> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Реформа перенесла в губернии ряд функций

Реформа перенесла в губернии ряд функций

Реформа перенесла в губернии ряд функций, выполнявшихся ранее центральными учреждениями, и уезд получил свою долю участия в административной жизни. О уездами и губерниями связаны дворянские организации. В уездных и губернских учреждениях -проходило службу немало местных дворян. В большом количестве приезжали,—на высшие места, конечно, особенно в губернский город,—п чиновники из столиц. Для дворян, особенпо с более скромными средствами или даже и для честолюбивых богачей, желавших играть первую роль в провинции вместо того, чтобы быть рядовыми членами столичного общества, губернские и частью уездные города становятся более притягательными, чем раньше, тем более, что изменялись, как уже отмечено, и внешний вид, и благоустройство городов, особенно крупных. Необходимость экономии чем далее, тем больше заставляла дворян воздерживаться, по возможности, от разорительных поездок в столицы искать общества и развлечений, устраивать дола и браки в своих, местных центрах. С другой стороны, и крестьяне, которым приходилось по делам бывать в городе, старались одновременно сбыть в нем свои продукты, на которые теперь — с ростом города —увеличивался спрос, и закупить необходимые товары. И вот, на удовлетворенно потребностей новых обитателей — постоянных, как чиновники, и временных, как жившие по зимам и не служащие дворяне, а также наезжавших крестьян, начинают развертывать производство ремесленники, растет количественно и качественно, завозя новые столичные и европейские товары, торговля. В административных центрах устраивают ярмарки, если их не было раньше. И рядом с ростом экономическим, дажеболее заметно, бросается в глаза рост культурный. Дворянство, задававшее тон жизни в провинции, являлось рассадником новых привычек, удобств и украшений в быту. Новая мебель, европейское платье, употребление чая, кофе, сахара, виноградных вин в большей мере, чем раньше, светская книга, газета проникают в среду городских обывателей, особенно купцов. По признаниям самих дворян, в провинции у купцов можно стало встретить порядочный, отделанный по англицкому вкусу дом». А затем больницы и лекари для гражданского населения, которых не нужно всех подряд представлять себе в виде классической фигуры гоголевского Хр. Ив. Гибнера, несли новое и разлагали старые взгляды. Еще больше давала школа, которую с 1780 гг. более усиленно насаждают в городах. И сама школа (смотрите школьное дело, L, 127/28). с новыми приемами обучения (показом), с новыми предметами (естествознание, начатки истории и прочие), с библиотеками и кабинетами, с торжественными публичными актами и доступными жителям школьными праздниками, сильно ворошила застоявшуюся, однообразную жизнь, давала новые темы для бесед и предлагала новые средства для самообразования тем, кто не проходил ее. Да и в ней самой, особенно в губернских городах, обучались сотни детей и юношей из разных слоев городского населения. Наконец, роль бродильного пачала в провинции должны были играть и насылаемые из столичной учительской семинарии учителя. И их онять-такп было бы неправильно рисовать сплошь в стиле чпновников-учителен николаевской поры, ломавших стулья от восторга перед подвигами Александра Македонского и не дававших учащимся навыков самостоятельной работы мысли. Из учительской среды конца XVIII в вышел ряд составителей толковых описаний местныхгуберний; учителя помогали академикам в сборе естественно-научных коллекций; в их составе знаем сотрудников столичных журналов, как «Философ горы Алаунской»— учитель В. А. .Жуковского; с их участием издавались провинциальные—в эту пору впервые появившиеся—журналы: «Иртыш, превращающийся в Иппокрену» в Тобольске, «Уединенный Пошехонец» в Ярославле, «Урания» в Калуге (уже в начале XIX в.). Вот эти журналы, спектакли, а в иных городах и постоянные театры, обществепные сады и «воксалы» с концертами, кое-где публичные библиотеки и чаще частные довольно значительные собрания, — все это опять-таки было в большой мере новостью 1780-х и 1790-х гг. в губерпскпх центрах. Это оживление в провинции настолько бросалось в глаза, что даже резкий критик губернской реформы Винскпй связывал с нею, с новыми людьми, ей призванными в провинцию, установление «люд-скостп, вежливости и других качеств, свойственных благоустроенным обществам», вместо «грубости и скотства, прежде господствовавших» в Уфе, где он был свидетелем реформы. Это рождение нового, особенно в области культурной, конечно, не обозначало полного вымирания старого, как можно понять Винского. По новым резче подчеркивались «грубость и скотство» старой жизни, и не только в смысле обращения в обществе, о чем только и говорит в сущности Винский. Новые явления все более резко подчеркивали «грубость и скотство» старого общественного строя. Когда, папр., в Н.-Новгороде на акте в училище в 1790 г. преподаватель IY класса Ив. Кужелев с жаром отстаивал в публичной речи право всех на образование, свойственное самой природе человека, когда он по поводу сужения «влияния наук не далее породы, избираемой к правительствам и священнослужениям», восклицал:

«Чем можно лютее наказывать человека, как отнятием у него самого человечествае Какую можно вымыслить замену разумной твари, умертвив самый разуме»; или когда он категорически подчеркивал, что небрежение обучением ведет к «истязанию перед вечным правосудием», что «имеет право требовать каждый гражданин: отдай мяо мое», то, конечно, слушавшие его разночинцы должны были понимать, что оратор отстаивает их равенство с дворянством, что укоры его идут по адресу ие только родителей, которые, жалея отдать в учение детей, «убивают невежеством души» их, но и направлены против тех, кто своих «подданных» вообще не склонны признавать людьми. Официальный конец речи с неизбежным и страхующим оратора восхвалением «благодеяний премудрой и чадолюбивой монархини», которые «возвышают души всех и каждого по мере его дарования и состояния», конечно, не мог затушевать основных мыслей речи. II нельзя было успокоиться на том, что само «состояние» крепостных требует исключения их из числа получающих образование. Оратор прямо указывал, что те, кто «опасались мечтаемой взмор-чивости и неуетройств от просвещенного народа», «не предвидели того ужаса, какой грубости есть сроден». Говорить яснее было бы очень опасно. Но каждому и без того были доступны доводы и выводы оратора. А речь была еще напечатана и потому должна была вызвать отклики не одних только слушателей.

Фальшиво звучали в 1790-х гг. для всех мало-мальски разбиравшихся в обстановке хвалы монархине, ибо в эти годы уже и в словесности, идущей сверху, не слышно было заявлений о заботах возвышать «души всех и каждого». Манифесты этой норы говорили только о победах российского воинства над поляками, турками, шведами.

ЦЕщев 1760-ые гг., под шум «либеральных» и «благожелательных» к подданным заявлений, принимались меры военной подготовки: возобновляли почти совсем развалившийся флот, подтягивали дисциплину в сухопутных и морских воинах, а скоро потом последовали и усиленные рекрутские наборы, поднявшие численность русской армии, несмотря на все кровопролитные войны, до 500.000 бойцов (с 200.000) и флота до 67 (вместо 21) линейных кораблей и до 40 фрегатов (в 1762 г. было 6). С- первых же лет нового царствования было совершенно ясно по крайней мере одно направление военной агрессии. Приехавший на коронацию Екатерины Георгий Конисский {см.), православный еп. белорусский, «именем всого белорусского народа» просил защитить православных подданных Речи Посполитой от притеснений со стороны католицизма. Другой ходатай за православных в Польше—нгум. Леон-товпч прямо указывал и «политическую пользу» от такой заступы: «Российскому нашему государству можно будет на 600 верст самой лучшей и плодороднейшей земли с бесчисленным православным народом перед всем светом праведно и правильно у поляков отобрать». Конечно, российскому дворянству, уже испытывавшему стеснения в хозяйстве, приобрести конфискуемые у польских магнатов «маетности» в Белоруссии вместе с православными подданными было весьма соблазнительно. Кроме того, русские помещики имели еще свои счеты с Польшей. В наказах 1767 г. весьма настойчиво звучит требование добиться от Польши прекращения приема беглых из Р. крепостных. Но заинтересованы были в приобретениях новых территорий на западе и купцы-торговцы и промышленники. При слабости в Белоруссии и польской Украине купеческого капитала, задавленного шляхетскими привилегиями, русскиеторгозцы-«маркитаиты» уже ввозили в пределы Польши кое-какие русские изделия и доставляли оттуда шерсть, сало, поташ и пр., нужное в качестве, сырья русским фабрикам. Уничтоже-1 ние границы должпо было усилить этот оборот. С другой стороны, «торгующим к рижскому порту» русским экспортерам хорошо было известно, какие большие количества леса, поташа, хлеба и прочие доставлялись к Риге по Зап. Двине из пределов Польши. Взять в свои руки эти операции было бы лакомым кусочком для российских купцов. Неудивительно поэтому, что активные меры правительства в отношении Польши встречались одобрением «всей нации» (конечно, влиятельных классов). Мы ужо знаем, что в 1764 г. было обеспечеио в напоре на Речь Посполитую содействие Пруссии. В том же году союзникам удалось посадить на польский престол Станислава Понятовского, орудие в руках Екатерины, и сразу же началась иод предлогом защиты диссидентов (вообще, а не только православных) энергичная дипломатическая работа, переходившая в подходящие моменты в открытые военные операции (смотрите Польша, XXXII, 601 сл.). Результатом трех разделов Польши (1772, 1793 и 1795 гг.) в составе Р. оказались значительная часть западной Украины, Белоруссия, Литва и Курляндия (c.w. XXXII, 602/06), то есть более «600 верст земли», хотя и не всегда «самой плодородной», и масса новых подданных, не только православных, но и католиков и протестантов.

Мы уже видели, что на юге оставалась незавершенной деятельность по захвату степной черноземной полосы. Для прочности сельско-хозяйственной экепдоатации уже занятых пространств и для захвата остальной части степи необходимо было ликвидировать Крым и подчинить связанных с ним ногайцев. Но за Крымом стояла

Турция. Потому войны за юг превращались в военные операции не только против Крыма, но и противсудов. Быстрые и решительные успехи кружили голову, рождали новые захватнические планы и мечты. Уже в

У

Турции. Столкновения с последней Л780-х гг. завязаны прочные связи с

Грузией, куда посылаются и русские отряды, и русские агенты, изучаются пути через Кавказ и закавказские рынки, а в 1796 г., в ответ на напор Персии на Закавказье, началась русско-персидская война (смотрите кавказские войны, XXIII, 37). С другой стороны, составляются проекты изгнания турок из Европы и создания «Греческой имвызывались и другими интересами влиятельных в Р. классов. Для развертывания дворянского хозяйства на юге нужно было обеспечить ему сбыт продуктов в Европу. Тянуть хлеб, сало, кожи, смолу и прочие к балтийским портам уже из курских мест было бесцельно: транспортные расходы, при необходимости сухопутных на довольно большом расстоянии перевозок,шерии» с центром в Константипополепоглощали всю прибыль экспорта., Поэтому для оживления хозяйства даже в уже захваченных местах ну-жеп был выход через Черное море. Свободное плавание по нему и выход в Средиземное море был нужен и вообще русской торговле для отправок в Турцию и страны южной Европы. Таким образом, и здесь счастливо сочетались интересы помещичьего класса и буржуазии. Отсюда ясно, что и войны против «бусурман» с восторгом приветствовались «русским обществом». В двух войнах с Турцией (1768-1774 и 1787—1791) Р. прочно утвердилась в Причерно-морьи от устьев Кубани до Днестра, захватила Крым (1783), из которого значительная часть татар от русских притеснений выселилась в Турцию, освободив места для новых поселенцев (смотрите ниже — войны JP.); одновременно полностью подчинены ногайцы, и ликвидирована не желавшая признавать ничьей власти Запорожская сочь (1775; ем. XX, 528/31). Часть запорожцев поселилась в устьях Кубани, по которой шла теперь, как и по Тереку, прочная военная линия, имевшая целью открыть пути к Кавказу и сдерживать производившиеся ближайшими кавказскими владельцами пабегп. Еще после первой русскотурецкой войны выход в Черное море и свободное плавание по нему были обеспечены для русских торговыхи русским вел. кн. Константином Павловичем в качестве императора.

Кроме этих военных действий с Польшей и Турцией, Р. пришлось еще вести навязанную ей воину со Швецией (смотрите ниже — войны, Р.), которая, воспользовавшись второй русско-турецкой войной и постоянно напряженными отношениями с Польшей, стала добиваться реванша. Решительный отпор, встреченный ей на море и на суше, привел к миру (1790) на условиях довоенных отношений.“ Наконец, замышляли еще «смирить гордость Китая», где предпринимали кое-какие шаги через иезуитов, и вновь возвращались к проектам о торговле с Индией, и в этих целях русских моряков посылали на службу в Индийский океан для изучения условии плавания там.

Общий итог приобретений Екатерины молено приблизительно определить в..3X1.0.000 кв. км территории и 9.000.000 человек об. п. населения. Имея в виду, что численность всего населения Российской империи по V ревизии достигала около 36 млн. человек, нельзя не признать 15вые~прпо-бретения значительными. Но их ценность для господствующих классов не выражается только этими голыми цифрами; для этого нужно учесть те (отмеченные выше) экономические выгоды, которые они несли с собой в настоящем и обещали в будущем.

