> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Российской дипломатии стоило не малых усилий

Российской дипломатии стоило не малых усилий

Российской дипломатии стоило не малых усилий, чтобы вырвать, наконец, официальное признание со стороны своих союзников «исторических» прав Р. на этот жирный кусок «добычи», которая должна была достаться ей в результате предстоящего «изменения карты Европы». Но при этом союзники дали ясно понять царскому правительству, что получить «ключи к господству над Балканским полуостровом и М. Азией» последнее может лишь в Берлине, где предполагалось союзниками подписание «мира» на развалинах «раздавленной» Германской империи. Николаевским правительством в связи е этим и были приняты все меры для подготовки и использования в указанном смысле сараевских событий, разрубивших туго затянувшийся узел империалистических интриг.

Австрийский ультиматум Сербии 23 июля 1914 г. таким образом послужил для Р. благовидным предлогом, чтобы приступить к реализации «высочайшего приказа по мобилизации». подписанного Николаем еще в 1912 г., когда был готов и планвойны. В ответ на это Германия объявила себя в «состоянии военной угрожаемое™», а после короткого периода лицемерных переговоров между сторонами, якобы в целях предотвращения предрешенной кровавой развязки, 2-го августа (20 июля ст. ет.) Германия объявила Р. войну (ом. XLYII, 58/73). Провокационный план Бьюкенена «предоставить германскому правительству всю ответственность и всю инициативу нападения» восторжествовал. Антанте оставалось только обороняться от «разбойного» нападения немецкого империализма.

Мировая война запылала сразу на всем континенте, перекинувшись затем и по ту сторону океана (смотрите четырехлетняя вота; XLYI, 1 сл.).

Сложный комплекс международных отношений, при котором совершилось вступление Р. в мировую бойню, создавался столкновением интересов гигантов мирового рынка, за хищническую политику которых приходилось расплачиваться тем самым миллионам трудового «народа», от имени которого шовинисты всех стран подняли человеконенавистническую резню во всеоружии невиданной до тех пор военной техники. Но вместе с тем следует отметить также и мотивы социально-политического порядка, сыгравшие свою роль в возникновении Мировой войны. Эти мотивы были весьма откровенно сформулированы одним парижским банкиром, заявившим: «Чем бы ни кончилась война, лишь бы она покончила с социализмом». В этой декларации представителя финансового капитала как нельзя ярче ск змея страх социальной революции, который все сильнее овладевал буржуазией всех стран в условиях обострявшегося конфликта между трудом и капиталом. Недаром в Великобритании в 1913 году образовался «Союз английских предпринимателей» со специальной целью борьбы е рабочим движением, а правительства «великих держав» проявляли весьма серьезно беспокойство перед угрожающим ростом недовольства среди рабочих масс в связи с увеличением армии безработных. Что касается Р., то, как мы уже видели, накануне объявления войны она жила как бы на вулкане при явном подъеме новой революционной волны. И если накануне 1905 г. Плове усиленно настаивал на «маленькой победоносной войне» для предупреждения грядущей революции, то теперь угроза новой революции заставляла правительство спешить с предупредительными мерами, чтобы утопить в потоках крови «авангард» пролетарской армии, перебросив его с внутреннего фронта на внешний, под ураганный огонь артиллерии и пулеметов.

Война, действительно, оборвала у нас начавшееся было вновь революционное движение, втянув всю страну в стремительный водоворот событий, связанных посредственно и непосредственно с войной. В то время как миллионы «серых шинелей», оторванных от домашнего очага и производительного труда, двигались мрачной тучей на театр военных действий, где инсценировалась мировая драма, в тылу началось лихорадочное оживление, возбуждаемое широковещательным лозунгом: «Все для войны, все для победы».

Война всколыхнула все классы, все партии. Правительство, буржуазия, интеллигенция всех рангов и толков, трудовые массы —все по своему реагировали на грозный взрыв мировой катастрофы. Как было уже отмечено, с объявлением войны у правительства явилась надежда расправиться окончательно с становившимся снова грозным революционным движением. Уверенное, что благодаря войне ему удастся покончить с революцией и в то Же время привлечь на свою сторону буржуазию, правительство поспешило созвать Гос. думу и на торжественном приеме ее депутатов (26/YII 1914) устами Николая призвать «народных представителей» в единению с ним, причем основная цель данной церемонии была высказана царем со всей откровенностью: «Оставим на время заботы о всем прочем, хотя бы важном и государственном, но не насущном для настоящей минуты, ибо ничто не должно отвлекать мысли, воли и сил наших о г единой теперь цели» — одоления врага. Правительство не ошиблось в своих расчетах: думцы в заседании 26 июля ответили на «высочайший призыв» патриотической декларацией, к которой присоединились не только к.-д., но и трудовики, и Керенский, и лишь одинокий протест большевистской Р.С.-Д.Р. фракции внес резкий диссонанс в согласный хор палаты, которую еще раз поманили очередным обманом: сначала победа, а затем реформы. После этого «проявившая полное единение с правительством» Дума была распущена до февр. 1915 г.

