> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Романовы

Романовы

Романовы, последняя династия, царствовавшая в России официально под этим именем с 21 февр. 1613 до 2 марта 1917 т., фактически же прекратившаяся в конце XVIII ст., когда иод фамилией Р. на российском престоле утвердился голштинский дом. Предки Р. принадлежали к одному из старейших боярских родов, теснейшим образом связавшему свои судьбы с судьбами моек, княжества в эпох упозднего феодализма, так яаз. «собирания» Руси. Карьера бояр Р. развертывалась вместе с историч. ростом Москвы и ее великих князей. Первым достоверным предком Р. является боярин Андрей Иванович Кобыла, занимавший видное место при дворе в к. Ивана Калиты и Симеона Гордого и в 1347 г. ездивший сватать для в князя тверскую княжну. Имеются основания предполагать, что и сами Р. были родом из Твери, откуда и отъехали на службу к московск. «двору», заняв при ном позицию «ближних бояр» среди родословной знати. Позднейшая традиция, выводившая род Р. «из Прусс» от некоего потомка прусского короля Гландоса, Камбилы, якобы выехавшего в 1283 г. к моек, в к. Даниилу, очевидно возникла на почве той борьбы, которую пришлось вести потомкам Кобылы с медиати-зированными удельными «княжатами», в процессе ликвидации политического феодализма массами переходившими с серед. XV в на службу к московским вел. князьям. Титулованные феодалы удельной Руси, превращаясь из владетельных в «служилых» князей, «заезжали» в иерархии московских «чинов» боярскую знать, стараясь оттеснить ее на второй план. Отстаивая своп позиции, старинные боярские роды и начинают создавать свои мифические генеалогии, приписывая свое происхождение знатным иноземным выходцам, подобно тому как сами моек, государи в то же время выводили свой «царский корень» через легендарного Прусса от «рымского кесаря Августа». Предки Р., вечно враждовавшие с «княжатами», неизменно удерживают свое властное положение при моек, дворе, пока, наконец, не овладевают и самим царским престолом. Роднясь с княжескими фамилиями, а при Иване IV и с царской династияй, «дом» Кобылы постепенно разделяется на целый ряд ветвей —

736—ш

бояр Кошкиных, Захарьиных, Юрьевых, Шереметевых и, наконец, Р. («Никитичей»), из среды которых вышел целый ряд всесильных «любовников» (Иван Ф. Кошка) и интимных советников «сам третей у постели» (Михаил Юрьевич) московских князей, фаворитов-вельмож, столь ненавистных княжатам, открыто восставшим против них в 1533 г. у одра болезни Грозного. Недаром Димитрий Донской, обращаясь к ним на смертном ложе, заявил: «При вас возростох и с вами царствовах Вы не нарекостеся у меня бояре, но князи земли моей». Особенно яркой фигурой является первый Р. — Никита, сын Романа Юрьева-Захарьина, отца «юницы» Анастасии, выданной за Ивана Грозного, так сказать, накануне прекращения выродившейся династии «от рода варяжска». Плодовитый родоначальник новой династии, имевший 1В человек детей, унаследовал от своих предков как их колоссальные земельные богатства, так и прочное положение при дворе в качестве «царского шурина», еще раз породнившись с царствующим домом через вторую жену свою, Шуйскую-Горбатую. После падения Шуйских и Глинских Никита Романович, сохранив полоясение «земского» боярина, занял влиятельное положение при грозном царе. Крупнейший феодал-землевладелец, «вотчины» которого были разбросаны по всему государству, Никита льготами и покровительством «сильной руки» ловко привлекал на свои земли массы тяглецов, оставаясь в то же время непричастным ужасам опричнины, чем и создал себе известную популярность. В качестве устроителя «береговой черты» на южной окраине, он снискал и симпатии порубежного казачества, сыгравшего позднее столь видную роль при «обирании» Михаила Федоровича. Оппозиция Грозному даже воспользовалась его именем, восхваляла егов песнях и рядила в ореол заступника перед царем за гонимых. Эта популярность распространилась и на весь род «Никитичей», отличавшихся дружной сплоченностью. По свидетельству И. Массы, Никитичи являлись в свое время «самым знатным, древнейшим и могущественным» из родов «в земле московской», державшим себя с «царским достоинством». Они неизменно выступали, до воцарения Михаила Федоровича, в роли министров, дипломатов, боевых воевод и администраторов. Они же ловко интриговали в борьбе с Годуновым, с Шуйскими и в «воровских» комбинациях Смуты. Среди Никитичей первое место занял старший сын Федор, впоследствии «тушинский», а затем и московский патриарх, отец царя Михаила, до своего невольного пострижения щеголь, страстный охотник и ловкий политик из «перелетов» эпохи великой разрухи, фактический правитель—второй «великий государь»— при неспособном сыне-царе. Но прежде чем подняться, Никитичам пришлось пережить тяжелую катастрофу. При царе Федоре царский опекун Никита Романович (ум. в 1586 г.), состоя в «союзе дружбы» с Годуновым, разделял вместе с ним руководящую роль в государстве, но наступивший династический кризис поставил вопрос о престоле, и столкновение Бориса с Р. стало неизбеяшым. Заговор и коварная интрига последних с «названным Димитрием» (1598), который «был в холонех у бояр Никитиных детей» и «жил у Р. во дворе», привели к временному разгрому романовской партии, сумевшей перетянуть в оппозицию Борису часть поместного класса. Трое Р. гибнут в ссылке, и только Иван да постриженный Федор Никитич (смотрите Филарет Никитич) переживают катастрофу. С появлением самозванца (1604 —1605) Р. вновь воскресают, и Филарет еще в заточении вдругначинает, по свидетельству монастырской стражи, «смеяться неведомо чему» и открыто пророчить: «увидят они, каков он впредь будет». И действительно, с воцарением Лже-дмитрпя I Р. вновь овладевают прежними позициями ц выступают на арену борьбы за власть то в союзе с титулованной знатыо, то в рядах ее исконных противников (ем. Смутное время, XXXIX, 650 сл.). После неудавшегося заговора против царя Шуйского, Р. все вместе собираются в лагере «тушинского вора», где Филарет нарекается патриархом. Здесь и назревает та «польская интрига» (выбор Владислава), с помощью которой боярская партия с Филаретом во главе и в союзе с титулованной олигархической знатью пытается восстановить свое поколебленное положение путем формальной феодальноаристократической конституции. Эта неудачная попытка, как известно, привела Филарета в польскую западню, уготованную себе самим же боярством, запутавшимся в интригах. Боярская измена, приведшая к «измене» польского короля, всколыхнула на этот раз все моек, государство, и прежде всего массу служилого дворянства, в результате чего избирательный собор 1618 г. и «обрал» на царство Михаила Р. (смотрите XXIX, 105/06 сл.), поддержанного блоком средних классов и служилого казачества, после отпадения от него радикальных «воровских» низов и краха крестьянской революции. Так совершилось воцарение повой династии, первых «помещиков» российского государства, как любили себя величать позднее Р. Опираясь в первую очередь на служилую дворянскую массу феодалов-помещиков, Р. в то же время тянула руку торгового капитала, по традиции от своих предшественников, первых царей московских, являясь крупными купцами и привилегированными монополистами («заповедных» товаров) как на внутреннем, так и на внешнем рынках. Победа на два фронта, над феодальной знатью и народными низами, одержанная служилым дворянством и «торговыми мужиками», определила судьбу новой династии.