12.Войны нередко применяются правительствами в качестве средств для отвлечения внимания недовольных подданных в др. сторону, для разрежения сгущенной внутри атмосферы. Именно эти цели были в виду у русской власти во второй половине XVIII в Соответствие военных предприятий интересам дворян и буржуазии и их большие успехи облегчали дости-( жение правительством его намерений/ «Гром победы, раздавайся» — стало лейтмотивом официальной печати и всех продажных или ищущих награды писак и писателей. Торжественные манифесты о войнах и мирах, «реляции» о победах, рескрипты и указы о наградах за подвиги, с одной стороны, бесконечные трескучие оды во славу русского оружия, печатаемые в газетах, журналах и отдельными листками, падпнси к портретам героев, эпитафии в честь погибших на поле брани,— с другой, пышные празднования побед и заключений мира, лубочные картины квасно-патриотического содержания,— с третьей,— все было пущено вход, для того чтобы выдвинуть на первый план военные события, заполнить ими содержание всей духовной жизни образованного общества и народных масс, отравить сознание их и потушить критику действий правительства. А на ряду с этим большое старапие проявлялось, чтобы пресечь распространение опасных или неприятных для власти идей и мнений, погасить очаги, распространяющие их. Сколько сожалели, как стремились заставить забыть манифест о вступлении на престол Екатерины, в котором для большего очернения Петра III опрометчиво дана резкая критика «самовластия, необуздываомого добрыми и человеколюбивыми качествами в государе, владеющем самодержавно», где «наиторжественнеише императорским словом» неосмотрительно было обещано «узаконить такие установления, чтобы каждое государственное место имело свои пределы и законы к соблюдению доброго во всем порядка». Казалось бы, достаточно подчищен был до «выпуска в публику» «Наказ», но его отвлеченные принципы, оставшиеся без применения, могли стать укором власти и послужить источником заразы «вредными умствованиями» для граждан. И вскоре после издания его, учреждениям, куда он был разослан и где должен был играть роль на ряду с законами, предписано ппкому пз служащих и посторонних не давать его «не только для списывания, но ниже для прочтения». Если так опасны мысли, апробированные самой императрицей, то нечего говорить о других писателях. Еще в 1763 г., в разгар «либерализма», был запрещен «Эмнль» Руссо, так как он идет «против закона и доброго нрава». С 1762 г. скрылся с русской сцены «Гамлет» (Шекспира и в переделках), казавшийся, очевидно, опасным намеком на «действо» 1762 г. В 1770-х гг., в годы войн и пугачевщины, гибнутот «независящих обстоятельств» один за другим три сатирических журнала Н. Новикова (смотрите), ярко вскрывавшие неправду и взяточничество в администрации и суде и обличавшие крепостников. В 1780-е годы, казалось, вновь несколько повеяло свободой, когда разрешены «вольные типографии» (янв. 17S3 г.), проведены либеральные меры в отпошенни старообрядцев (1782), когда Екатерина отказалась запретить представления трагедии Николева «Сорепа и Замир», в которой Брюс нашел ряд «опасных» мест (1785). Одиако, в эти же годы грозным окриком остановлены язвительные вопросы прославленного фонвизина сочинителю «Былей и небылиц», то есть самой Екатерине (1783), отданы под надзор московские масоны и особенно издательство Новикова (смотрите XXXI, 575/76), назначено расследование по частисодержания книг, им изданных, и испытание веры его самого (1785), и так далее А затем уж идут только запреты и кары: в 1788 г. Фонвизину не разрешено издавать журнал «Стародум»; в 1789 г. у Новикова отобрана университетская типография и «Московские ведомости»; в 1790 г. к смертной казни приговорен и «милостью» императрицы сослан на 10 лот в далекий Илимск Радищев (смотрите) за свою книгу; в том же году к Шешковскому вызывался певец«Фолицы»—Державин— за переложение псалма 81, уже напечатанное ранее; в 1792 г. разгромлена масонская организация в Москве, и на 15 лет в Шлиссельбург попал Новиков; в том же году публично сожжен «Валим»—трагедия уже умершего к тому времени Княжнина (смотрите), в 1793 г. разбиралось второе дело Еречетова, и так далее французская революция, особенно с момента казни короля невольно внушавшая трепет каждому монарху и заставлявшая дрожать за свою живую и недвижимую собственность и исключительные привилегии дворянство, не могла, в свою очередь, не отозваться, в действиях власти усилением террора. Последние годы правления «вольнолюбивой Фе-лицы» отмечены уже широкообъёмлющим цензурным запретом. В сущности наступила та пора жуткого молчапия печати, которая обычно считается специфической чертой павловского режима.

Конечно, такое давление имело известные результаты: возвращаясь к сатире в «Московском Издании» (1781), Новиков уже не рисковал возобновлять свои речи по крепостному вопросу; присяжный, можно сказать, критик деяний Екатерины, кн. Щербатов (смотрите), оставил свои мысли в виде «неизглаголанных», а свои сочинения — в рукописях. Журналы 1790-х гг. являют картину большой благонамеренностп. С другой стороны, несомненно, крупные военпыеуспехи, к тому же так литературно и художественно обрабатываемые, кружили головы, заставляли сердпа восторженно биться, насаждали «народную гордость» и карамзинскую «любовь к отечеству».

Однако, заставить всех думать по официальным рецептам, только восхищаться правительственной деятельностью и не критиковать ее, смотреть сквозь розовые казенные очки на российскую действительность и не видеть бедности и нищеты, насилий и хищений — правительству не удалось, как не удалось и дворянству одни своп идеи и свои интересы пропагандировать и обосновывать втогдашней литературе и публицистике. Общество русское давно вышло из детского периода; течения мысли, захватывавшие его, были весьма разнообразны; интересы разных классов находили своих защитников в литературном движении, а безграмотная, вдали от блеска столиц и шума городов живущая деревенская масса, пе видевшая внимания к своим нуждам и только вглнужденпая приносить жертвы «на алтарь отечества», эта масса попрежнему в своих сознательных представителях настроена резко против власти и против господ.

Можно привести ряд показателей зрелости русских верхов. Возьмем науку. В пей, правда, нет ни одного работника, который мог бы сравняться и по широте научных интересов и по талантливости в разработке научных проблеме Ломоносовым (ум. в 1767 г.). Но гении вообще появляются но часто, а обычных работников науки становилось все больше. Росла Академия наук, появилась еще «Российская академия», дававшая такие интересные издания, как «Словарь» русского языка. Московский университет обрастал новыми учреждениями, как «Педагогическая семинария», «Собрание университетских питомцев» и др.; в кураторство Хераскова (смотрите) все прочнее входил он в жизнь московского общества, а через питомцев своих оказывал определенное влияние на всю Р. (с.м. XXIX, прил. 376/77). Возможны стали такие научные предприятия, как описание разных районов государства с упором внимания на естественные производительные силы, на быт и нравы разных народностей. II в этих путешествиях 1760-х—1780-х гг. на ряду с нностран-цами-учепымн принимают участие русские — Лепехин, Рычков, Озерец-ковский, Зуев и др. Ведется сложное, требующее большой и тщательной работы астрономическо-геодезическое определение отдельных пунктов, и к 1790-м гг. было определено уже 57 точек, тогда как ни во франции, ни в Германии столь значительного числа еще не было определено. И тут заслуживают внимания работы русских: Исленьева, Иноходцева. Показательны успехи в исторической области, где также рядом с обрусевшими немцами действуют и русские. В это время впервые создается научное архивохранилище (в Москве), в котором, под руководством Г. Миллера (смотрите), уже работает Бантыт-Каменский (смотрите), позже Малиновский. Ставятся издания памятников —и не плохо для своего времени: «Никоновская летопись», выпущенная Академией наук в 1767— 1792 гг. и замененная новым изданием только в начале XX в (а всего в это 30-тилетие издано свыше десятка летописных текстов), башиловское издание «Судебпнка» (1768), «Древняя росс, вивлиофнка» Новикова, сохраняющая ценность в некоторой части еще и доселе. В области научной обработки надобно упомянуть тяжеловесную, но подготовившую труд Карамзина «Российскую историю» Щербатова, очень интересные философскоисторические и критические работы Болтина (ом.). В области искусств можно назвать ряд крупных мастеров и живописцев, и архитекторов, и скульпторов. Русский фарфор, открытыйсамостоятельно в середине XVIII в товарищем Ломоносова по Марбургу и Фрейбергу Виноградовым, дал интереснейшие работы ими. фарфорового завода и частных предприятий. Литература представлена такими крупными фигурами, как Фонвизин, Державин, Радищев, а за ними идут десятки второстепенных, но читаемых не без интереса и теперь, писателей: Абдесимов, Княжнин, Богданович, Новиков, начавшие тогда писать Крылов, Карамзин и ми. др. При этом характерно, что наука и искусства развивались в Р. параллельно тому, что шло в Европе. Так, русские ученые, если и не дали каких-нибудь мирового значения трудов, то стояли во всяком случае на уровне средних ученых Европы. В области искусства показательно, например, что переход от барокко к ампиру совершался в Р. совершенно в те же годы, как и в европейских странах. В литературе также шла параллельно европейской смена направлений и жанров. Свойственный придворно-дворянскому кругу классицизм уже ломался, частью вырождался, а рядом все больше почитателей привлекал сентиментализм; у Радищева же найдем отдельные сценки, прямо предвосхищающие стиль позднейшего реализма. Торжественная ода пропитывалась элементами шутки, даже сатпры (у Державина); ходульная трагедия все больше проникалась темами и подробностями обычной жизпи, но не ой, а жизненной, реалистической (не по форме еще, а по содержанию) комедии и «мещанской драме», связанным с буржуазией, принадлежало первенство в театре. Рядом с длинными элегиями и пасторалями, жившими при дворе и в палатах вельмож, быстротечные темпы впечатлений городской жизни находили себе отражения в тех беглых и выразительных двух- и четырехстншиях, которые позже будут окрещены именем «частушки». Роман и повесть,

2435—hi

все чаще бравшие темы из русской жизни и при том не обязательно из быта верхов и дворянства, но и из жизни «среднего сословия», даже «подлых людей», стали самой распространенной и самой любимой формой прозаической литературы.

Внимание к крестьянству проявляется и иначе. Отойдя па довольно значительное расстояние от до-иет-ровского уклада жизни, дворянство и вообще образованное общество, сравнительно много внимания уделявшее изучению прошлого, посмотрело и на крестьянство как на слой, сохранивший еще немало обломков старины в быту и обиходе. Подчеркнутый патриотизм также подсказывал незнание своего, русского, и усвоение его. Наконец, просто отдельные стороны народной жизни и.народного творчества казались любопытными для людей, привыкших к другой обстановке, к печатной литературе. II вот начинается издание народных сказок, хотя не всегда в их настоящем виде, народные неени включаются в популярные тогда «Песенники» и «Письмовник» (Курганова); XVIII-му веку принадлежит периаи значительная запись былин (сборник Кирши Данилова). Записываются и с подчеркнутостью пускаются в ход пословицы — отрывки «народной мудрости». Чулков издает целый словарь российских «суеверий»— «Абевега». II в литературу проникают черточки народного творчества, замечаются подражания им. Модой становятся русские сарафаны, и при дворе бывают приемы, на которые все приглашенные должны явиться в русском платье. Проявляются— у лучших людей—и симпатии к простому пароду, желание что-то сделать для улучшения его положения. Блеснет порой и мысль о «долге» перед народом. Словом, копится уже ряд элементов, из которых потом построится народничество, как литературно-бытовое направление.

В эти же годы довольно широко захвачено дворянство и отчасти увлечено и купечество новыми течениями мысли, шедшими с Запада. Два типа настроений отмечены двумя терминами—«вольтерьянство» и «масонство», но ими покрываются целые гаммы различных оттенков. II тому, и другому течению свойственны определенно критическое отношение к традиции, к окружающей действительности и в большей или меньшей мере рационализм, признание прав разума рассуждать даже и там, где раньше привычны были вера и сыновнее повиновение отцовским взглядам. В этом отношении и то, и другое течение свидетельствовали о росте заявляющей свои нрава личности. Но были и глубокие различия между этими группами. «Вольтерьянец» — всегда вольнодумец (ср. свободомыслие), прежде всего в области религии, где одни остаются на стадии иронического сомнения, другие открыто проповедуют деизм, третьи доходят и до атеизма. «Вольтерьянец»—скептик и в области морали, причем опять одни только освобождают себя от пут старозаветного уклада, другие проповедуют относительность нравственных понятий, третьи просто считают, что с новой, самой современной точки зрения все позволено. Поэтому вольтерьянец приемлет все радости жизни, он нередко жуир, бонвиван, сластолюбец. Масон (смотрите масоны), настоящий, «нстипиый», наоборот, старается одеть себя броней воздержания, укрощения страстей. Он сторонник обязательной, но рациональной морали, он искатель самосовершенствования; в религии он против вольнодумства, тем более насмешек и отрицания; он обязательно теист и очень часто преданный православный. По и масонстве же — и мистики, ищущие небесного озарения, верящие в соприкосновение с божеством, жаждущие экстаза. Здесь же и искатели чудес природы — «философского камня», превращения в золото обычных веществ, и прочие А на ряду с этим и там, и тут немало просто увлекаемых модой людей, надевающих маску вольтерьянца или вступающих в «ложу», чтобы снискать покровительство сильпых или просто быть «не хуже людей». Нерезко все вольтерьянство выражается в ношении табакерки с портретом Вольтера, в рассказывании скабрезных анекдотов на библейские темы, в огорпшивании простачков иедоуменпо - саркастическими вопросами из области богословия. Известно и немало масонов, искавших в ложе хорошей компании, ходивших на собрании, как в клуб, и заканчивавших вечор сухих и надоевших поучений настоящей попонкой. Но для нас в данной связи важна не эта пакппь, появляющаяся при всяких кипениях, а более серьезные и, как видим, довольно глубокие искания и размышления. Не должно смущать нас и то, что искания оказывались непрочными, что убоявшийся смерти вольнодумец каялся, отрекался и превращался в исступленного православного, а испугавшийся власти масон готов был обличать «тайны» своих бывших собратий. Отступничество, ренегатство также часто сопутствуют всякому новому течению. По все эти теневые стороны не должны закрывать от нас того значительного и нового, что несли с собой в русскую среду эти европейские влияния. Впрочем, разлагая старое, новые течения мысли довольствовались обычно сферами религии, личной морали, частью — политики. Их критическая обостренность останавливалась у порога классовых интересов. И сторонник естественного равенства людей — вольтерьянец, и строитель идеального братства — масон оставались в жизни крепостниками, иногда были и активными защитниками крепостных привилегий дворянства. Едва ли тут пх единомышленниками были вольтерьянцы и масоны купцы.

Так богато и разнообразно проявлялось творчество верхов в сфере духовной культуры. Этого не может быть у младенческого общества; такое разнообразие не по плечу дворянству, а в отдельных частях даже и не связано со вкусами его. Выход на общественную арену буржуазии определенно видптсдэтом творчестве. Она и сама учсЛтвуёт в нем, па ее потребу, в соответствии с ее вкусами и взглядами, работают и деятели не буржуазного происхолсдения, даже не буржуазного настроения сами по себе.

