы. Гаршин предпочитает им субъективные формы дневника и мемуара («Четыре дня», «Надежда Николаевна»), психологической, часто психопатологической новеллы («Красный цветок» и прочие). Уже в прозе Гаршина заме»-теп тот поворот к «малым формам», который вскоре закрепят в Р. л. Короленко и Чехов.