Избирательный собор под видом санкции прав «природного царя», как гласил приговор 21 февраля, выдвинул в лице Михаила «сродича» царя Федора и сына «родного племянника» царицы Анастасии, якобы восприявшего власть «по божию изволению», причем пущено было в обращение и предание, будто бы еще царь Федор в 1598 г. «приказал» престол Федору Никитичу. «Глас народа», так. обр., как бы не вносил ничего нового ни в порядок преемства, ни в самое понятие царской власти. Роль земского собора оказалась при таких условиях консервативной, его формальная задача сводилась к реставрации «природного ко-рени» московских царей на социальной базе, утвержденной в итоге революционной борьбы, т. наз. «смуты». Собор довершил т. обр. дело Грозного утверждением основных классовых устоев московской «самодержавной» монархии—‘крепостного поместья и купеческого капитала. Такой же прокламационный характер носил и земский собор, избравший «гораздо тихого» Алексея Михайловича (смотрите II, 102 сл.), право которого на престол было уже гарантировано избирательной грамотой 1613 г., после чего практика соборного избрания отмирает окончательно. Ненисанный «старый обычай преемства», утвердившийся с XIV в на Москве по принципу первородства в нисходящей мужской линии, закрепленный волей «всей земли», вновь утвердился в практике «наследия» новой династии. Но воцарившись de jure, новая династия, соправительствовавшая с «домом Рюрика» со времен Кобылы, как быезв—ш“

истощила свои богатые силы. В лице Филарета мы видим последнего сильного волен, властного представителя некоронованных Р. Его ближайшее потомство оказалось хилым и слабым, явно дегенерирующим. Слабовольный, страдающий «меланхолией, сирень кручиной», Михаил Федорович, как и его внук царь Федор Алексеевич (смотрите XLIII, 195), оба были больными цынгой, причем Михаил «скорбел ножками», и оба являлись лишь ширмой для правивших их именем родственных кругов: при Михаиле — в лице Филарета с присными, при Федоре — тех же боярских элементов, представлявших интересы землевладельческого класса с его за-крепостительными стремлениями. Сын царя Алексея от Милославской, царь Иван (смотрите XXI, 413; тоже болевший цынгой) был слабоумным кретином («скорбен главою»). Что касается самого «тишайшего» царя, то при всем его внешнем дородстве и прадедовской плодовитости (16 человек детей), мы видим в нем рыхлую, пассивную натуру, хотя и обладающую живым умом и интересом к повым явлениям культурной жизни, но неспособную к творческой деятельности и решительным поступкам. Вот почему воспитанник боярина Б. Морозова, хорошо образованный и увлеченный в домашнем быту «латынскпми хитростями» европейской цивилизации, царь Алексей остается типичным представителем старой Москвы, вечно колеблющимся между симпатиями к близким своей среде и требованиями руководящих «чинов» государства, диктовавших ему свои условия в петициях—«челобитьях» собора 1649 г. (смотрите Россия — история). Всецело отдавшись в руки своих любимцев, он не только покрывает их явные хищения и беззакония, но при всем своем личном добродушии санкционирует тот беспощадный режим, который, при вышеуказанных обстоятельствах, на

шел свое яркое выражение в «Соборном Уложении» 1649 г. и пе раз приводил московское государство к грозным мятежам и революциям (бунты 1648—50 гг., Ст. Разин, раскол). Большой хозяин в своем вотчинном хозяйстве, Алексей Михайлович отнюдь не чувствовал себя хозяином на своих «многих государствах». Являясь центром преломления антагонистических классовых интересов, он, как и его преемники, за редкими исключениями, был орудием этих интересов в большей мере, чем их руководителем. Романовский дом оказался «зяблым древом». Мужское потомство от Милославской быстро вымирает бездетным или не дает мужского потомства.

Из всего многочисленного потомства Милославских лишь одна Софья Алексеевна (смотрите XL, 266 сл.), «мужска ума исполненная дева», явила исключительный пример сильной волевой натуры, дерзнувшей, путем стрелецкого дворцового переворота, узурпировать (1682—1689) власть своего юного брата, Петра (смотрите XXXII, 115 сл.). Одпако, борьба между Софьей и подросшим Петром кончилась падением мятежной правительницы вместе с ее фаворитом, В. В. Голицыным (смотрите), после неудачной попытки положить начало правлению «женских персон». Как известно, нарышкинская партия восторжествовала, а вместе с тем нреееклась и московская «царская» традиция, уступившая свое место «императорскому» дому, осно-ваипому Петром на европейский, «немецкий манир».