Это особенно заметно, иапр., в сатире того времени. К открытой жизни ее неосмотрительно вызвала власть. Первый специально сатирический журнал «Всякая всячина» вышел в свет (1769) под редакцией секретаря императрицы и при ее личном участии и, в сущности, закулисном руководстве. Вероятно, Екатерина надеялась дать выход накопившемуся недовольству, клапан для которого в виде Комиссии по составлению проекта нового уложепия был уже закрыт в 1768 г., в приемлемой для правительства форме «улыбательной» сатиры, с насмешкой над грешками, с обличением пороков вообще, в отвлеченной проповеди, с возложением ответственности на козлов отпущения: мелких служащих - приказпых, кокеток и модннков-петиметров. Но, используя открываемую для общественного мнения лазейку, литераторы того времени пустили в публику еще 9 вольных журналов, сатира которых далеко не всегда шла в тон официозному органу. Наиболее резко и конкретно и вместе с тем наиболее талантливо в смысле образов и стиля ставили сатиру журналы Новикова (c.w.). И что жее Дворянин по пронсхолсдению, отнюдь не склонный предавать интересов своего класса, мшпеныо своей острой насмешки, язвнтельпых сарказмов берет именно дворян: дворянских ие-

2436-ш“

тиметров—«поросят», возвращающихся из-за границы «настоящими свиньями», дворянок—модниц и развратниц, «продающих совесть» дворян-судей, берущих взятки дворян-администра-торов и так далее «Мещанство» осталось вне обстрела, а крестьяне с здравой смекалкой, с неразвращенными правами еще часто противопоставляются, как пример или как антитеза, «благородному» сословию. И тут дело не в том, чтобы Новиков и его сотрудники не знали жизни купечества или быта крестьян; они именно стремились «исправлять» нравы дворянства. II дворянин оказывался объектом насмешки, даже издевательства, уничижающих «соль земли» в глазах буржуазии: ведь Новиков хорошо знал, что расходились тогда больше всего книги, пришедшиеся по вкусу «мещанству». А его журналы имели читателей больше Bf’ex других: «Живописец», напрвм., за 30 лет был издан 5 раз— явление очень редкое для книг того времени. Точно то же можно сказать и по поводу обличения крепостничества. Новиков не против крепостного права, как такового; оп сам не толыю не освободил своих крестьян, но еще вдобавок к родовому селу купил «благоприобретенное». Он обличает бесчеловечность крепостников и вместе их близорукость, показывая на отдельных примерах, как против самих господ обращается разорение их подданных. И все же его яркие картины жестокости, жадности и прочие дворян в отношении крестьян были водой на мельницу буржуазного отношения к крепостничеству; только буржуазия должна была делать из данных Новикова иные выводы, чем думали сами обличители. И блестящим по отделке комедиям Фонвизина с особым чувством должны были рукоплескать в театре разночишше зрители; в их глазах Бригадирши и Иванушки, Недоросли и госпожи Простаковы были но уродами в дворянской семье, ажизненными и широко распространенными типами дворянства. Опять-таки и Фонвизин не взял темы своих пьес из быта купечества, ремесленников или крестьян.

Еще примеры из других областей. Мы уже видели, что фонвизин устами аббата Куайе обращался к дворянству с лозунгом «обогащайтесь!» и рекомендовал занятия, которые должны были превратить дворянина в буржуа. Новиков, предпринимая в 1783 г. издание «Прибавлений к Московским Ведомостям», прямо в объявлении писал, что имеет в виду принести «пользу» купечеству сообщением данных «о всех продуктах и товарах, в каких местах можно получить их в большем количестве и с большими выгодами».И действительно, вопросам торговли журнал—после педагогики— уделял наибольшее внимание; а специально для дворян журнал ничего не обещал и ничего не давал.

Эти примеры достаточно показывают, как оценивали тогда в литературе значенпо буржуазии. Можно сказать, что слова Куайе— «коммерция есть душа государства», «купечество не только есть жизнь народов, но и здравие государства», «тогда как в дворянстве много болезней», — выражали вполне определенное течение в дворянской среде Р. Тем более, конечно, эта оценка соответствовала самооценке верхов русской буржуазии. А Чулков, разночинец, придворный лакей, потом актер, своей многотомной и тяжеловесной «Историей российской коммерции», куда он включил и историю мануфактур, воздвиг монументальный, хотя и неуклюжий, памятник русскому купечеству. Ничего подобного по адресу дворянства мы ие имеем: все «труды» о нем ограничивались одними родословными, где,лаже о «подвигах» дворянства, о которых так любили распространяться дворянские адвокаты, почти не было речи.

Идеи буржуазного характера наиболее определенно и полно выразил Радищев (с.ч.), который стоит на позиции равноправия всех граждан и смеется над дворяпскимп родословными, который высказывается против самодержавия и источником права и закона выдвигает народную волю (волю всех), который требует ликвидации крепостного права и выдвигает против крепостничества доводы не только морального, но и экономического порядка (малопроизводительность труда крепостных). На случай «закоснения» помещиков он, «зря сквозь целое столетие», предсказывает революцию, двигателем которой будут разбившие свои оковы рабы. Радищев дает в своей книге и цельное повое мировоззрение, все основные пункты которого (кроме уже указанных — материализм, атеизм или деизм) прямо противоречат старой системе идеологии и старому порядку. По нельзя сказать, чтобы Радищев был последователен во всем до конца: например, характерным для дворянской, а не буржуазной точки зрения является его взгляд на развращающее действие города, и отсюда—возражение против отхожих промыслов; едва ли буржуазной нужно назвать его идеализацию крестьянства. С другой стороны, именно он дал сатирическую сценку из жизни купечества, он восстает против прибытков купеческих, он напоминает о поте рабов, создавших предметы торговли. В нем, так. обр., есть черты” будущего, он не только в вопросе о революции «зрел вперед», если и но па столетие, то на несколько десятилетий.

Наиболее ярким и талантливым защитником дворянских прав был кн. М. М. Щербатов (смотрите), отстаивавший политическое господе!во аристократии и полноту прав дворянства на землю и подданных. Но прельщаемый выгодами, которые дают купцам коммерция и промышленность, он, поправивший свои дела только при помощи щедрой подачки из казны, усиленно отстаивал обеспечение за дворянами монополии на переработку «земных произращений» и торговлю ими, то есть сам толкал дворянство па буржуазную стезю. С другой стороны, очевидно уступая силе, которую тогда представляла буржуазия, даже в своем утопическом «Офирском» государстве он допускал в департамент«домостроительства» 15 депутатов от купечества, то есть вынужден был нарушить чистоту дворянского властвования. Так сказалось значение буря;уазии даже у самого упорного защитника всех преимуществ дворян.

Если даже в теориях, допускающих свободу мысли, мы встречаем такие отступления от основных позиций, то еще сложнее были отношения в жпзпи. Здесь столкновения классовых интересов в начале занимающего нас периода ярко сказались в депутатских наказах 1767 г. и в прениях на заседаниях Комиссии. И перед вами не только вскрывается борьба дворянства с буржуазией, не только имеют место антидворянские выступления дворян же, не только намечаются компромиссы между этими классами, но и развертываются столкновения внутри этих классов между разными группами. Мы уже отмечали решительные заявления со стороны «столбового» (наследственного) дворянства против дослужившихся до дворянского звания. Параллельно мы видим и борьбу торговой буржуазии против промышленной, городской—против сельской. Для конца ХУ III в весь сложный переплет отношений и борьбу на разные фронты хорошо можно наблюдать в новых учреждениях, в которых то рядом сидели и пытались обезвредить противников или столковаться с ними представители разных общественных групп; то, наоборот, каждая из них в своей организации старалась возможно более благоирпятную обстановку создать для себя и ослабить в меру своих сил позиции противника.

Борьба между помещиками и купцами в основном велась за то, какую долю «прибытка» извлекут те или другие из основного производящего слоя — крестьянства. Само оно меньше всего заявило о своих требованиях в публицистике или художественной литературе. По старине у него преобладало формулирование своих взглядов в форме религиозной. При чем летаргия официальной церкви, где к тому же и руководство принадлежало не крестьянам, заставляет искать выражений их пастроений вне господствующей организации. В старообрядчестве, по мере того как в старых согласиях его — поповщине, поморском, федосеевском—все больше верховодили купцы, шедшие на мир с властью, все более отслаивались влево согласия более крестьянские по составу и руководству. Кроме разных групп нетовщины, о которой приходилось говорить раньше, и небольшой группы пастуховщины, оставшейся с эпохи измены Быта на старых его позициях отрицания мира и «антихристовой» власти, особенно симптоматичным для этого момента и быстро разраставшимся было новое (с 1770-х гг.) согласие странников, или бегунов. Решительный отказ от мира находил себе выражение в непрерывном странст-ве «Христа ради» в дебрях лесных без денег, без паспортов, на которых антихристова печать, конечно без брака и прочие Понятно, что такую позицию могли занять совсем отрешившиеся от земных связей разные беглые— солдаты и рекруш, помещичьи крестьяне и рабочие. И сразу же, чтобы оставить средства спасения и оседло живущим, пришлось идти на компромисс путем легализации, так сказать, «жиловых»(смотрите бегуны,VII, 299, и старообрядчество, XLI, ч. 4, 383). В сектантстве, после того как С.

Уклеин увлек от духоборства в сторону библии часть иекателой «духовной» веры и создал учение молокан (с.и.), совершенно приемлемое и для буржуазии, духоборство с отрицанием православной церкви и государства осталось прибежищем для части лево настроенных земледельцев. Народившееся в недрах христокщины (хлыстовщины) на почве полного разочарования в безрадостной жизни земной скопчество, проповедуемое беглыми крестьянами (смотрите скопцы, XXXIX, 271/74), довольно скоро оказалось орудием в руках купечества и роли в развитии специально крестьянской идеологии не сыграло.

Борьба между эксплоататорами и эксплоатируемыми—явление постоянное, но обострение столкновений внутри эксплоататорской массы обычно сопутствует неблагополучию в стране, ухудшению возможностей жить за чужой счет. И действительно, в Р. этой поры ощущались разнообразные хозяйственные затруднения.

Обычно говорят о финансовом кризисе. Войны и напряженная дипломатическая игра, поддерживаемая боевой готовностью («вооруженный нейтралитет»;.), требовали больших расходов. Казна, пустовавшая при Елизавете, не наполнилась и при Екатерине. И сейчас .же, с началом первых военных операций, пришлось увеличивать обложение— и не только крестьян, ной промышленности. Вскоре, в 1769 г., Р., но примеру европейских государств, перешла к выпуску бумажных денег (смотрите I V,84/85). Сравнительно небольшое количество их и крупные купюры ассигнаций (самая мелкая в 25 руб.) вначале но только не несли с собой осложнений, но даже оказывались удачным облегчением депежпого оборота: перевозить более или менее крупные суммы в тогдашней тяжеловесной медной монете (из пуда меди били всего 16 руб), было весьма нелегко, серебра в обращении было немпого, золотая монетабыла редкостью. Но легкость платать дыры с помощью печатного станка новела к быстрому росту количества ассигнаций, которые выпускались в 1780-х гг. и в 10 и в 5 руб. В 1787 г. в обращении было уже на 100 млн. ассигнаций, а в 1796 г. более чем на полтораста млн. Между тем в 1764 г. всего в обращении считалось денежных знаков на 80 млн. рублей серебром и медью. Получился излишек денег. Серебро исчезало. Р. перешла к бумажному обращению. По излишек ассигнаций, не обеспеченных запасами золота и серебра, давил на рынок, курс бумажного рубля стал с 1786 г. неуклонно падать и в 1794 г. спустился до 687 кои. на серебро. Начавшийся еще ранее рост цен при наводнении страны бумажками пошел более быстрым темпом. Правительство пробовало для казны иарировать это новым повышением оброков и подушной, в 1790-х гг.—снова повышением сборов с промышленности, попыткой часть подушной брать с населения натурой (хлебом; указ 1794 г.), снятием с государственного бюджета служащих в городовых магистратах (указ 13 дек. 1787 г.), остановкой части казенного сгроигельства (указ 20 окт. 1787 г.) и так далее Но это новое обложение, эти меры экономии не могли покрывать громадных военных расходов. M, дав торжественное обещание в манифесте 28 июня 1786 г. не выпускать ассигнаций свыше 100 млн. руб., правительство прибавило к этому еще 57 млн Так создавалось расстройство денежного обращепня, от которого страдала не одпа казна, но и граждане; терпели не одни крестьяне, но и дворяне, и купечество, за интересы которых велись вызвавшие бумажный поток войны.

Бумажный рубль с падающим курсом не годился, копечно, для международных расчетов. Из Р. стало уплывать в Европу золото и серебро. Вексельный курс оказывался крайне неблагоприятным для русского государства. Правительство связывало это с тайным ввозом иностранных товаров и указом 10 мая 1788 г. «к отвращению унижения вексельного курса» усиливало надзор ио границам, предписывало решительную борьбу с контрабандой. Пошатпулся и баланс внешнего торгового оборота в сторону, неблагоприятную для Р. Еще в 1789 г. перевес вывоза над ввозом дал стране 9’/ млн. руб.; в 1790 г. он снизился до 1/а млн ! а в 1791 г. уже ввоз стоил дороже вывоза на те же полтора миллиона рублей. При недостатке собственных благородных металлов это грозпло еще большими осложнениями ио части курса рубля и вексельного курса за границу. Правительство поспешило усилением таможенного обложения (тариф 1793 г.) сократить приток иностранных товаров и повысить сбор золота и серебра. Созванная в апр. 1793 г. комиссия купцов, русских и иностранных, причины понижения курсавидела все в отношениях внешней торговли: связывала это с «неустройством» во франции, вызвавшим в Европе ряд банкротств, но затруднения в Р. начались, как мы видели, еще до французской революции; указывала на «бывшее пресечение торга с китайцами», но он играл относительно очень малую рольврусском внешнем обороте; осуждала непомерную роскошь русских верхов и рекомендовала запретить ввоз предметов роскоши, но, конечно, дело было пе столько в росте привоза, сколько в падении вывоза. Так, наир., экспорт ржи и пшеницы за 1790— 1792 гг. сократился вдвое против 1778—1780 гг.;еильпо снизились поставки в Европу пакли и растительных масел, смолы, воска, ворванв; очень показательным было заметное уменьшение вывоза парусины (с 60.000 кусков до 46.000) и юфти (выделанной кожи), которой вместо 140.000 и. продано только 112.000. В тех же статьях экспорта, где от 1778—1780 к 1790— 1792 годам замечается рост, яри соноставлении с более ранними или более поздними годами устанавливается почти всюду явное снижение темпов прироста, иногда цифры почтя стационарны, между тем на протяженип 1780-х гг. были освоены новые территории, влилось новое населенно, так что небольшой абсолютный прирост на протяжении 12 лет должен расцениваться как относительное снижение.

Но как раз в то время, когда заседала купеческая комиссия, дело уже повернулось в благоприятную для Р. сторону.С началом войн против революционной франции (1792) быстро вырос спрос на русское железо, парусину, лес, смолу, хлеб и прочие Средний баланс за 1793—179 5 гг. бы и уже с превышением в пользу Р. почти в 157а млн. рублей. По курс бумажного рубля и к 1796 г. далеко не дошел до паритета: ассигнационный рубль стоил на серебро 79 коп.

Указывая причины падения курса в моментах внешнеполитических и внешнеторговых, в качестве мер для поднятия его купцы рекомендовали, между прочим, «разрешение выпуска хлеба» и «’восстановление упадших мануфактур и фабрик». Последнее показание авторитетных в этом вопросе людей для нас особенно интересно. Повидимому, кризис финансовый сочетался и с острым моментом хозяйственным, затруднения в области сбыта за границу сопровождались и снижением спроса на внутреннем рынке.

За отсутствием общих по Р. цифр мы не можем привести безусловных показателен положения промышленности в 1780—1790-е годы; обычно фигурирующие данные за 1796 г. мало надежны и не убедительны уже потому, что не сопоставимы с цифрами 1775 г.: последпие включают только «указные» мануфактуры, помимо которых существовали и предприятия (в громадной части болео мелкие), не искавшие выгод и преимуществ официально разрешенных фабрик и заводов; в цифрах 1796 г. явным образом фигурируют и те, и другие. По но отдельным отраслям производства можно привести показательные примеры. Возьмем черную металлургию—крупнейшую отрасль промышленности в Р. XVIII в В главпом районе ее, на Урале, за последние 25 лет интересующего нас периода появилось всего 13 новых доменных заводов и две добавочных домны на предприятиях, уже действовавших ранее. Но и при отсутствии общих точных данных два новых завода выстроены вместо двух угасших. Прирост очень незначительный по сравнению с предыдущей четвертью века, когда начали работать около полусотни новых доменных заводов. Интересно при этом, что 12 заводов (из них два на смену переставшим работать) выстроены в 1786 — 1789 гг., когда строительство стимулировалось— частью с некоторым запозданием — усилением спроса на железо в связи с англо-американской (1775 — 1783) и второй русско-турецкой (1787—1791) войнами. В этот же период гл. обр. заботились и об увеличении использования имеющихся домн стройкой—для перековки их чугуна — новых молотовых заводов: в 1777 —1784 гг. их появилось 9. Позже прибавилось два в 1791 г., а два, выстроенные в 1794-м, дождались пуска только в 1798-м. Можно подумать, что этот пример говорит только о колебаниях спроса на железо пз-за границы и со стороны государства в зависимости отпоенных операций и потому не годится для характеристики внутреннего рыночного спроса. Тогда возьмем группу заводов к востоку от Уральского хребта. В этом районе в занимающую пас четверть века появилось 5 новых доменных заводов, причем онистанились все дальше вглубь Сибири,то естьс явным расчетом навыпуск железа для быстро выраставшего там населения. И вот характерно, что даты строительства четырех из этих заводов лежат в пределах 1773—1780 гг.

Пятый строился в 1789—1790 гг., него вторая домна так и осталась незаконченной: очевидно,уже почувствовалось насыщение рынка железом. Можетбыть только сибирскогое Ближайший же к Уралу с запада вятский район металлургии говорит, что тоже явление наблюдалось и в европейской части государства. Заводы этого районам, обр., в противоположность западному и южному Уралу, обслуживали внутренний рынок. Здесь довольно оживленное строительство развернулось в 1760-х и первой половине 1770-х гг.,когдапояви-лось 5 новых доменных заводов; шестой зато построен только в 1786 г. и то сразу попал в консервацию и пущен в действие только в разгар русско-турецкой воины — в 1788 г. А дальше не только до 1796 г., но даже до 1806 г. ни одной новой домны в этом районе пе строят. Наоборот, в промежуток между 1775 и 1796 гг. пять доменных заводов перестали выпускать чугун. Таким образом, весь прирост здесь уже за 35 лет выражается всего единицей. В пределах старейшего района доменного производства в Р. — тульского — после 1763 г. ие поставлено в XVIII в ни одного нового завода. В калужском, где в промежуток 1762—1785 гг. угасло 3 завода, при строительство одного завода в 1766 г. и двух в период второй .русско-турецкой войны — металлургия только осталась на уровне до 1762 г. Строительство новых заводов на нижней Оке идет совершенно параллельно требованиям во время войн и, значит, отражает не требования обычного потребителя. Наоборот, работавшие на него небольшие частные заводы на Волге (три — в Буинск. у., около Малы ковки-Вольска и в пределах позд-нойшего Камышинск. у.) все погибли еще к 1770 г., а такие жо заводы в Онежском крае в пределах 1770-х гг. замолкли всо до одного. Теперь уже общий вывод о какой то стабилизации спроса на железо со стороны русского частного потребителя, особенно с

1770-х годов, становится, думается, обоснованным.

Определеннее кризис производства вскрывается данными по выплавке меди. Медь почти совсем не шла за границу. Главным ее потребителем были монетные дворы, и около трети, потом более, шло па внутренний рынок. И вот за последние 25 лет не появилось ни одного частного нового медеплавильного завода, и, наоборот, свыше десятка старых прекратили свою работу. Место их продукции на рынке не заняла и привозная медь; не усилилась, сколько можем судить, и выалав-ка продолжавших действовать предприятий. Очевидно, и здесь нужно констатировать достижение промышленностью определенного предела и крушение всего того, что оказалось за пределами этого лимита.

Можно указать еще,что в однойпз самых новых отраслей промышленности— в хлопчато-бумажной—при всей отрывочности данных также заметны признаки неблагополучия. Так, три новых предприятия, возникших в Воронеже и Вологде в 1770-х гг., исчезают к концу века; в Казанской губернии на протяжении десятилетия 1786 —1796 гг. положение остается стабильным, ивообще в государстве заметный прирост хлопко-ткацких и ситце-набивных мануфактур начинается только в самом конце XVIII в.

Полотняная промышлепость, развертывавшаяся под «золотым дождем» военных требовании, русских и заграничных, в мирные годы не работала во всю мощность. II едва ли случайно, что среди отметок о датах создания мануфактур в ведомостях 1797—1803 гг. совсем не встречаются годы 1786—1796.

По этим данным можно, кажется, сделать вывод, что военные обстоятельства, стимулировавшие рост определенных отраслей промышленности (железо, иарусина и вообще полотно), потом оказывались причиной тяжелых затруднений для создавшихся и развертывавшихся предприятий. Однако, и в отраслях, работавших па мирного потребителя, 1780-0 и 1790-е годы -были периодом неблагополучным.

В общей форме о депрессии в промышленности в эти годы, кроме приведенных слов купеческих экспертов об «упадшпх мануфактурах и фабриках», говорят и данные об отходе населения на заработки. По Галицкому иКологривскому уу. Костромской губернии, откуда наблюдался значительный отход (до 10у„ мужск. населения) промышленного и промыслового характера, мы видим от 1786 к 1796 г. падение чнславзятыхпаспортов с 6.000 доб.ООО (кругло). По Пермской губернии, отход из которой носил ту же окраску, сплошные цифры за 1782—1802 гг.позволяют видеть, что от максимума взятых паспортов в 1782 г.— 13.757—наблюдается падение до 5.455 (1787); затем новый подъем, достигающий в 1791 г. 10.650 паспортов, и после 1793 г. новое падение, доходящее в 1797 г. до минимума завесь период — 5.382 документа; свыше 10.000 паспортов начинают вновь выбирать уже в XIX в.

Эти данные об отходе говорят о сокращении работ не только в мануфактурной промышленности, но и в более мелких ее формах и в разных промыслах.

Ожидать от XVIII в точных статистических показателей о положении сельского хозяйства не приходится; необходимо довольствоваться иными данными, хотя бы и косвенными. Возьмем Бирючский уезд, откуда по «недостаточности» земли жители уходили на сельские работы в соседние уезды той лее Воронежской губернии, «а наипаче в донские станицы», где при изобилии земель ощущалась нужда в рабочих руках, особенно в годы, когда казаки отвлекались на слуясбу. Эта работа на Дону, где травы и хлеба поспевают ранее, не мешала отходившим вести и собственное хозяйство. II вот, количество паспортов, взятых сельскимижителями Бпрючского у., с 887 в 1780 г. поднимается до 1.600 в 1781 и 1782 гг. и до 2.500 в 1784-м г.; далее, в пределах до 1788 г. число уходящих с паспортами стояло на уровне до 2.300, а затем — это в годы русско-турецкой войны, когда казаки принимают участие в войне — начинается падение: 1.600, менее 750 (в 1790 г.), 1.031; к 1794 г. вновь доходит почти до 2.000, а далее, хотя в наших данных с 1796 г. фигурируют уже и показания о купечестве, резкое падение до 569 в 1797 г.; 2.000 и более паспортов берут уже только С 1799 г. (максимум—2.498—в 1802 г.). Я нарочно беру здесь мирные и военные годы, годы закрытия для нашей торговли Черного моря и годы свободного плавания, годы урожаев и голы неурожаев. M, как видно, вне всякой зависимости от обстановки внешней торговли и наличия или отсутствия на Допу казаков стоят цифры отхода из Бпрючского у.; неблагоприятные в сельско-хозяйственном отношении годы повышали число отходчиков сравнительно очень немного. Очевидно, мы имеем с 1789 г. сокращение спроса на сельско-хозянствепных рабочих в новых земледельческих районах юга. К сожалению, мы не можем привести таких же данных по другим районам Р. По для центрального показательно громадное в сравнении е другими районами предложение деревень: очевидно, сельское хозяйство здесь оказывалось относительно мало доходным. Общим местом в дворянской переписке к концу XVIII в становятся жалобы на «упадок земледелия» в связи с уходом крепостных в города па заработки, с малою тогда уже выяснившеюся производительностью подневольного труда.

Конечно, при громадности территории тогдашней Р., при различных укладах жизни в разных местах, затруднения в отдельных районах и в разных сферах хозяйственной жизни могли возникать не одновременно, протекатьне совершенно тождественно, с временными улучшениями положения за счет тех или других местных, а иногда и общих условий. Недостаточная изученность экономики XVIII в., подчас отсутствие необходимых данных не позволяют с полною категоричностью вычерчивать кривые хода этого болезненного процесса и устанавливать полностью его причины. Но приведенные примеры заставляют думать, что затруднения стали ощущаться примерно с середины 1780-х годов. Связывать их надо, как кажется, с тяжелым положением массы населения, с противоречиями крепостного строя.

В положении рабов находилась, по данным пятой ревизии (1794—1796), половина населения империи. Их обнищание снимало их с рынка, как потребителей; их убогое хозяйственное вооружение и полная незаинтересованность в результатах делали при-митнвно-непроизводительным хозяйство помещика. Путы крепостного права не позволяли развернуться как следует производительным силам населения, часто сковывали энергию особенно предпримчивых и тем лишали народное хозяйство двигателей и работников. Войны, одною из целой которых было дать дворянству новые земли, стоили Р. черезвычайно дорого. За 35 лет царствования Екатерины только рекрутами, не считан иррегулярцых казачьих войск, было изъято около полутора миллиона человек и при том в лучшем рабочем возрасте, и это при общей массе мужского населения (включая и стариков, и детей) менее 20 млн. Большая часть взятых в армию погибала от пуль, штыков и — больше всего—от эпидемий; немногие возвращались инвалидами или беспомощными стариками, требовавшими сторонних забот. Кроме жертв жизнями многих тысяч людей, войны требовали на миллионы рублей разных продуктов, лошадей, человеческого труда. И разрешив дворянскую задачу,дав желанныйпомещикам чернозем и именья польских панов,победы русских войск привели к приостановке технического развития в сельском хозяйстве: задачу об избыточном при данном уровне хозяйства населении в отдельных районах страны стали решать теперь не переходом па высшую ступень хозяйства, а переселением лишних крестьян на новые места; и в старых центрах продолжало жить трехполье с крестьянской сохой, а в новых местах при обилии земель даже возвращались к переложной системе.

Широкое предложение труда крепостных из-под палки барских требований создавало низкую заработную плату всех рабочих на фабриках и заводах. Дешевизна труда, поражавшая иностранцев, отодвигала на задний план вопросы технического прогресса впромышленности,иР.,ещев 1760-хгг. стоявшая примерно на уровне Европы (без Англии) в области техники, стала определенно отставать от нее к концу века.

Дворянские привилегии становились для их обладателей источником хозяйственных неприятностей. Монополия на владение населенными имениями лишала дворян-продавцов других покупателей деревень, и при возраставшем предложении спрос оставался небольшим, если не падал. При общем росте цен, цены на живой товар росли менее быстро, чем многие другие. С другой стороны, бесплатный труд крестьян отбивал у помещика еще в большей мере, чем дешевый у фабриканта, охоту думать об усовершенствованиях; большое количество рабочих рук, находившихся в полном распоряжении барина, соблазняло его, при затруднениях с деньгами, все шире ставить обеспечение своих потребностей внутри своего хозяйства, вплоть до ковров, изящной мебели, даже музыки, театра и прочие А натурализация помещичьего хозяйства, не могшая стать, конечно, совершенпо полпой, подрезывала промышленность и вела к новым осложнениям.

Создавался запутанный клубок затруднений и в области народного хозяйства вообще, и в пределах хозяйства господствующего класса в частности. Между тем в правительстве наступил период бездеятельности. Не только иссякли широкие планы о «блаженстве» всех подданных, о радикальной перестройке законодательства; не под силу оказывается или не интересует очень нужная в ту пору простая кодификация действующего права, приведение в систему накопившихся после Соборного Уложения узаконений. Измельчали и государственные люди, привлекаемые к делам внутреннего правления. II обыватель плохо верит даже военным героям, о подвигах которых столько трубят и пресса, и поэты. Кто-то в разгар русско-шведской войны пишет приятелю из Петербурга о страхе столичного населения по поводу возможного, как ему казалось, появления вражеского флота у самой Невы; даже после того как шведы были заперты русскими судами,он еще считает «дерзновенной» надежду русских адмиралов «принудить к сдаче» врага, «когда обессилеет»; победу на суше у Саволаксаон объясняет только «иомощию бога, на которого единого надежда, а министры наши—ох!». Более близко знакомый с делами любимый внук Екатерины, предназначаемый ей в наследники, в письме к своему воспитателю Лагарпу дает развернутую и уничтожающую критику положения дел в 1796 г.: «В наших делах господствует неимоверный беспорядок, грабят со всех сторон, все части управляются дурно, порядок, кажется, изгнан отовсюду». И правящую среду он рисует более резко и совсем безнадежно: «Я всякий раз страдаю, когда должен явиться на придворную сцену, и кровь портится во мне при виде низостей, совершаемых другими на каждом шагу для получения внешних отличий». Молодой человек, конечно, несколько кокетничал, позировал перед твердым республиканцем своими благородными чувствами. Но и другие дают аналогичные картины состояния правительства. Такое— оио не годилось для того, чтобы разрешать трудную задачу: вывести страну из затяясиых затруднении. За это дело с свежими силами взялось, правительство Павла.

13. В недавнем еще прошлом принято было всю историю правления Павла (1796 — 1801; см. XXX, 758/68) сводить к необдуманным, странным или даже нелепым мерам душевно-больного императора или смотреть на эти годы, как на время прохождения «какого-то шквала, который налетел извне, все спутал, все переворотил временно вверх дном, но не мог падолго-прервать или глубоко изменить естественный ход совершающегося процесса» (Корнилов). Особенно странно, что это писалось уже после того, как М. II. Покровским была показана внутренняя связь релснмов Екатерины и Павла. Правда, надо признать, что сам Навел подчеркнутой оппозицией матери, демонстративной отменой многих ее мероприятий, с одной стороны, и его преемник первым же публичным заявлением, что он будет править «по законам и посердцу бабки своей Екатерины Великой»,— с другой, невольно внушали мысль, что промежуток между 1796-ми lfcOl-м г. был каким-то историческим недоразумением. Однако, за словесностью официальных высказываний, за проявлениями личного темперамента надо подметить непрерывный ход исторического процесса.