Петр по своей одаренности явился ярким исключением в семье захудалого потомства ц. Алексея, унаследовав — в противоположность Софье — родовые черты (но матери) Нарышкиных. В противонолоясность Алексей Михайловичу, плывшему, с оглядками назад, по течению исторических «стихий», молодой правитель проявил редкое упорство железной воли в

Реализации давно назревших и частично ужо осуществленных его предшественниками ближайших очередных задач своего времени, не только закреплявших и расширявших позиции торгового капитала, но и открывавших впервые двери капиталц промышленному. Форсируя процесс роста буржуазного государства, Петр, по существу с неумолимой «жес-точыо» неограниченного деспота,приступил к окончательному проведению в жизнь программы своего далекого предтечи Ивана Грозного, с которым у него так много было общего. Петровские преобразования носили т. обр. органический характер и лишь по своей внешней форме и резкой агрессивности производили впечатление «революции» сверху. Насильственное насаждение европейской техники и буржуазной культуры (быта и нравов), решительно порывавшие с традициями, хранимыми «тишайшим» царем и старо-московской общественностью непримиримых феодалов, создали легенду о царе-анти-хрнсте, «мироеде», «немце», дневавшем и ночевавшем в Лефортовской слободе. II это впечатление усиливалось тем более, что Петр столь лее резко порывает и с традицией династической исключительности и связывает «дом» Р. с мелкими немецкими владетельными дворами узами родства, которые в конце концов приводят к полному онемече-нию российской императорской фамилии. Последнее обстоятельство, впрочем, подготовлялось давно. Великая борьба XVI в за торговые пути, западные порты и рынки, втягивавшая моек, государство в сложные отношения со Швецией, Данией, Польшей, Литвой, Ливонией, сев. Германией и Англией, особенно благоприятствовала закреплению указанных связей. Известно, что па почве балтийской ориентации возникли и первые брач-пые союзы династии Р. с иноземнымидворами. Еще Иван Грозный, выдававший себя в сношениях с иноземными правительствами за «немца», одно время усиленно сватал (при лшвой жене) племянницу английской королевы. Филарет Р. пытался в 1623г. женить Михаила Федоровича на иностранной принцессе (шведской или датской), но вероисповедный вопрос расстроил затей государя-патриарха. Между тем, усиленное привлечение наемных и пленных иноземцев на русскую службу привело к образованию в самой Москве целой немецкой колонии, где, как известно, под руководством «дебошана французского» Лефорта (смотрите) получил свое крещение в новую жизнь юный Петр, царь-«нем-чин» народной легенды после его заграничной поездки. Единственный из уцелевших сыновей царя Алексея, Петр вступил сначала в свободную связь (1703), а затем и законный брак (1712) с иноземкой темного происхождения, будущей Екатериной I (смотрите), от которой до брака имел двух дочерей — Анну и Елизавету. Сочетав в себе европейца и варвара-скифа, глубокомысленного политика и грубую российскую натуру, не знавшую меры в эксцессах «пьянственного жития», Петр явился последним представителем романовской династии риг sang. Переживши с детских лет все ужасы придворной смуты, сопровождавшейся стрелецкими бунтами и семейной драмой, надорвав свои богатырские силы в излишествах разгульпого «дебоша», Петр погиб, истощив своп силы за насаждение основ буржуазной цивилизации, и в 53 года сошел в могилу, положив начало затяжной династической анархии.

Поборник полицейского «регулярного» государства, Петр, казнив своего единственного сына, обнародовал первый акт о престолонаследии 5 февраля 1722 г., обоенованныймотнвнрованным изъявлением «правды воли мопаршен». Отвергнув преяснее правило «от обычая старого, что большему сыну наследство давали», он установил новое начало, «дабы назначение наследника», как того требовали интересы государства, «было всегда в воле правительствующего государя».Однако, сам Петр умер, не успев изъявить своей последней воли. В результате—дворцовый переворот и узурпация престола, при решающем участии гвардии, шп.Екатериной I (смотрите XIX, 618), фактически знаменовавшая диктатуру Меншико-ва (сл<.), «метрессой» которого некогда была вдова Петра. С этого момента и начинаются те капризные зигзаги в порядке преемства власти, которые создали эпоху дворцовых переворотов, знаменовавших торжество дворянской реакции, когда с кинематографической быстротой на российском престоле сменялись женщины и дети, являвшиеся игрушками в руках своих временщиков, фаворитов, новой знати, сменившей «упалые роды» старого вельможества. Под давлением той же гвардии и при участии австрийского и датского посланников, Екатерина I, это полное ничтожество на тропе, санкционировавшая свой захват двусмысленной ссылкой на указ 1722 г., вопреки этому последнему должна была утвердить продиктованный ей «теста-мент» 1727 г., устанавливавший определенный порядок наследия в лице внука Петра, Петра П {см.), с опекой Верховного тайного совета, а в случае бездетной смерти Петра переносивший корону на Анну Петровну и Елизавету Петровну с их потомством. Однако, с пресечением мужской линии Р. со смертью Петра II, промелькнувшего на троне жалким орудием дворцовой интриги титулованной знати (смотрите XXXII, 130) и скончавшегося 14 лет, новым гвардейским переворотом(1730) на престол, с явным нарушением и «тестамента» и указа 1722 г., была возведена (смотрите Верховный тайный совет) курляндская (по мужу} герцогиня Anna Ивановна, дочь Ивана