Если уже при Екатерине пытались мерами административного воздействия лечить болезни народно-хозяйственного организма, то Павлу и его друзьям из гатчинских казарм с их духовным горизонтом армейских служак и вовсе должно было казаться, что во всем виновато расстройстводел управления и что для исцеления необходимо подтянуть дисциплину. Уже при Екатерине «просвещенная» иозолота давно спала с абсолютизма, и -он стал «непомерным деспотичеством» (Щербатов). Правительству Павла, после «ужасов» французской революции, в которых и ученица просветителей винила «философов», незачем было и прикрываться «просвещен- ностыо», прямо ведущей к ненавистной -«гидре о 1.200 головах» (как Екатерина называла национальное собрание). Постоянный страх власти и дворянства перед повторением пугачевщины, усилившийся теперь в связи с ухудшением положения крестьян и ростом крестьянских волнении, диктовал меры строгости и «внимания» к крепостпым. Наконец, крайнее расстройство государственных финансов требовало необходимости строгой экономии.

Таковы были в сущности основные черты внутренней политики правительства Павла. В ней не было и тени больших преобразовательных замыслов; она пропикнута исключительно консервативными, охранительными намерениями. Охрана чегое II Павлу, лично руководившему помещичьим хозяйством не очень крупного масштаба в Гатчине, более непосредственно, чем Екатерине, были близки и понятны интересы именно и прежде всего дворянства; и его первые сотрудники, принадлежавшие к тем слоям дворянства, которые болезненно ощущали все явления хозяйственных трудностей 80-х и 90-х гг. и не мечтали о формальном участии в «вышнем правительстве», могли думать о защите «собственной рубашки». Сознательное отстранение Екатериной сына от государственных дел замкнуло его в узком кругу гатчинского управления, в котором па первом плане стояла игрушечная армия. II из этого маленького окошка простыми казались отношения в большом мире,

непререкаемой по-военному рисова-валась власть командира-импера-тора. Выстроить всю Р. «во фрунт», указать каждому его точное место в шеренге, потребовать от всех беспрекословного исполнения приказаний в «боевой обстановке» внутренних и внешних опасностей — было так естественно для гатчинцев, попавших в положение правителей всей Р. II если со времен Потемкина армия все больше становилась центром внимания власти и ее главнейшей опорой, то павловский режим можно назвать попыткой найти выход из затруднений при помощи военной диктатуры.

Но прежде всего и сама военная сила нуждалась в некоторых «исправлениях». В противовес строгой внешней дисциплине, прусской муштре и полной субординации гатчинской «армии» Павла (в две с половиной тысячи человек), гвардия и армия Потемкина-Суворова казалась несколько распущенной; положение солдата, к которому оба они требовали известного внимания со стороны командного состава и в котором поддерживали некоторый минимум сознательности и самостоятельности, казалось даже оиасным. Суворов (смотрите) быстро лопал в отставку (февраль 1797 г.). Павел энергично начал «вышибать потемкинский дух» из генералов и офицеров, увольняя всех мало-мальски строптивых или недостаточно поворотливых для нового тона в войсках; солдата муштрой старательно спускали на роль простого орудия в руках покорного высшей власти командного состава и, как бы в качестве постоянно напоминающего о строжайшей дисциплине символа, взамен свободного екатерппиискпх времен мундира ввели обтягивающую прусскую форму с прической, с жесткой косой и прочие.

Диктатура даже в интересах дворянства требовала сурового режима и от него самого. «Жалованная грамота» с упоминаниями, о каких-го

«правах» не годится для эпохи диктатуры и формально отменепа. Дворянство лишено права подавать петиции на имя императора, в чем выражалась как бы идея контроля сословия над администрацией; теперь, наоборот, дворяне должны были прямо попасть в руки местных губернаторов —ставленников диктатора; Навел отклонил даже прием делегации нижегородских дворян, желавших, по почину губернатора, поздравить его со вступлением на престол. Точно припоминая неприятный для дворянстьа копец манифеста о вольности дворянской, правительство Павла под рукой внушало мысли о необходимости служить, ибо не служащие «в этой праздности теряют то время, которое бы с пользою ныне могли посвятить на пользу отечества» (письмо генерал-прокурора астрах, губернатору от 21 окт. 1797 г.). «Комиссия для составления законов Российской империи» совершенно в тон основным настроениям предполагала отменить выбор дворянами судей в уездный и нижний земский суды, так как выбор «несвойствен монархическому правлению, но приличествует только аристократическому». Аристократия же совсем не в почете при Павле; при нем «велик только тот, с кем говорит» император, да и то лишь «пока он с ним говорит». В отношении дворян даже восстановлено телесное наказание. И смысл всех этих мер и намерений один: подтянуть дисциплину, стянуть руководство действиями к единому центру.

Но, с другой стороны, дворянство требовало внимания к своему оскудению. В поддержку энергично брошен единственный рессурс, которым можно было легче других распорядиться. Темпами, неслыханными даже для времен Екатерины, идет раздача дворянам населенных имений: всего за 472года роздано 600.000 душ об. пола (а при Екатерине — около 850.000 за 34 года). Поддержка дворян совпадала здесьп с заботами о порядке: помещичья «отеческая полиция» должна была лучше, чем обычная администрация, гарантировать спокойствие в недовольных пизах.Так, дворянин даже в качестве душевладельца призван играть государственную роль —роль полицеймейстера. А если его власти оказывалось недостаточно,то правительство с большей, пожалуй, чем ранее, быстротой и стремительностью применяло меры военного воздействия, вплоть до пушек. Впрочем, попытались и несколько ослабить мятежное настроение низов государевой «милостью». Манифест 29 янв. 1797 г. под угрозой жестокой расправы напоминал о необходимости безропотного повиновения крестьян помещикам, а другой манифест 5 аир. того же года запрещал помещикам заставлять крестьян работать в воскресные и праздничные дни и в форме пожелания рекомендовал трехдневпую барщину. «Советом сказанное» крестьянами было понято, по крайней мере в некоторых местах, как категорическое предписание ограничить барщину, и стало основанием для ожиданий полного упразднения крепостной зависимости. Манифест оказался поводом для повой вспышки крестьянских «неповиновений» господам, посылок ходоков «.за волей» к царю в Петербург. И для усмирения были командированы военные отряды. А на попытки дворовых в столице добиться управы на жестоких господ Павел ответил приказом наказать жалобщиков кнутом в размерах по желанию владельцев, вызвав тем «всеобщую похвалу и благодарность от всего дворянства».

Само собой разумеется, что павловские «милости» совсем не устраивали крестьян. Но и положение дворянства в целом не могло радикально измениться к лучшему потому, что любимцы государя получали десятками тысяч крепостных, дальше стоящие—сотпями и десятками: раздачи не лечили даже той болезни, которой страдало дворянское хозяйство. Мало помог тут и новый специально дворянский банк, который опять-таки позволял перевернуться в затруднениях, но не касался причин, их породивших.

Еще менее удачно обстояло дело с мерами в отношении промышленности. Ее по общей системе мероприятий отдали иод контроль администрации, и вместе с тем восстановили право фабрикантов и заводчиков не из дворян покупать к предприятиям крестьян с землей и работников. Но правительственная опека только стесняла производственную деятельность, а к крепостному труду теперь после многолетней работы с наемными рабочими предприниматели уже не стремились, вследствие опытом установленной меньшей его производительности. По ведомостям фабрик и заводов разных отраслей промышленности (кроме горной и винокуренной) за 1797 —1S03 гг. можно ппдеть, как редки случаи покупок крестьяп в эти годы промышленниками.

Что касается торговли, то попытка бороться с дороговизной полицейскими мерами (обязательной таксировкой цен в городах) приводила к прямому сокращению торгового оборота. С другой стороны, и показная борьба с инфляцией путем сожжения бумажек па 6 млн. руб. (менее 4% всех бывших в обращении) дала ничтожные результаты для поднятия курса.А новые выпуски ассигнаций па сумму около 50 млн. руб. снизили стоимость бумажного рубля до уровня более низкого, чем при Екатерине (в 1798 г. до 621/., коп., затем после некоторого подъема—до 6б/2 коп.), а это имело результатом подъем цен на товары. Таким образом, и в этих плоскостях меры административные не вели к исцелению болезней. По разным приведенным раное данным видно, что заметное улучшение наступило лишьв первые годы XIX в., по окончании павловского режима.

В отношении горожан он был не более снисходителен, чем и по адресу дворянства. «Жалованная грамота городам» перестала действовать одновременно с дворянской. Городское «самоуправление» еще более дворянского попадало в зависимость от администрации.

Вообще время Пав.та было годами роста власти назначенных, а не выборных властен. Губернаторы в большей мере, чем раньше, становились сатрапами в провинции.

Стремления к экономии в расходах повели к некоторой перестройке местного управления — к сокращению числа губерний, к ликвидации никоторых органов пт.д. Но проводились эти мероприятия с удивительной необдуманностью и неподготовленностью: то губерния уничтожалась, то быстро восстанавливалась с приращением территории д$а счет соседней; то же было с уездами. II в результате получался хаос, создавалась задержка в делах, и это при стремлениях подтянуть порядок, усилить роль администрации. II средств на эти перестройки уходило столько, что они, кажется, поглощали всю экономию от сокращений.

Подбирая власть на местах, еще более старались упрочить руководство всем из центра. Если после екатерининской губернской реформы оказались ненукными и постепенно ликвидировались все коллегии, кроме трех «государственных» (иностранной, военной и адмиралтейской), то те-иерь четыре коллегии (камер-,берг-, мануфактур-и коммерц-коллегни) были механически восстановлены. Но не могли быстро наладиться соотношения системы централизации в коллегиях и децентрализации в губернских учреждениях. С другой стороны, дух дсоллегиальности уже давно отлетел пз воссоздаваемых центральных органов, и при Павле это подчеркнутоназначением не входивших в коллегии «директоров» и министров по разным отраслям с правом личных докладов государю и контроля за работой коллегий, а вместе с тем старая конструкция последних сохранялась. В результате нужной для диктатуры четкости и быстроты в работе аппарата управления не получилось.

В области вероисповедной политики были усилены меры строгости в отношении крайних течений ина-ко верующих. А на ряду с этим прямо продолжая меры Потемкина, правительство Павла легализовало наиболее близкое к официальной церкви старообрядчество в форме «единоверия» (смотрите). Этим, как и манифестом о трехдпевной барщине, стремились, очевидно, уменьшить опасность брожения и недовольства в низах. Но, не исполняя просьбы шедших на легализацию, пм не дали старообрядческого епископа и прямо, вопреки их желанию, подчинили их синоду. И этим дело еднноверпя было скомпрометировано; в него приходилось загонять людей мерами административного внушения, а позже и более сильными приемами. А тем самым оказались недостигнутыми и политические результаты, к которым стремились.

Что же касается области идейных течений, то годы павловской диктатуры могли быть только годами удушения всякой независимой мысли. Развивая и расширяя мероприятия последних лет Екатерины, теперь прямо и резко прекратили всякий приток книг, даже нот из-за границы из боязни сеяния в Р. «плевел» запретных мыслей. Последовательно запрещены поездки для учения за границу, а все ранее уехавшие вызваны назад.

Внутри цензура повела борьбу не только с мыслями, но даже с отдельными словами. И в результате литература совсем замерла под «рев норда сиповатый»; журналы этих лет —соб

Рание скучных нравоучений и невинных бесталанных повестей и стихотворений, и лишь каким-то чудом проскользнули через все препятствия кое-какие более живые произведения, в роде «Ябеды» Капниста (смотрите). В рве-нпиистребитьвсе семена «французской заразы» правительство занялось даже мелочной борьбой с французскими модами, вызывая недовольство щеголей и модниц и насмешки людей серьезных.

Подводя итоги внутренней политике военной диктатуры, нельзя не признать, что явившаяся на свет в значительной мере вследствие неподготовленности новых правительственных людей и в соответствии с личными вкусами Павла и проведенная в одном нелепо прямолинейно, в другом—с неоправдываемыми отступлениями, то с попытками какой-то демагогии, то без всякого внимания к запросам разных групп, она не дала и не могла дать ни результатов, которых ожидали ее инициаторы, ни счастливых следствий для страны. Однако, полный крах этой «системы» пришел в результате политики внешней.

Здесь Павел и его министры старались, сколько умели, решать оставленные им предшественниками задачи и даже в том, что принято объяснять сумасбродством Павла, продолжали дела, давно начатые. Так, знаменитое гроссмсйстерство мальтийское стоит в теепой связи с вниманием к Средиземному морю. Торговая средиземноморская компания, посылка морских кадет в Средиземное море при Екатерине уже тогда ставили вопрос о станции для русских судов в этом бассейне,иуже тогда внимание русских политиков направлялось на Мальту, которая, помимо роли в развитии торговли, могла бы стать базой для военного флота в предприятиях против Турции. Есть указание, что Екатерина специально направляла внимание Павла на Мальту, давала ему читатькниги по истории мальтийских рыцарей. При Павле, во время вопи против Наполеона, Мальта должна была служить и в действиях против франции. При всем этом отказ от Мальты, когда она сама давалась в руки, а не прием предложения должен был бы вызывать недоумение. С другой стороны, поход донских казаков на Индию, конечпо, связан и с замыслами Петра и с нащупываниями Екатерины. Только темперамент Павла, а вероятнее — педалекос гь донского рук шодсгва придала походу нелепую ферму. Меры в Закавказья, приведшие к подданству Р. грузинского даря (смотрите кавказские войны, XXIII, 37), были продолжением мер все того же ненавистного лично Павлу Потемкина, а война с францией была реализацией обещаний Екатерины послать вспомогательный корпус в Европу II с точки зрения ближайших интересов и дворянства, и буржуазии скорее всего именно эта борьба с послереволюционной францией была едва ли нужной жертвой людей и тратой средств. Последовавший затем разрыв с Англией и выступление против нее были уже прямым «преступлением» против интересов связанных с ней своими поставками и закупками помещиков и купцов. II неудивительно, что тогда именно быстро созрел из давней недовольства режимом заговор дворянского офицерства, завершившийся убийством Павла в ночь на 12 марта 1801 г.

Неудачи павловской диктатуры в борьбе со всеми затруднениями заставляли искать других средств против застаревшей уже болезни. И на сцену вышел «либерализм» «дней Александровых прекрасного начала».

11. Любомиров.

XIX. Господствующие классы и правительственная политика в последние годы, царизма и в период февральской буржуазно-демократической революции (1907—1917). Победа контр-революции (1907 — 1910), несмотря на внешние признаки достигнутого «успокоения», в действительности создавала лишь показную иллюзию торжества «твердой власти» самодержавия.