Алексеевича, номинально соправительствовавшего с Петром I в правление Софьи (смотрите XXI, 413). Типичная старосветская помещица, окруженная шутами и сказочницами, пропадающая со скуки среди сытой праздности и все возрастающей придйо-рной роскоши, чуждая делам правления, курляндская «вдова», всецело отдавшаяся своему фавориту Бирону (смотрите), явилась последним прямым потомком Михаила Р. по женской линии (смотрите III, 13/36 сд.). В дальнейшем уже окончательно вступает в свои права традиция Петра I, положившая начало быстрому онемечению династии путем брачных союзов с протестантскими семьями мелких немецких княжеских фамилий,по преимуществу.прусско-австрийской ориентации, при активном участии в династических комбинациях дипломатических миссий иностранных держав. Отныне на российском престоле прежде всего появляются представители дома Р. немецкой крови по мужской линии. Так, в лице царя-мла-денца, позднее погибшего в тюрьме, Ивана Антоновича (смотрите XXI, 413), короной номинально овладевает отпрыск «Брауншвейгской семьи», назначенный в порядке указа 1722 г., еще как nasciturus, имп. Анной наследником российского престола и объявленный императором под регентством Бирона, а затем своей матери Анны Леопольдовны мекленбургской (смотрите III, 140), внучки царя Ивана Алексеевича, жены Антона-Ульриха Брауншвейгского. Новая конъюнктура знаменует момент открытого засилья пемецкой партии при дворе. Реясим «бироновщины» приводит к новому двойному дворцовому перевороту, сбросившему поочередно и «курляндского каналью», «лютора» Бирона, и диктатуру Остермана (смотрите), игравшего при Анне Леопольдовне роль «царя всероссийского» в виду полного устранения ничтожной герцогини от дел правления. Волею—как гласилмонарший манифест— «лейб-гвардии полков» бразды правления вручаются (1741) дочери Петра I, Елизавете, плоду и жрице свободной любви, вступившей на престол якобы по «законному праву», то есть «по близости крови к самодержавным дражайшим родителям» {см. XX, 35 сл.). Беспечное правление «кроткия Елисавет», унаследовавшей характер своей матери-авантюристки, не вмешивавшейся в дела «своего» правления, но и не смешивавшей своей веселой жизни с политикой, знаменует окончательное торжество того режима необузданного расточительства государственных рессурсов, который превращает императорский дворец в увеселительное заведение, где безумная роскошь и вечные празднества (балы, маскарады, куртаги) повергают в недоумение иностранный дипломатический корпус, аккредитованный при правительстве империи амазонок. Длинная фаланга фаворитов, обогащающихся от высочайших щедрот, соревнует с двором в пышности и феерических затеях, а рядом с ними целая стая новой иноземной родни состязается с последними в погоне за монаршими подачками. Этот вечный праздник создает особый стиль быта и нравов эпохи господства «женских персон» в романовском доме, изредка перемежающегося появлением на престоле «калифов на час». Таков был провозглашенный имп. Елизаветой еще в манифесте 1742 г„ «яко по крови ближайший к императрице», наследник престола, иреоловутый «голштинский чертушка» Карл, сын Анны Петровны, принцессы Голштинской, дочери Петра I, занявший в 1761 г. императорский престол под именем Петра III {см. XXXII, 134 сл.), хотя его родители при вступлении в брак и отказались в свое время за себя и за свое потомство от всяких прав на российскую корону. С этого момента интересы голштинского дома, во

шедшие в орбиту внешней политики империи ещо со времен Петра I, начинают играть особенную роль в делах правления Петра III, ненавидевшего «проклятую» Россию, демонстративно выставлявшего свой протестантизм и остававшегося на российском престоле пруссофильствующим голштинским герцогом, отца которого некогда прочила себе в преемники ими. Екатерина I. Наследник двух престолов (русского и шведского), субъект с явными признаками вырождения, безнадежный алкоголик, эротоман, охваченный па-радоманней, Петр III—курьезная случайность на престоле—открыто заявил себя вассалом прусского короля и немецким патриотом. Окружив себя всяким голштинским сбродом, как новой лейб-комнанней, чего ему не могла простить дворянская гвардия, контролировавшая политику российских самодержцев, Петр стремительно шел к катастрофе.

Переворот 28 июня 1761 г., когда во главе дворцовой гвардии встала сама супруга Петра, возвел на престол смелую узурпаторшу имп. Екатерину II {см. XIX, 623), бывшую скромную принцессу ангальт-цербст-скую, по матери (голштинского дома) связанную родством с прусским королем, при ближайшем участии которого в свое время состоялся и брак Екатерины с Петром Ш. Покончив с мужем, а в 1764 г. и с безумным узником Иваном Антоновичем, последним жалким призраком «законного» наследника престола, Екатерина открыла своим царствованием «золотой век» дворянского правления, усердно, вопреки своим предшественницам, сотрудничая с командующим сословием помещиков. С тонким расчетом и редкой способностью приспособляться к обстоятельствам, «северная Семирамида» в блестящем ореоле европейской славы, в качестве «коронованного философа», явилась провозвестницейэры «национально-русской» политики в противовес низвергнутому мужу. Поняв своим наблюдательным, недюжинным умом тайну «самодержавной власти» — «о ком пещись должно»— послушная воле своих «верноподданных рабов», которым она была обязана своей короной, «казанская помещица», распустив «павлиний хвост» просвещенного абсолютизма, почила па лаврах своей славы и с полной свободой отдалась культу Венеры. «Богоподобная Фелица» создала при своем блестящем дворе целый институт фаворитизма со строго установленным ритуалом посвящения и водворения в особые ап-нартаменты дворца очередного «друга». Осыпая богатством и щедрыми дарами населенных имений своих фаворитов, родоначальников новой знати, «екатерининских орлов», императрица (по сообщению Масона) таким путем «осчастливила» 15 своих официальных любовников, открыто афишированных, не говоря об ее увлечениях в бытность цесаревной. Неудивительно, что при таких условиях представляется крайне затруднительным точно установить происхождение имп. Павла, сына Екатерины.