Уже катастрофическая гибель самого «обер-вешателя» Столыпина, запутавшегося в собственных сетях и павшего (1/IX 1911 г.) от руки провокатора —агента охранки, с достаточной яркостью демонстрировала подлинную сущность разнузданной реакции, распустившейся на почве насквозь прогнившего старого режима. Глубоко прав был Ленин, когда в своих «Письмах из далека» писал, что «первая революция и следующая за ней контр-революционная эпоха (1907 — 1914) обнарулшла всю суть царской монархии, довела ее до «последней черты», раскрыла всю ее гнилость, гнусность, весь цинизм и разврат царской шайки с чудовищным Распутиным во главе» (Соч., XX, 14). В такой обстановке все усилия правительства задушить революцию и всякую оппозицию, при явной подготовке окончательной ликвидации всех последствий манифеста 17 окт. 1905 г. (согласно резолюции Николая II в 1912 г.— «время настало сократить

Гос. думу»), должны были в конечном счете привести к обратным результатам. Недаром публицист черносотенного национализма и контр-революции, знаменитый ренегат Лев Тихомиров (смотрите), неутомимо твердивший из года в год (1909 — 1911) на страницах «Московских ведомостей» о «точном и недвусмысленном» восстановлении самодержавия, должен был признать, что «умиротворение страны» является опасной «иллюзией». За видимым успокоением — писал он — скрывается «спокойствие утомления» и временной «подавленности», и поэтому говорить особенно об «умиротворении крестьянских масс» и «в широкой среде рабочих черезвычайно преждевременно». Эксцессы зарвавшейся реакции лишь обостряли глубокие противоречия той социально-политической конъюнктуры, которая сложилась в процессе затянувшейся борьбы общественных сил в период революции и контр-революции, глубоко потрясших весь организм страны и окончательно выявивших острые классовые антагонизмы. Неизбежность нового подъема оппозиционной волны всеобщего недовольства и подготовка второй революции станет совершенно очевидной, если принять во внимание те экономические сдвиги, которые совершились и продолжали совершаться в условияхразгула «столыпинщины», так сказать — под ее прикрытием.

133 —vr

Именно в это время происходит внедрение в русское народное хозяйство монополистического капитала путем синдицирования «отечественной» промышленности, когда окончательно слагаются и занимают положение «хозяев» на внутреннем рынке такие крупнейшие объединения, как «Продамет» (1903 — 1914), «Продуголь», «Продруда», нефтяные синдикаты, синдикаты по железообработке («Гвоздь», «Кровля» и тому подобное.), судовому и железнодорожному строительству («Продвагон»), железнодорожному и пароходному транспорту («Ропит» и др.), по производству1 пищевых продуктов, тканей, стекла и так далее, кончая синдикатом домовладельцев {см. XXXVI, ч. 4, 168/67).

К началу Мировой войны эпидемия синдицирования охватила положительно всю хозяйственную жизнь, опутав ее целой сетью открытых и тайных промышленно-финансовых объединений как мирового маоштаба, так и доморощенных всякого рода «рингов», «корнеров» и тому подобное. организаций. Мировой и внутренние рынки оказались в полной власти монополистического капитала, утвердившего новый дог,чат мировой «монополии» па рынке путем соглашений предпринимателей о сбыте (синдикаты) и регулировании производства (тресты) товаров в целях борьбы с «анархией» производства. Империалистический капитализм посредством искусственного сокращения производства и создания «товарного голода» обеспечивал себе колоссальные барыша путем вздутия рыночных цен, ставя такими мерами потребителя; в полную от себя зависимость. Все это, ведя, в конце концов, к гегемонии финансового капитала, образовавшегося путем сращивания капиталов банковского и промышленного, вместо ожидаемой стабилизации капиталистического строя, в действительности приводило — на этом последнемэтапе капиталистического развития — лишь к новому обострению внутренних противоречий капиталистической формации.

Концентрируя в руках немногих, наиболее мощпых в экономическом отношении держав огромнейшие материальные рессурсы, система монополистического капитализма толкала их на путь империалистической политики, то есть вновь создавала между ними жесточайшую конкуренцию на мировом рынке, тем самым побуждая — путем захвата колоний и порабощения слабейших государств и народов при 1 посредстве дипломатии или оружия — к новому переделу земного шара {см. XLYII, 1/2 сл.). Эти усилиякапитализма спасти свои позиции еще более разжигали его хищнические аппетиты и приводили к бешеной гонке вооружений, новейшему сверхмилитаризму с его убийственной военной техникой {см. XLYII, 26 сл.).

При таких условиях вооруженное столкновение между «передовыми» странами становилось неизбежным и должно было вылиться б формы мировой войны. Романовская империя, несмотря на свою отсталость, или, лучше сказать, благодаря этой последней, должна была быть также втянута в водоворот международных столкновений.

Дело в том, что отмеченный выше стремительный рост российского капитализма совершался главным образом за счет иностранного, преимущественно французского и английского капиталов {см. XXXVI, ч. 4, 172 сл.). Большая часть перечисленных нами ранее крупных промышленных объединении находилась иочтп целиком в руках иностранцев. Накануне войны 1914 г. в Р. под маской «истинно-русского» патриотизма властно орудовал мировой капитал. Достаточно указать, наир., что иностранный (франко-английский)

капитал в железной промышленности составлял 607„ (не считая 25°/о немецкого) каменноугольной — 74,370, нефтяной —687 причем главная роль принадлежала капиталу банковому (до 86%). При таких условиях русский капитализм оказывался в плену у иностранного, главным образом будущего «антантовского», то есть англо-французского капитала, за счет которого он обелу5Кивал и свои собственные империалистические вожделения в Мировой войне. Русские банки являлись лишь отделениями банков «союзнических» стран, а русский капитал оказывался «подданным» заграничного капитала «дружественных» держав, которые таким путем стремились вытеснить с русского рынка капитал германский, довольно энергично внедрявшийся в Р. Естественно, что при означенных условиях Р. оказалась втянутой в 1914 году в империалистичесхсую склоку «великих держав», превратившись в наемника мирового капитализма, руководимого Антантой, на поводу которой и пришлось идти русской буржуазии вплоть до Великой октябрьской социалистической революции.

Но каковы бы ни были внешние источники и, так сказать, закулисная история стремительного роста русского империалистического капитализма в период реакции, на ряду с ними нельзя забывать также и внутренних факторов, стимулировавших рост отечественной индустрии, среди которых, помимо столыпинской земелыюй реформы, далеко не маловажную роль сыграла усиленная распродажа в 1906—10 г.г. помещичьих земель (до 5 млн. дее.), содействовавшая «обогащению» как часта дворян, так и верхних слоев крестьянства, что—конечно—не могло не сказаться на состоянии внутреннего рынка и оживлении промышленности.

Усиленный рост торгово-промышленных объединений, сопровождавшийся таким же ускоренным образованием классовой организации промышленников («советы съездов»), устремившихся в погоню за небывалыми прибылями, должен был вновь призести в движение капиталистические круги, почувствовавшие прилив новых сил. При таких обстоятельствах биржевые и промышленные «тузы» должны были еще раз ощутить все несоответствие правительственного курса периода дворянско-помещичьей реакции интересам растущего капитала. Такова была та почва, на которой начала возрождаться фронда «биржевых акул» и «аршинников» и общее наступление капитала против опеки дворянского правительства, с одной стороны, и против рабочего класса — е другой; причем буржуазии приходилось то выступать в роли оппозиции к власти, то апеллировать к ее авторитету, в зависимости от обстоятельств. Что касается ближайших материальных интересов промышленников, то здесь их недовольство стимулировалось политикой «уступок» правительства в рабочем вопросе (ер. XXXVI, ч. 4, 378 сл.).< Поэтому генеральный штаб объединенной промышленности, «Совет съездов представителей торговли а промышленности», решительно поставил своей целью воестановлени& дореволюционного режима в производстве (система штрафов, усиленная экс илоатация женскою и детского труда, снижение заработной платы, черные списки и так далее). Организуя единый фронт наступления против рабочего класса (конвенция фабрикантов 28/VI 1912; ем. XXXVI, ч.4, 871/72), промышленники особенно настойчиво вели борьбу против пролетарских учреждений (профессиональных союзов, страховых касс, рабочего представительства на фабри-

Д38—VI

ках), благодаря которым для революционных партий, загнанных в подполье, открывались легальные возможности вести свою пропаганду. Особенно настойчиво боролись промышленники с забастовочным движением, пуская в ход локауты (1912 — 1914), вычеты из заработной платы (за 1-е мая) и, наконец, применение вооруженной силы. Но если в борьбе с «общим врагом» промышленники шли по одному пути с правительством, то в ряде других вопросов обнаруживалось значительное расхождение их интересов с интересами дворянства. Особенно показательным в данном отношении является выступление «Совета съездов» в 1912 г., когда им был опубликован большой труд: «Промышленность и торговля в законодательных учреждениях», где промышленники подвергли резкой критике работу 3-ей и 4-ой Гос. думы, как Думы «поместного дворянства», которой «интересы помещиков и бюрократии были роднее и ближе, чем интересы промышленности и буржуазии» и которая с чисто «барским пренебрежением» и «интеллигентским доктринерством»третировала вопросы индустриального хозяйства, не понимая «государственного и народного значения промышленности». Крупная буржуазия подчеркивала, что «народное представительство» оказалось чуждым интересам капитала в вопросах и кредита, и таможенной и налоговой (подоходный налог) политики, промышленных объединений (синдикатов и акционерных компаний), казенного хозяйства, заграничных концессий и так далее, не говоря уже о «социальном вопросе». Протестуя против «“помещичьего» характера Гос. думы и земства, промышленники те же тенденции отмечали и во всей политике правительства, построенной «на дворянской опеке» над всей страной. Официозная пресса крупного капитала («Промышленность и Торговля»,

«Утро России», «Нефтяное Дело», «Голос Москвы» и др.) поднимает целую кампанию против «сословной опеки дворянско-землевладельческого элемента» в государстве, как в центральном, так и в местном управлении и самоуправлении («Земская реформа не дождется никогда санкции дворянства», писала «Торгово-промышленная Газета»). Заявляя, что карьера «выродившегося дворянства» закончена, идеологи объединенной буржуазии предъявили претензию на его место, доказывая, что «третьему сословию современной Р.» должно принадлежать «первенствующее место» в стране, тем более, что «интересы русской промышленности (по их словам) совпадают с заветными стремлениями всего русского общества», поскольку «идея буржуазии» и «идея культурной свободы» тождественны. Несмотря на подобные декларации, русская буржуазия в своих политических выступлениях и требованиях никак не могла подняться выше своих узко групповых, «грошевых» интересов. Так, поднимая голос протеста против свирепых гонений на евреев, промышленники мотивируют свое заступничество тем, что для промышленников от этой погромной ПОЛИТИКИ правительства «один убыток». Когда 65 московских капиталистов в особой «Записке» выступили (февр. 191L г.) против достойного продолжателя «черной» политики А. Н. Шварца, нового мин. нар. проев. Кассо (ем. XXIII, 596), начавшего решительный поход против высшей школы и разгромившего старейший московский университет, они оправдывали свое вмешательство тем, что высшее образование играет «ныне» не малую роль и «в сфере их деятельности», Когда

А. И. Коновалов на праздновании 100-летнего юбилея своей фирмы в торжественной речи заговорил о политических стремлениях «русскогообщества», он не нашел иного аргумента, кроме того, что «длянромышлен-ноети, как вездух. необходим плавный, спокойный ход политической жизни». Все эти факты“ несомненно, служат показателем весьма невысокого уровня политического развития русской крупной буржуазии, но в то же время свидельствуют о росте ее политической активности. Неудивительно, что промышленники при таких условиях склонны были видеть выход из создавшейся для них неблагоприятной ситуации в Гос. думе в усиленном проведении в ее состав «своего брата»— купцов и фабрикантов. Именно к этому моменту относятся заявления в «Утре России» (орган Рябушинского) на тему о том, что русской буржуазии «пора уже выступить на политическую арену» и создать свою влиятельную «партию». Очень симптоматичным было также демонстративное выступление нижегородского «туза» и городского головы Салаз-кина с требованием «политической реформы», ч Весьма знаменательно, что в это время капиталисты начинают искать сближения с либеральной интеллигенцией, представителями литературы, профессурой, которая теперь занимает почетное место на промышленных банкетах и на собраниях в особняках виднейших представителей капитала («экономии, беседы» у Рябушинского и тому подобное.), где виную роль непременного посредника между наукой и капиталом играет П. Струве. Самым ярким фактом, манифестировавшим политическое оживление в рядах крупной буржуазии, было возникновение новой партии, так называемым «прогрессистов», своеобразной «помеси октябристов с к.-д.» (Ленин, XVI, 262), окончательно «конструировавшейся на съезде в Петербурге 11—13 ноября 1913 г., но сложившейся в качестве партии национал-либералов еще в период 3-ей Думы (1907—1912). Образование этойумеренно-либеральной партии знаменовало собой, по существу, развал «Союза 17 октября» и отход от него крупной буржуазии, 30 которая в процессе своего «левения», однако, все же не дерзала перейти в лагерь кадетской оппозиции, хотя «Русское знамя» и «Новое время» на своих столбцах травили, как «жидо-кадетов», «обнаглевших» московских «купчиков», избалованных слабостью и великодушием власти. Не скрывая своего подлинного чисто буржуазного лица, «прогрессисты» в своей программной декларации решительно отмежевались от «левых» партий, подчеркивая, что их отделяет от к.-д. «заигрывание» последних с «демократией» (всеобщее избнрат. право, принудит, отчуждение земли). Протестуя против диктатуры помещиков (в дворянской «красной фуражке»), прогрессисты в то же время открыто высказывались за «цензовую» конституцию, две палаты, «сильную» власть и завоевательную (империалистическую) внешнюю политику в духе «Великой Р.» Рябушинского, который вместе с Четвериковым и др. являлся одним из вдохновителей партии. В общем, политическое движение цензовых элементов (городских дум, торгово-промышленных организаций) так и не поднялось на уровень понимания «общенациональных» задач и не обнаружило ни малейшей попытки не только возглавить общенародное движение, но хотя бы связать себя с ним временным союзом. Но если какие бы то ни было революционные поползновения оказались абсолютно чужды крупной буржуазии —а особого слоя средней, подобно революционной франции XVIII в., у нас не сформировалось,— то даже в своей легальной скромной оппозиции она не переставала все время оглядываться па правительство, упорно добиваясь от него всякого рода привилегий и решительно сопротивляясь и в Гос. думе и вне ее всяким попыткам привлечения промышленников к более активному участью в несении налогового бремени, Протестуя против засилья аграрно-феодального «попятного» курса правительства, промышленники, однако, никогда не теряли надежды договориться с самодержавной бюрократией, которая с своей стороны не переставала заискивать перед ними. В этом отношении достаточно показательными были выступление премьера Коковцова (ом.) на съезде промышленников и более ранние выступления министра торг, и пром.

В. И. Тимирязева (ом. XXIII, 728) в Гос. думе и во время его поездки на поклон к московским тузам (1909). При таких условиях, несмотря на крупные успехи русской промышленности накануне войны, успехи эти не изменили заметным образом ни финансовой политики правительства, ни меры участия имущих классов в налоговой системе государства. Правительство в данном случае так же бережно относилось к материальным интересам промышленной буржуазии, как и землевладельцев. Царская Р. так и не дождалась ни введения подоходного налога, ни обложения прибылей, несмотря на принятие их в законодательном порядке в 1916 г.

Выше уже было отмечено, насколько ухудшилось положение рабочих масс в период разыгравшейся реакции, которая временно привела к ослаблению рабочего движения. 1910 год был тем моментом, когда стачки сходят почти совершенно нанет. Но уже в следующем году начинается заметное оживление в рабочей среде. Забастовочное движение широко нарастает (смотрите XXXVI, ч. 4, 359/60 сл.). Поворотным моментом, отметившим начало возрождения революционного движения, явились исторические события «ленского расстрела» (смотрите ниже револю-ииоппое движение, стб. 157/59). Цифра бастующих в 1912 году делает сразу колоссальный скачок, достигая 725 т. ч., с тем, чтобы в 1913 году подняться до 887 т., а в 1914 году — в канун войны — до 1.337 тыс. ч. При этом превалирующую роль теперь играют стачки политические. Началось новое наступление революционного пролетариата. На ряду с событиями на Лене, в дальнейшем ближайшими поводами для политических демонстраций являлись не только день

1-го мая (грандиозные демонстрации

1912 и 1913 гг.), годовщина Лены (1913, 1914), 9-го января, но и запросы и выступления с.-д. думской фракции на заседаниях Гос. думы (наир., запрос о профессион. союзах 13 дек. 1913 г., исключение фракции с.-д. на 15 заседании 23 апр. 1914 г.). С.-д. партия, в лице большевиков, даже в самые мрачные годы бешеной реакции не слагала своего оружия и, продолжая вести подпольную работу, главные свои усилия пропаганды и агитации перенесла в легальные учреждения: профессион. союзы, рабочие клубы, просветительные общества, вечерние школы, на съезды, в легальную печать и, наконец, на трибуну Гос. думы. Как ни были до крайности стеснены эти возможности, но в своей совокупности, при строгой выдержанности революционной пропаганды и борьбы за «неурезанные лозунги» и «последовательный демократизм», они сообщали мощную силу рабочему движению, лолучив-шему в 1912 — 1914 г.г. грандиозные и грозные размеры. Особенно крупную роль в процессе сплочения пролетарских масс на этот раз сыграла борьба за профессиональные союзы и страховые кассы, введенные по закону 23 июня 1912 г., в которых уже в

1913 г., при 1.594 больничных кассах, было организовано до 1.200 тыо.

участников, успешно поведших кампанию за удаление из руководящих органов касс хозяев-фабрикантов. Огромное значение в этом нарастающем процессе революционной борьбы получила руководимая большевиками рабочая (легальная) пресса, создавшая в летописях рабочего движения такназ. период «Звезды» и «Правды» (период 1910 — 1914 г.г.). Разоблачая «конституционные иллюзии» либералов и все виды оппортунизма (ликвидаторство, центризм, отзовизм), «правдисты» вели последовательно выдержанную революционную линию, концентрируя авангард пролетарской армии около редакции рабочей газеты, завоевавшей сочувствие и материальную поддержку со стороны масс пролетариата. Так в условиях наступления «объединенного капитала» и в атмосфере реакционного натиска правительства «объединенного дворянства» совершался процесс революционизирования трудовых масс и их большевизации (смотрите револю-нионмое движение, сто. 165/66).

Под ледяной корой контр-ре волю-ции, пытавшейся, согласно рецепту К. Леонтьева, «подморозить» самодержавную Р., уже кипела возмущенная стихия поднимающейся новой революционной волны. Впечатление надвигавшейся грозы усиливалось начавшимся движением в войсках (июнь —июль, ноябрь 1911 г.) и, особенно в условиях голодного 1911 г., вспыхнувшим аграрным движением, охватившим 20 губерний. Призрак «второй революции» навис над страной, казалось, так недавно вступившей в «умиротворяющую полосу» карательных экспедиций и столыпинского террора. Как и в 1905 г., движение пролетарских масс давало толчок нарождавшейся оппозиции придавленных реакцией «общественных сил». В этом отношении особенно показательными были грандиозные политические демонстрации в днипохорон бывшего председателя 1-ой Гос. думы С. А. Муромцева (7/Х 1910) и «великого писателя земли русской» Л. II. Толстого (9, XI в Москве и 11—12/XI 1910 г.

в Петербурге). Было ясно, что накопившаяся скрытая энергия общественного недовольства ищет выхода. Возрождается студенческое движение (1908—1910), всегда отмечавшее общий подъем оппозиционных настроений русской интеллигенции. Черносотенное министерство Л. А. Кае-со (1910—1914; см.), поднявшеегонения на высшее образование (университеты и высшие женские курсы), дало повод для нового, совместного на этот раз, демонстративного выступления как студенчества, так и левой профессуры и преподавателей моек, университета (125 ч.), вместе с президиумом последнего коллективно покинувших в 1911 году старейший университет (смотрите XXIX, 384) и вернувшихся в него лишь в 1916 году Одновременно вновь зашевелились и разного рода общества и группы интеллигенции, спеша выразить свое сочувствие поднимавшейся волне рабочего движения. Таково было, например, знаменательное выступление «Русского технического общества», заявившего по адресу русской либеральной общественности, что «рабочие освобождают нас с вами» и потому интеллигенция обязана оказать им поддержку.

Всеобщее оживление, охватившее широкие слои интеллигенции, не могло остаться без влияния и на художественную литературу. 1912-ый год в этом отношении явился показательной датой и для русской беллетристики. Мрачные, мистические настроения ближайших лет рассеиваются; падает влияние символистов-декадентов; интеллигенция и литература отходят от Достоевского, проникаются бодрящими и жизнерадостными мотивами. Даже в стане упадонников чувствуется некоторое обновляющее течение (А. Блок, Брюсов и др.). В новых писаниях В. Вересаева, этих непосредственных «откликах» на современность («Живая жизнь», «Е жизни», «К Папу»), отмечается начавшийся новый поворот в общественных настроениях, а в сборниках «Слово» и возродившегося «Знания» эта новая литературная струя получила особенно яркое выражение (см.русская литература). Литературное возрождение было налицо, как новое свидетельство того общественного сдвига, который привел в движение все живые силы страны, как бы пробудившейся после недолгой летаргии.

При всей своей оторванности от страны, от которой она была отделена барьером «3-го июня», не могла оставаться в стороне от общего оживления и нараставшего оппозиционного подъема и тревоги также и Гос. дума. Но, прежде чем сквозь стены Таврического дворца стал проникать угрожающий шум «живой жизни», Бнутри самой «работоспособной» Думы, еще в период наступившего для нее «политического затишья», начало назревать отрезвляющее сознание, что при всем водворившемся спокойствии она начинает «гнить на корню». Казалось, для подобранного Столыпиным народного представительства открывались перспективы законодательного творчества в тесном сотрудничестве с правительством. Однако, и этой последней «конституционной» иллюзии суждено было быстро рассеяться. Как ни старался думский центр и особенно к.-д., с одной стороны, сохранять конституционные аппа-рансы, а с другой — полную лойяль-ность в своем угодничестве и «оппозиции» обнаглевшей контр-револю-ционной власти, к концу первой думской благополучной пятилетки «лакейская»—по выражению Витте — Дума определенно уперлась з тупик своегополного бессилия (смотрите XVI, 209/10). Уже в это время лидер к.-д. горько жалуется на «оторванность партий от населения», имея, очевидно, в виду прежде всего свою партию, усиленно пропо-ведывавшую принцип легальной конституционной борьбы, а теперь вместе со всей Думой безнадеягно варившуюся в собственном соку. Совершенно в том же смысле, но только еще с большей откровенностью, высказался в эти же дни и лидер разваливающегося «Союза 17 октября» Гучков (смотрите XVII, прил. 59), прямо заявивший: «Мы изолированы в стране и Думе» и вынужденный в конце концов отказаться от поста председателя Гос. думы (март 1911 г.), после чего на его место был избран правый октябрист Родзянко (смотрите). Однако, приходя к верному выводу, что все они не имеют «глубоких корней в народе», и даже отказываясь на словах от «соблазна компромиссов» (к.-д.), вожди и нредставителидумского большинства и его левой оппортунистической оппозиции все же как будто не сознавали, что их «легальная конституционная борьба», а по существу—игра в «парламент», изолировавшая их от народа, была естественным результатом их собственной же политики. В то время как руководимая к.-д. либеральная буржуазия шла в 3-ю Гос. думу с тем, чтобы «изолировать революцию», и во имя этой директивы блокировала «направо», тщательно отмежевываясь вместе с тем от «крайней левой» и стараясь увлечь за собой ее оппортунистическое крыло, — в это самое время последнее, с своей стороны, в лице меньшевиков-ликвидаторбв, соц.-революционеров, трудовиков и народных социалистов, вступило в ту же Думу с тем, чтобы «изолировать реакцию», то есть во имя спасения конституции от «черносотенной опасности» оказать деятельную поддержку либеральной буржуазии (к.-д.), которой оно уступало гегемонию вгрядущей буржуазной революции. Таким образом, и те, и другие исходили из признания третьешоньской Гос. думы -как оплота российской конституции и, вступая на путь легальной думской работы и «сотрудничества классов», таким образом стремились ликвидировать внедумские революционные методы борьбы, «подпольные» организации и всякого рода выступления, которые могли «запугать» буржуазных реформаторов. Заняв такую позицию и тем самым повернувшись спиной к народным массам, 3-я Госуд. дума изолировала себя и свою «конституцию», обрекая таким образом всю свою деятельность на полный крах, бесплодное топтание на месте. Хотя думское «болото» и склонно было открыто сваливать свои законодательные неудачи- и полную безрезультатность своей работы то на «политическую неподготовленность масс» (Милюков), то на обструкционную деятельность Гос. совета, «разрушающего чужое (то есть Гос. думы) творчество», однако, задыхаясь в атмосфере собственной лойяльности, оно, под влиянием нарастающего в стране революционного настроения, само начинало приходить в брожение, с тем, однако, чтобы выслушать в ответ на запрос по поводу ленского расстрела классические слова мин. внутр. дел А. А. Макарова (смотрите XXIII, 707): «Так было — так будет!» (11 /IV 1912). Еще более ярким примером вызывающего игнорирования немощной думской оппозиции правительством может служить небывалый в летописях русской юстиции процесс по «делу» Бейлиса, инсценированный министерством Щегловитова по требованию союзов «русского народа» и «объединенного дворянства», в противовес думскому законопроекту о равноправии евреев (смотрите XXXVI, ч. 2, 601/02), завершившийся, впрочем, полным провалом «кровавогонавета» реакционной шайки, выступившей на этот раз в борьбе протин революции под знаменем воинствующего антисемитизма.

Чем ближе подходили последние сроки 3-ей Гос. думы (29/VIII 1912 г. она была распущена), тем заметнее обозначался поворот в настроении думского большинства. .Изверившись в Гос. думе, как конституционном орудии, и с тревогой прислушиваясь к новому подъему движения масс, к.-д., спасая свои позиции, на этот раз в своем партийном органе («Речь», З/И 1912 г.) поспешили объявить, что Дума приобретает теперь крупное значение как «общественная сила», то есть в качестве выразительницы внедумских настроений страны. Полевение октябристско-кадетского думского центра нашло свое выражение в общем повышении тона вг -туплений ораторов либеральной буржуазии, в более резкой критике политики правительства (против мин. Кассо ио 7 запросам, мин. вн. дел, военного и так далее), а также в выдвигании более либеральных законопроектов и резолюций. Отмеченные тенденции с особой силой начали сказываться в 4-ой Гос. думе, открывшей свои заседания 15/XI 1912 г. Уже предшествовавшая ее открытью избирательная кампания ярко отметила очевидное полевение избирателя не только среди демократических масс (завоевания большевиков по рабочей курии крупнейших городов — думская «шестерка»), ио и на буржуазном фронте (окончательное оформление партии «прогрессистов» и тому подобное.). Выборы происходили в обстановке обостренной избирательной борьбы, при блоке октябристов с в.-д. и при усиленном вмешательстве агентов правительства, которое пустило в ход все зависящие от него мероприятия— от разного рода способов давления на избирателей до «разъяснений» и ареста наиболее популярных местпыхдеятелей, уполномоченных (выборщиков) и, наконец, кандидатов в депутаты. При этом была произведена широчайшая мобилизация приходского духовенства, специально на сей случай инструктированного. Руководящая роль в проведении этого, достигшего высшей степени, произвола администрации принадлежала пресловутому Макарову, который 16/XII 1912 г. был уволен с поста мин. вн. дел и заменен новым представителем реакции, б. черниговским губернатором Н. А. Маклаковым (братом известного кадетского депутата), игравшим одновременно и роль придворного шута, увеселявшего царскую семью, и самого злостного проводника дворянско-монархической реакции, настойчиво агитировавшей прошв Гос. думы.