По физическому облику, характеру и душевной дефективности (эротизм, неуравновешенность, парадомания) Павел Петрович (смотрите XXX, 758 сл.) как будто напоминает Петра III; но свидетельства современников и намеки мемуаров самой Екатерипы указывают па С. Салтыкова, одно из ранних увлечений цесаревны, пренебрегаемой жены Петра, как на натурального отца Павла. Оставляя в стороне этот темный вопрос истории династии Р., приходится признать, что с Павлом на престол вступил подлинный «немец» как по женской, так и мужской линии, последовательно в порядке брачных союзов связавший свое потомство с гессен-дармштадтским и вюртембергским домами. В этом смысле и как автора «Учреждения о императорской фамилии», имп. Павла можно назвать основателем повой династии, по существу голштейн-готторпской, под прежним именем «дома Р.». Недаром Павел учредил при мин. иностранных дел особую экспедицию по голштинским, ангальт-цербстским и тому подобное. делам. Понятно, что с воцарением Павла окончательно укрепляются пруссофильскпо тенденции и порядки по образцу патриархальной прусской монархии с ее культом военщины и родственных связей. Не говоря уже о безграничном преклонении самого Павла перед прусским королем, достаточно вспомнить «союз дружбы» Александра I с последним, закрепленный клятвой у гроба Фридриха В., и преданность «отцу» Фридриху имп. Николая I, женатого па дочери прусского короля и открыто заявлявшего, что «русские дворяне слузкат государству, немецкие — нам», разумея под последними гл. обр. остзейских выходцев, окружавших тесной компанией российских императоров. Начатое Петром III водворение прусской военщины получило свое крайнее выражение при Павле, проникнутом «капральским духом», окружавшим себя своими «гатчинцами», как новыми голштинцами. Гонимый своей матерью, отстраняемый от участия в управлении и терроризованный памятью о судьбе своего отца, сорокалетний цесаревич, вступив на престол, продолжал ту же, противоречившую дворянским интересам политику Петра III, сущность которой была позднее формулирована Николаем I в вышеприведенных словах. Одержимый идеей самодержавия, как личного сверхзаконного властвования, Павел, несмотря на некоторые «надежды», иодаваемыо им в молодости, окончательно исковерканный в тяжелой школе опального наследника, к зредым годам обнаружил всю развинченность своей дегенеративной натуры, производя на окружающих впечатление душевно-больного. Его особенно нервировал постоянный страх за свою личную судьбу и судьбу своего престола. Еще наследником он постоянно жил под угрозой со стороны матери быть лишенным права на престол, хотя он и был объявлен манифестом 1762 г. «закоппым всероссийского престола наследником». Но самое понятие «законного» наследования в действительности ничем не было определено, и сыну могла грозить участь отца. «Дабы избежать затруднений при переходе» верховных прав, Навел и решил обнародовать «фундаментальный закон», «дабы наследник был назначен всегда законом самим и дабы сохранить право родов в наследии». С означенной целью им и были изданы одновременно, 5 апреля 1797 г., «Учреждение о императорской фамилии» и акт о престолонаследии (смотрите XXXIII, 362/63) суставом регентства и опекп. Навел прежде всего замкнул в определенных грапнцах и рангах самое понятно «императорского дома», определив круг его членов лицами «императорской» крови, рожденными от законного брака, причем в особую группу были выделены лица, «по первородству назначающиеся к за-стунлепшо места наследования», от лиц, не имеющих права на престол, с обеспечением первых из государственных средств и вторых из особых доходов, так иаз. «i/дслъных» имуществ, явившихся на смену прежних «дворцовых» и «государевых» земель, выделявшихся со времени моек, государства «на государев обиход» и предназначавшихся, согласий указам Потра 1(1708), в распоряжение отдельных членов царствующего дома. Принадлежность к императорскому дому, по закону Павла, помимо объективных признаков, определяется и специальнойсанкцией императора путем внесения в «родословную книгу» и формального признания брачных союзов членов дома со стороны его главы. При этом последние подразделялись на две, а затем и на три категории: 1) вел. князей— «импер. высочеств», 2) князей «крови императорской» — «высочеств», и 3) князей императ. крови — «светлостей». Соответственно данному делению определялось и содержание членов императорского дома (от 10 до 200 т. р. в год на каждого, помимо содержания «дворов»). При Павле, когда весь дом состоял из 9 персоп, при удельном фонде в 460 т. крест, душ и 4 млн. га земли, первая группа включала в себя потомков до праправнуков императора; однако, быстрое размножение «стада князей» выдвинуло вопрос о некоторых ограничениях, так как к концу XIX в число князей возросло до 51 человек, не считая дома герцога лейхтен-бергского, введенного особым порядком в состав императорского дома со вступлением дочери пмп. Николая I, Марии, в брак с Максимилианом Лей-хтепбергским (смотрите XXVI, 629). В виду этого при Александре III указом 24 янв. 1885 г. звание вел. князя было ограничено лишь внуками императора. Т. обр., в категорию велик, князей (и вел. кпяжеп) вошли братья, сестры и, в мужск.поколении, внуки императора; князей «высочеств» — правнуки императора и их старшие потомки мужского рода по праву первородства; князей «светлостей» — младшие дети правнуков императора и их потомки в мужских линиях. Что касается земельного фонда удельного ведомства, составившего совершенно самостоятельное учреждение, подчиненное непосредственно государю, то к началу XX в он возрос до 8 млн. га, с обширным промышленным хозяйством и дворцами. При таких условиях соответственно рос и бюджет уделов, поднявшийся за 100 летс 2,2 млн. руб. (1797) до 20 млн. (1S96), а общин расход за это время составил 236 млн. рублей. Разумеется, общий порядок содержания фамилии Р. не исключал всякою рода черезвычайных выдач и ассигнований волей монарха. При составлении закона о престолонаследии Павел принял в руководство австрийскую систему (смотрите XXXIII, 361), последовав в то же время фамильным традициям немецких княжеских домов, в силу чего он и облек первоначальное свое распоряжение о «наследии» престола 4янв. 1788 г., обнародованное в 1797 г., в форму «германского семейного договора». По существу же закон 1797 г. санкционировал обычный порядок, «по праву естественному» действовавший в России еще в московский период, лишь уточнив его во всех подробностях. В новый закон имп. Александром I было внесено вскоре одно существенное дополнение во имя принципа так паз. «равнородства» (с.к.). После морганатического брака вел. кн. Константина Павловича (слг.) 30 марта 1820 г. последовал манифест, объявлявший лишенным права па престол каждого члена императорского дома, вступившего в супружество с лицом не цар -кого или владетельного дома. Характерно, что и эта новелла имела своим источником практику немецкого династического права. Так. обр., после длительного периода полной юридической неразберихи в вопросе пре-столопреемстван горького опыта дворцовых переворотов, династия Р. с «немецкой точностью» подвела, наконец, казалось, прочный фундамент под колеблющееся здание императорского дома. Но по странной иронии судьбы имп. Павел, так много хлопотавший об утверждении «блаженства империи на незыблемом основании закона», пал жертвою нового дворцового переворота. Преисполненный сознания полноты своих самодержавных прав, Павел, превратив свое правление в царство террора, спровоцировал своей взбалмошной, чисто личной антндворянской политикой переворот 11 марта 1801 г., толкнув в ряды заговорщиков своего сына и «законного» наследника. Так правление основателя императорского дома закончилось, по выражению Карамзина, «способом вредным». Не обошлось дело без затруднений и при воцарении имп. Николая I, которому пришлось ликвидировать плоды «дней александровых прекрасного начала». Впрочем, восстание 14 декабря 1825 г., представлявшее попытку с помощью старого оружия пробить пути новой государственности, не внесло перемены в судьбы династии и ее исторические прерогативы. Потомки гатчинского «капрала» не изменили традициям дома Р., свято храня заветы павловской династии с ее культом самодержавия, воспщины, помещичьих интересов и фамильных немецких связей. Но если не изменялись они, то кругом них происходили великие перемепы.