Однако, не взирая на все эти ухищрения и открытые насилия над избирателями и их избранниками, правительству не удалось достигнуть своих целей в смысле дальнейшей подтасовки выборов в сторону усиления правых элементов. Правда, физ юномия 4-й Думы немногим отличалась от 3-ей, численное распределение депутатов резко не изменилось, но настроение думцев было теперь уже иное. Внутри думского центра, сохранившего свою прежнюю двойственность (право-октябристское и октябристско-кадетское большинство), наблюдаются некоторые характерные сдвиги. Во-первых, следует отметить, что произошло некоторое увеличение числа правых и националистов (148 деп.—в 3-ей и 185—в 4-й), которые, однако, утратили всякую реальную почву под ногами и своими хулиганскими и обструкционными выпадами в Думе лишь подчеркивали свою беспочвенность. С другой стороны, заметно сократилось число октябристов (120 — в 3-ей и 98—в 4-й) и возросло количество прогрессистов (с 36 до 48) и к.-д. (с 52 до 59), что указывало на полевение буржуазии, представленной теперь 107-ю мандатами либерального центра вместо 88 в 3-ей Думе. Таким образом, внутренний сдвиг в 4-й Думе влево не подлежал сомнению. Но так как это продвижение не шло далее к.-д. партии, то произошло как бы уплотнение думского центра в сторону партии «народной свободы» и за счет почти совершенно развалившегося «союза 17 октября», от которого откололись «прогрессисты»,азатем,после ноябрьского съезда (8/XI 1913) и группа т. наз. «земцев-октябристов» (22 человек), отмежевавшаяся от правого крыла партии, отрекшейся от резко-оппозиционной резолюции своего партийного съезда. Отмеченная общая тенденция внутридумской перегруппировки партий нашла свое окончагельноевыраже-ние в образовавшемся в 1915 году «прогрессивном парламентском блоке», куда вошли не только перечисленные выше партии, но и отделившаяся от правых так называемым «прогрессивная группа националистов» (гр. В. А. Бобринский, Шульгин и др.). От Бобринского к Милюкову — таково было направление этого знаменательного сдвига, нашедшего свое воплощение в «прогрессивном блоке», в годы Мировой войны и распутинской свистопляски стяжавшем далее себе и Думе некоторую популярность. Собственно говоря, эта оппозиционная роль 4-ой Думы, выступившей из своего равновесия и объявившей войну «темным силам», относится уже ко времени разгара мировой бойни и окончательного развала романовской империи. До наступления же этого критического момента Дума, возглавленная октябристом Родзянко, продолжала еще лавировать в русле соглашательских иллюзий и двусмысленных посулов премьера Коковцова (смотрите), выступившего перед новой Думой с декларацией 5/XII 1912 г., где вместе с комплиментами по адресу 3-ей

Гос. думы давались весьма неопределенные обещания «крупных» преобразований. В ответ на это тактическое выступление вполне откровенно тогда же прозвучала лишь декларация с.-д. фракции с требованием учредительного собрания, резко диссонировавшая с бессильной фрондой руководящего думского центра, без каких-либо осложнений и даже без прений (как это было, например, 6 января 1915 г. в краткую 3-ю сессию) принявшего очередные бюджеты. Впрочем, подчеркивая — в лице своего председателя—свои верноподданнические чувства (при открытии 4-й сессии Гос. думы, во время «романовского» 300-летн. юбилея и так далее), 4-ая Дума посвятила почти всю сессию 1913— 1914 г. борьбе с мин. вн. дел Маклаковым, который, после того как правительству стало ясно, что оно потерпело с выборами полную неудачу, начал упорную кампанию за «разгон» новой Думы, ведя в отношении последней обструкционную политику за спиной Совета министров (провал законопроекта о польском языке в школе и т. и.). Больше половины запросов Думы за это время касалось именно политики мин. вн. дел. Особенное раздражение Маклаков вызвал против себя весной 1913 г., когда в Петербург (после взятия Адрианополя) прибыл победитель турок в балканской войне Радко-Дмитри-бв(в». XLVI, прил. 435) с секретной миссией «повергнуть в стопам его величества Константинополь». Организованные славянские торжества, обед у мин. ин. дел Сазонова и в особенности патриотическая демонстрация, на приеме Р.-Дмитриева в Гос. луме, в результате привели в организованному полицией избиению мирной манифестации (перед болгарок, и сербек. миссиями) па улицах Петербурга (17 и 18.III—1913) по приказу Маклакова. Дикая выходка мин. ви. дел послужила поводом для соответствующего «запроса» в Думе. Впрочем, не с одним Маклаковым Гос. дума повела в это время борьбу. Арест учащихся в гимназии Витмер (9/XII 1912) дал повод Думе подвергнуть резкой критике политику мин. нар. проев. Кассо и вынести «формулу перехода» против министра, поставившего себе целью циничное нарушение закона, как это было еще раз констатировано той же Думой в запросе о нарушении Кассо высоч. указа 17 аир. 1905 г. о «родном языке» в школе для лиц инославных вероисповеданий (6 фев. 1913 г.). Весьма резкое столкновение произошло у Думы и с воеп. министром Сухомлиновым по поводу незаконного проведения им изменения устава Воепио-медиципской академии (20/111 1913), против чего протестовал даже Сенат, отказавший в опубликовании распоряжения министра, хотя Николай II поспешил — по докладу Сухомлинова — санкционировать это беззаконие, нарушавшее нрава Думы, своей высочайшей ап-пробацией. В процессе обострения взаимных отношений между Думой и царскими министрами дело дошло, наконец, до объявления последними полного бойкота Гос. думы после того, как Марков 2-й в своей речи по поводу министерства финансов (лето 1913 г.) бросил фразу: «нельзя красть». Так как на требование официального извинения перед министром от лица Гос. думы Годзянко ответил отказом, то министры объявили «забастовку» и прекратили по-сещениезаседаний Думы, что и продолжалось несколько месяцев (до осени 1913 г.), пока, наконец, Марков 2-й не принес свои «личные» извинения министру, чем последний и удовлетворился. Все эти обстоятельства еще более обостряли взаимные отношения между Гос. думой и правительством «объединенного дворянства», опиравшимся на Гаспутина и его клику. В контакте с закулисными дивереиями Маклакова, с крайних правых скамей Г. думы открыто начали заявлять требования разгона «революционной» Думы, в которой все чаще стали раздаваться речи по адресу «етарца» и его приспешников, по поводу чего царем еще на майских торжествах 1912 г., при открытии памятника Александру III, было выражено недовольство направлением думских прений, о чем Николай II и заявил весьма жестко представлявшейся ему делегации Гос. думы. Было ясно, что близится новое наступление на строптивую думу, в особенности после того, как даже октябристы, в качестве директивы своей парламентской фракции, провозгласили «неуклонную борьбу с вредным и опасным направлением правительственной политики». Премьерство В. II. Коковцова (смотрите XXIV, 462), приобщившего с 11 /IX 1911 г. (после смерти Столыпина) к своему портфелю мин. финансов (с 1906 г.) также и полномочия председателя Совета министров, по существу, обнаружило в нем и на этом новом для него поприще такую же бесцветную фигуру типичного бюрократа, каким он заявил себя и на финансовом посту, сменив гр. Витте. Прославив себя лишь афоризмом на счет русского «парламента» (смотрите XXIV, 463), Коковцов оказался неспособным вести какую-либо определенную политику, почему и не сумел зудов-летворить ни правительственных, ни думских кругов, служа лишь ширмой для таких активистов реакции, как действовавшие при нем мин. ви. дел А. А. Макаров, сорвавшийся на ленской катастрофе, или Н. А. Маклаков, достойный преемник последнего. А поскольку в своей финансовой политике Коковцов не решался идти навстречу националистическим авантюрам крайней правой, которая явно была им недовольна, то падение его становилось неизбежным, тем болеечто против него, в конце концов, ополчился и Гос. совет, где его противником выступил С. Ю. Витте. Весьма симптоматичным было уже упоминавшееся выше выступление Коковцова с правительственной декларацией перед. Думой четвертого созыва (5/XII 1912), когда он произнес программную речь, представлявшую набор ничего не говорящих пустых фраз и намеков, вызвавших недовольство всех фракций Думы, от крайнего правого до крайнего левого ее крыла, речь, представлявшую лишь новую правительственную ширму «хороших слов», прикрывающих продолжающееся «административное хулиганство» властей. Преемник Столыпина не сумел импонировать новому изданию третьеиюньской Думы, которой он, в лице ее предшественницы, поставил в особую заслугу то, что она из 272 тысяч правительственных «законопроектов» санкционировала 2.200, одобрив среди этой законодательной «вермишели» и знаменитый закон о крестьянском «землеустройстве», и выдел Холмщины, и разгром Финляндии. Все это предрешало не только ближайшую судьбу неудачливого премьера, но и намечало ту линию, которой должно было определиться назначение его заместителя.

Последовавшее за отставкой Коковцова в 1914 году демонстративное вторичное назначение на пост премьера, еще до начала войны, Горемыкина (см.; 30 янв. 1914 г.—20 янв. 1916 г.1, вызвавшего при первом же своем выступлении в Гос. думе небывалую обструкцию «левых», не оставляло сомнений на счет истинных намерений правительства. Новое появление у власти этого прислужника реакции ознаменовалось прежде всего перерывом занятий Гос. думы (28/111, против которой «освистанный» премьер повел настойчивую агитацшо в «сферах». Впрочем, Горемыкин отражал лишь настроения и планыпридворного круга, в центре которого стояла троица — Распутин, Александра Федоровна и Вырубова, направлявшие действия безвольного Николая II (смотрите XXXVI, ч. 3, 217/18) и сами инспирируемые кликой «объединенного дворянства». Что касается этих «аланов», то они с достаточной определенностью заявили себя уже в петергофском совещании 18 июня 1914 г., как бы повторившем такое же собрание в июле 1905 г. (смотрите XXXVI, ч. 5, 490). На этот раз со всей откровенностью был поставлен вопрос об окончательной ликвидации «ошибки» 17 октября и о возвращении к «булыгинскому» проекту «представительства».

Несмотря на указанные выше сдвиги, совершившиеся и совершавшиеся внутри Гос. думы, она все же не в силах была сдвинуться с мертвой точки и пойти на открытый разрыв с правительством. Напротив, Родзянко в своей думской тактике всячески старался предупредить и смягчить всякое слишком решительное выступление Гос. думы, в то же время на своих докладах у царя пытался «уговорить» своего вероломного собеседника удалить Распутина и создать кабинет «доверия», ручаясь при этом, что руководимая им Дума не питает никаких революционных замыслов.

Движущие силы страны лежали вне Думы. Скромная ячейка думской фракции большевиков являлась единственной представительницей этих вяедумских и решительно направленных против Гос. думы революционных сил. Думская «с.-д. рабочая фракция», как позднее она себя наименовала официально в отличие от меньшевистской «семерки» (во главе с Чхеидзе), была единственной партийной группой в Думе, которая выражала революционные устремления российского пролетариата, встретившего открытие последней Думы массовой политической демонстрацией. В то время как почва все более и более уходила из-под ног буржуазных и социал-соглашательских партий и они открыто жаловались на свой «отрыв» от масс, большевики, напротив, все более закрепляли свои позиции среди этих масс. Новый мощный подъем рабочего движения 1912—1914 гг., вздымаясь грозной волной, вместе с тем высоко поднимал на своем гребне партью революционного социализма, пронесшую сквозь все перипетии озверевшей контр-революции и общественной реакции, с ее ликвидаторско-соглашательскими тенденциями, свои «неурезанные лозунги» и сохранившей уверенность в близком взрыве новой революции. Июльские «баррикадные дни» 1914 г. в северной столице (смотрите шике,революц.движение, стб. 165) явились в указанном смысле первым грозным предупреждением. Но начавшееся революционное движение было оборвано. Империалисты всех стран, вкупе с романовской империей, в этот момент поспешили с объявлением войны, железным кольцом охватившей народы и бросившей их в братоубийственную борьбу в атмосфере шовинистического кошмара. Только революционный пролетариат, руководимый своей партией, сумел в эти дни всеобщего воинственного угара империалистов всех стран не только сохранить свою непримиримую классовую позицию, но и открыто заявить свой демонстративный протест против хищнической войны, ответив на события дня петербургской стачкой, с чем так знаменательно совпал приезд в Р. французского президента Пуанкаре (7 —10 июля ст. ст.), самого рьяного сторонника мировой бойни. Это был второй его визит —после его первого приезда в 1913 г., когда он, в роли премьера и министра иностранных дел, вел усиленную подготовку войны.

Выступление столичного пролетариата должно было несколько омрачить впечатления высокого гостя, хотя —очевидно— и не было оценено им как предостережение по адресу империалистического блока.

Р. в Мировой войне. Мировая война, вспыхнувшая, как будто, по случайному поводу убийства австрийского эрцгерцога в Сараеве 28 июня 1914 г., повлекшего за собой объявление Австрией войны Сербии (28/VII), а затем Германией —Р. (2/VIII), как известно, подготовлялась давно (смотрите дипломатия и мировая война, XLYII, 42/86), более 30-ти лет, восходя своими источниками но времени франко-прусской войны 1870—71 гг., когда было положено начало бурному росту немецкого капитализма и все возраставшему антагонизму меж ту английским и германским империализмом, с одной стороны, и германским и французским— с другой (смотрите система вооруженною мира, XXXIX, 53 сл., и империализм и мировая война, XLYII, 1/33). Вовлечение в мировую склоку гигантов капитализма Российской империи, являвшейся в лице своих командующих классов, как уже было отмечено выше, по существу орудием в руках аигло-фран рузского монополистического капитала, предопределялось как интересами руководителей «Тройственного согласия», так и собственными вожделениями российских империалистов, давно простиравших свои руки на Ближний Восток в целях овладения «проливами» и Константинополем. Царизм особенно усилил эти свои претензии после японской войны, определившей решительный поворот Николаев :кой дипломатии от немецко! ориентации в сторону англо-французских соглашений (1905—1907), закончившихся образованием Антанты (смотрите тропот венное согласие, XLI, ч. 9, 296/98). Правительство Николая II,

поиав в компанию столь могущественных «союзников», не могло упустить случая сделать попытку окончательного разрешения вековой проблемы о «проливах», поставленной еще в 1895—96 гг. и уже не сходившей после этого с «повестки» императорской дипломатии с тем, чтобы с новой остротой быть поставленной в «порядок дня» в XX ст. Уже в 1905 г. мин. иностр. дел Извольский поставил ребром перед правительством вопрос о войне на Бл. Востоке, в целях захвата прэливоз и Константинополя, и затем с еще большей настойчивостью выдвинул ту же проблему на совещании 21 янв. 1908 г. Правда, планы воинствующего министра, блого таря Витте и Столыпину, иод впечатлением только что пережитой революции, были отклонены, но вопрос не был снят. Извольским была сделана попытка «мирным» путем, с помощью дипломатической диверсии, купить у Австрии, ценою согласия на аннексию в ее пользу Боснии и Герцеговины, «право» на Дарданеллы, но попытка эта окончилась скандальным провалом для царского правительства (с.и. XLYII. 50 51) и привела вскорэ к падению самого Иззольского, отправленного послом в Париж (1910). Совершенно платонический характер носил другой,заключенныйим несколько ранее (в 1909 году) в тех же целях, накануне итало-тур щкой войны, договор о Италией об «уступке» ей Трептипо. Однако, эти неудачи не охладили империалистических порывов министерства ин. дел. После несбывшихся ожиданий, связанных с первой балканской войной 1912 г., преемником Иззольского, новым мин. ин. дел Сазоновым, в дек. 1913 г. был вновь воз-буж ген тот жз «проливный» вопрос под давлением экспортеров. хлеба, которые несли огромные убытки благодаря закрытью Дарданелл во вр мя балканской войны. В особой «Запие-ке», поданной царю 23 ноября 1913г.,

Сазонов доказывал необходимость озладения «проливами», т. к. «нейтрализация» их не могла обеспечить Р. ни возможности «дальнейшего наступательного движения в М. Азии», не «гегемонии на Балканах». Министр был энергично поддержан военной партией, во главе с Сухомлиновым высказавшейся за «активную политику». Однако, благодаря протесту Коковцова и партии «штатских» вопрос еще раз был отсрочен до февраля 1914 г., когда он с новой настойчивостью был поставлен на очередь в дипломатических сферах, поскольку его окончательное разрешение всецело зависело от санкции союзников, каковая последовала лишь в начале 1915 г. (меморандум Сазонова 4/Ш 1915 г.; см. XLYII, 78/79).