Царствование Павла, по существу, было концом эпохи диктатуры дворянства. Недаром этому «безумцу» суждено было дебютировать в роли первого анти-дворянского царя. Началась критическая эпоха с явным уклоном в сторону буржуазной монархии. Обреченные судьбой возглавлять государство в переходный период глубочайших экономических сдвигов, затяжного внутреннего перелома, последние Р. не обнаружили ни способности, ни воли руководить событиями в уровень с ростом исторических сил. Увлекаемые необходимым течением событии, вольно и невольно подчиняясь интересам борющихся господствующих классов в процессе их диалектического развития, они являлись большей частью пассивным орудием социальных противоречий, направлявших ход исторической эволюции. Оставаясь «промежуточнымисуществами, которые думали и говорили одно, а делали другое» (М. Покровский), они от робких «реформаторских» усилий бросались в объятия реакции, прячась за глухие стены своего «императорского дома» и цепляясь за обветшалые традиции самодержавия. Таков был имп. Александр I (смотрите II, 118 сл.), «наполовину швейцарский гражданин, наполовину прусский капрал», увлеченный в молодые годы либеральными «мечтаниями» и кончивший, после ряда жалких попыток преобразования «безобразного здания империи», полным моральным разложением и мрачной мистической реакцией, которая при его преемнике, Николае I (смотрите XXX, 211 сл.), переходит при лихорадочной правительственной работе в «негласных комитетах» в режим упрямого застоя — «бег на месте» — с роковым сознанием неизбежности ликвидации устоев крепостнической империи и попытками привлечения на свою сторону торгово-промышленной буржуазии. Преследуемый всю жизнь памятью о «друзьях 14 декабря», запуганный революционным движением Запада, «первый дворянин и помещик» империи, ненавидевший всякие «конституции», Николай, одержимый (подобно отцу) парадоманией, создав себо фантом непобедимой мощи «колосса на глиняных ногах», умирает, разбитый в своих иллюзиях, сдав «команду» наследнику в состоянии катастрофического расстройства. IIеудавшаяся попытка Николая законсервировать обуржуазившуюся крепостническую империю дает новый толчек для реформаторского зигзага в правление его сына-преемника Александра II (смотрите II, 134 сл.). Получив далеко недостаточное общее образование, усвоенное к тому же весьма поверхностно, без всякого интереса, по отзывам Мердера—«ленивый», «непростительно беспечный» и мало работоспособный, Александр

Николаевич лишь к военному делу обнаружил некоторое рвение. Эти свои качества он сохранил и вступив на престол, проявляя постоянно в делах внутреннего управления крайнюю «шаткость» и неуверенность, бросаясь то вправо, то влево (Никитенко) и в конце-концов отдаваясь во власть сплоченной бюрократической касте. Благоговея перед памятью своего родителя, от которого вместе с семейными «добродетелями» он унаследовал страсть к прусской казарме, дружественные связи с Германией, закрепленные браком с принцессой гессен-дармштадтской, Александр II усвопл также и реакционную ориентацию «Священного союза», активно проводившуюся Николаем в борьбе с революциями за права «законных» дивастов. Усвоив некоторую «чувствительность» от своих гуманных воспитателей — Мердера и Жуковского,— Александр II в то же время в бытность свою великим князем шел рука об руку с крепостниками, проявляя при своей «кротости и доброте» (по словам его воспитателей) нередко безобразные вспышки жестокости и самодурства. Верн— как и его отец — в непреложность своей самодержавной прерогативы, Александр II в 1856 г. твердо заявил, что «царствование мое будет царствованнем» родителя. Однако, при всей своей антипатии к «западным дурачествам» — как он высказался раз по адресу Европы,—став императором, Александр вынужден был выступить в роли «царя-освободптеля» и либерально-буржуазного реформатора. Впрочем, подобно своему дяде, он не сумел выдержать этой роли ц также отдался во власть реакции, ступив на путь контр-реформы и борьбы с общественным движенцем—роковой путь, который и привел его к трагическому финалу 1 марта 1881 г. Еще менее способным понимать язык исторических явленийоказался его преемиик, император Александр III (смотрите II, 159 сл.), ученик

К. Победоносцева (смотрите) на всю жизнь, мало развитой, почти без всякого образования, исправный полковой командир, с обликом обрусевшего немца, глубоко веривший в свое божественное помазаниичество и вынесший из династических предании лишь тупое стремление к защите «существующего строя» и своих верховных прав. Борьба с «крамолой» и утверждение «силы и истины самодержавия» под хоруговью «истиннорусского» национализма — таковы руководящие начала 13-тнлетнего правления «царя-миротворца», поставившего всю страну на «положение усиленной и черезвычайной охраны» (1881), то есть вне законного порядка. Ликвидируя последние надежды либералов на «увенчание здания», Александр III возглавил своей монументальной фигурой, столь характерно запечатленной в статуе Паоло Трубецкого, дворянско-крепостническую реакцию с ее толстовско-побе-доносцевским режимом, несмотря на то, что объективный ход событий властно толкал его на путь покровительства капиталистическим началам пореформенной формации накаиуне бурного роста промышленного капитализма. Впрочем, полукрепостниче-скин, полубуржуазпый строй «освобожденной» России, с хищнической, пугливо прятавшейся «в складках горностаевой царской порфиры» буржуазией создавал в известной мере благоприятную почву для самообороны самодержавного режима.—«Не уступай ничего, потому что, если дать им палец, то они захватят всю руку» — таков был мудрый завет, оставленный отцом последнему Р. Слепо держась за дипастпческую прерогативу, он не подозревал, что своим родительским напутствием пророчил верную гибель не только своему незадачливому наследнику (которого ондумал было отстранить от престола), но и всему дому Р.

В лице Николая II процесс дегенерации династии, можно сказать, нашел свое крайнее и наиболее одиозное выражение, как бы возвратив самодержавную империю ко временам воцарения голштинского дома и погрузив окончательно «порочный двор царей» в бездну полного морального падения.

В этом смысле Николай И вступает на историческое поприще с печатью «обреченности». Появившись па свет (6 мая 1868 г.) в качество первенца и наследника престола, Николай Александрович заранее подготовлялся к своей грядущей «высокой миссии». Его полуграмотный родитель посильно старался образовать своего сына, пригласив с этой целью ряд профессоров (Бекетова, Бунге, Замысдовского, Капустина, Победоносцева), которым, однако, не удалось заинтересовать пауками ученика, обычно дремавшего на уроках, но свидетельству его воспитателя, ген. Даниловича. Зато он очень рано втянулся в грубый казарменный разгул и пьянство в компании вел. князей, под влиянием которых он находился и по вступлении на престол, пока их всех не вытеснил в последние годы Распутин. Эти дурные навыки, между прочим, повели к покушению на его жизнь во время его заграничного образовательного путешествия в 1890/91 г. в г. Отсу (Япония). Покушение вызвано было его поведением, оскорбившим национальные чувства японцев. Родившись от алкоголика и унаследовав эту пагубную фамильную привычку, Николай II отразил в своей личности все наиболее типичные упадочные черты выродившейся династии. Натура флегматичная, человек мало развитой, недоучка, всегда отлынивавший от серьезных занятий, даже военных, Николай был совершенно безвольним и потому упрямым и двоедушным, которому «ни в чем нельзя верить» (Святополк-Мирекий) и который маскировал свою бесхарактерность, постоянно падевая личину и обманывая своих министров, как только сделался царем (21 окт. 1894 г.). Но при всей своей слабости и несмотря на свое внешнее добродушие, очаровывавшее придворных, он в то же время был мстителен и жесток. Уже своим отношением к коронационной катастрофе на Ходынке (смотрите Ходынское поле), в Москве (189G), этой трагической прелюдии к его царствованию, а затем, особенно, предательским расстрелом безоружной массы рабочих в исторический день 9-го января 1905 г. Николай выявил свою подлинную природу. Указанные черты его характера типично сочетались в нем с повышенной религиозностью, переходившей в самый темный мистицизм, который соединялся с традиционной верой в незыблемость самодержавия «божьей милостью», в чем его усиленно паставлял учитель ого и его отца, Победоносцев (смотрите). Жизпь последнего Р. протекала в изолированной, тесной родственной среде, с ее кликой великих князей и их родни, бесцеремонно расхищавшей казну при посредстве «автономного» министерства императорского двора. Личные средства царской фамилии ужеккопцу XIX в достигли миллиардов, хранившихся в заграничных банках. Николай II всецело подчинялся «смердящему влиянию придворной камарильи» (Витте), в которой весьма видную, но темную роль играли «черногорки», жени вел. кн. Петра и Николая Николаевичей, благодаря протекции которых и проник в царский дворец Распутиц (смотрите). Но свидетельству близкого двору гр. Ламсдорфа, царская семья, как при Александре III, так особенно при Николае II, но терпела вблизи себя культурных «серьезных развитых людей», пребывая постояннов окружении всякой «придворной рвани», ничтожеств, авантюристов (Филипп, Бадмаев), юродивых (Митя), «босоножек» (Матренушка, Вася) и «божьих людей» (Распутин). Но особенно сильное влияние на Николая оказала его жена, дочь вел. герц, гессенского Людвига IV, родившаяся в 1872 г. и вступившая в брак с Николаем II 14 ноября 1894 г. под именем Александры Федоровны (до замужества Алиса-Виктория). Эта гессен-дармштадтская принцесса, завладевшая сердцем Николая и смотревшая на русских вообще как на «идиотов», а на русский народ как на «ревущие толпы», усиленно побуждала своего мужа почаще показывать своим верноподданным свой «самодержавный кулак». Всецело забрав в свои руки своего «Ники», «Алике» под конец царствовапня прямо диктовала ему программу его действий. Истеричка, подпавшая, вместе с подругой Николая II, фрейлиной Вырубовой, всецело под влияние «старца»—после рождения болезненного наследника Алексея (30 июля 1904 г.),— императрица являлась опорой того распутинского правительства, против которого, в конце концов, восстала даже вся романовская родня, сначала протежировавшая Григорию, а затем покончившая с ним, что, однако, уже не могло спасти от гибели ни Николая II, ни самой династии. Замкнувшись от всей страны в тесном кругу своей семьи, куда входили как ее члены, так и «старец» и Вырубова, Николай II утратил всякую способность понимания окружающей действительности, никому не доверяя, загипнотизированный своим единственным «другом».

Уже первое политическое выступление Николая сразу определило его облик. Дебютировав в 1895 г. (17 янв.) своей знаменитой речью к представителям дворянства, земства и городов с крылатыми словами о «бессмысленных мечтаниях», Николай II до последних дней своих, подобно Людовику XVI, взирая на все возраставшее общественно-революционное движение, как на «бунт», который может быть подавлен в любой момент распорядительной твердой властью по монаршему повелению «прекратить беспорядки»,— так и не прозрел до конца, фаталистически полагаясь на провидение и упрямо цепляясь за свою самодержавную прерогативу, несмотря на октябрьскую «конституцию». По инерции, усвоенной от предков, Николай продолжал «качаться на политических качелях» среди непрерывной министерской «чехарды», живя изо дня в день, в критические моменты идя на вынужденные лицемерные уступки (манифест 26 февраля 1903 г. и 17 октября 1905 г.), с тем чтобы при первом же удобном случае заявить вновь о своем самодержавии не только на словах, но и на деле всеми эксцессами вызывающей погромной реакция. И Николай в таких случаях действовал тем увереннее, что жена постоянно внушала ему, как накануне отречения: «если тебя принудят к уступкам, ты ни в коем случае не обязан их исполнять, потому что они были добыты недостойным способом». Это писалось в тот момент, когда политика Николая довела страну «до белого каления». Никогда еще в прошлой истории династии Р. императорское правительство не доходило до такого морального разложения и безнадежного политического банкротства, как при последнем царе. Нельзя не вспомнить, что ими. Николай не только восстановил против себя все партии, все классы в России, но решительно дискредитировал себя в глазах всей Европы, которая дала ему это резко почувствовать во время его второго заграничного путешествия (1902), когда российскому императору пришлось бежать из Вены и вовсе отказаться от визита в Италию во избежание политического скандала. Так, утратив под собой всякую реальную почву, собрав вокруг себя подонки выродившегося режима, изжившая себя «исконная» власть уперлась в голый дипастический принцип. Опыт двух революций, 1905 г. и затем февральской 1917 г., ничему не научил Николая II. И подписывая свое отречение 3 марта 1917 г., и доживая последние дни с своей обреченной семьей в тобольской ссылке, низложенный самодержец так и не попял подлинного смысла «занятных дней», «милого времени», как откликался он с наивным недоумением в своих «дневниках» на события великих исторических судных дней. «Кровавый» царь «Ходынки», 9 января, карательных экспедиций, Ленского расстрела, захвативший, наконец, в 1915 году в свои руки верховное главнокомандование в мировой бойне, этой последней ставке Р., остался до часа роковой расплаты тем же, чем был всю жизнь — последним отпрыском голштинской ветви окончательно выродившейся романовской династии, изжившей себя вместе с породившим и питавшим ее историче-ческим базисом.

В течение трехсот с лишком лет российские «самодержцы» так паз. «дома Р.», исполняя свою историческую «миссию», разыгрывали выпавшую па их долю роль «приказчиков» сменявших друг друга у власти или разделявших ее командующих классов в лице феодального дворянства, аграрной, торговой и промышленной буржуазии (смотрите Россия). Служа так или иначе своим «хозяевам», лавируя среди противоречий классовых интересов, в центре борьбы которых они были поставлены в силу своего положения, Р. должны были закончить свою политическую карьеру вместе с крушением тех исторических «устоев», на которых держалась Россия «старого режима» и их династическая привилегия. октябрьская революция, покончив навсегда с императорской Россией, а вместе с тем ниспровергнув навсегда диктатуру помещиков и капиталистов, одним ударом покончила и с ее последней династияй, последним пережитком «крепостнического порядка прогнившего самодержавия» (Ленин). 16 июля 1918 г. в Екатеринбурге последовала казнь Николая II и его семьи.

Литература: «Русский биографический словарь», т. т. 1, 2, 3, 4, 5, 8 и 25, 1910—1918; «Начало династии Р. Истор. очерки», 1912; «Три века». Историч. сборник, т. 1—б. 1912—1913; акад. Плптонв, «Петр Вел.», 192G; Шгмьдер, «И.мп. Александр 1», 1897—98; его же, «Ими. Павел 1», 1901; его же, «Ими. Николай I», 1903; Цолиевктоо, «Имп. Диколай I», 1913; Фирсов, «Историч. характеристики», т. II, 1922; его же, «Александр II», Былое, 1922, № 20; его же, «Александр III», Бьуое, 1925, № 1; его же, «Николай II», 1929; «Падение царского режима», т. I—VI, 1926; Покровский М., «Русская история», т. 2—4.

Б. Сыромятников.