Но прежде чем успела расстроиться эта гармония между Гос. думой и правительством, подогреваемая надеждой либералов на «оздоровление власти» (Струве) перед лицом «смертельной опасности», последнее с места в карьер вступило на путь репрессий. Удары были открыто направлены против организованных рабочих масс и их вождей: 5 ноября 1914 г. произведен был арест группы с.-д. большевиков и в том числе болынев. фракции Думы. Дело закончилось судом и ссылкой всех в Сибирь при полчок замалчивании думским большинством всего происшествия и без малейшей попытки со стороны Гос. думы вступиться за депутатов левой. Далее последовало закрытие страховых касс, с.-д. газет и разгром профессиональных союзов; «беспокойные элемент» из рабочих отправлялись на фронт и подвергались массовым арестам, причем за-

€астовкп квалифицировались теперь сообразно положению военного времени, в связи с милитаризацией «оборонной промышленности». Одновременно с этим возобновились и все типические приемы националистической политики правительства, с систематической травлей «инородцев» и иноверцев окраин,особенно же евреев, на которых возлагалась ответственность за все неудачи на фронте и и в тылу и которым предъявлялись клеветнические обвинения в предательстве, шпионаже, дезорганизации внутреннего рынка и тому подобное. государственных преступлениях. Польша, Финляндия, Кавказ, Западный край, Украина сделались вновь объектами русификаторских экспериментов и национального угнетения (борьба за язык, школу и так далее).

Буржуазия и помещики, кровно заинтересованные в успешном завершении войны, с которой для них тесно связан1!)! были их империалистические, захватные стремления, с особенным одушевлением демонстрировали свои «патриотические» чувства. Это особенно приходится сказать о промышленниках и, в первую очередь, о владельцах металлургических предприятий (интересы текстильной индустрии отодвигались на второй план, что вызывало явное недовольство ее руководителей11, которым война не только в ее конечных результатах, но и в своем процессе сулила колоссальные барыши. Но если у промышленных магнатов кружилась голова от разгоравшейся вакханалии небывалой наживы на войне, то и землевладельцы не оставались в накладе. Хлебные поставки &,эи высоких ценах на зерно и спекулятивных махинациях сулили им не менее обильную «жатву» барышей, а стремительное падение ценности рубля создавало благоприятную конъюнктуру для помещичьей задолженности, приводя к реальному понижению долговых обязательств. Интересы торгового, промышленного капитала и аграриев, таким образом, совпадали, объединяя и ту и другую сторону на общем лозунге — «войны до победного конца». Понятно что при таких условиях военные кредиты еще накануне войны, в мае 1914 г., прошли через Гос. думу при ее общей (за исключением с.-д.) поддержке, а начало войны вызвало, как уже было упомянуто, единодушные декларации думских фракций, от Пуришкевича до трудовиков, высказавшихся за решительный «отпор врагу». Дума, в лице своего председателя Родзянко, провозгласила союз «народа» с правительством во имя борьбы до «победного конца», причем Родзянко решительно отклонил обращенное к нему предложение принять на себя миссию посредничества между «противниками» на предмет скорейшего прекращения мировой бойни, горячо убеждая в то же время царя на высочайших аудиенциях в том, что «проливы должны быть наши» (смотрите его записки «Крушение империи»). Закрепляя, таким образом, единый противогерманский фронт, оборонческие партии, как в Гос. думе, так и вне ее, одновременно призывали к всеобщему «единению» на внутреннем фронте, высказываясь против всякой «смуты» и приглашая друг друга, по примеру к.-д., отбросить па время войны «все, что разделяет» их, то есть свои программы, с тем, чтобы направить все свои силы для «полной победы» над врагом. При этом либералы энергично мобилизуют свои кадры, так что их усилиями уже в начале войны складываются или, лучше сказать, возрождаются, под именем «Всероссийского земского союза помощи больным и раненым» (80/VII 1914 г.) и «Союза городов» (8-9/Y1II 1914 г.), «Общеземский» и «Городской» союзы, впервые возникшие и деятельно работавшие еш.з в период японской войны

238—VI

для помощи пострадавшим от войны— только больным и раненымвоинам; лэ и мирному населению. Эти буржуазные организации, объединившиеся виюле 1915 г. в опщий союз Земгор, развили энергичную и широкую деятельность, далеко вышедшую ва ее первоначальные рамки, охватив и продовольственна ю помощь в тылу и дело снабжения армии под руководством земского деятеля кн.Г. Е. Львова (смотрите XVII, прил. 13), будущего председателя Временного правительства.

В атмосфере всеобщего возбуждения и воинственного задора пышно расцветают махровые цветы всяческого шовинизма (в результате чего, между прочим, происходит «высочайшее» переименование С.-Петербурга в Петроград) и прежде всего «немцеед-ства». Не говоря уже об изуверских выкриках в правом лагере, откуда раздавались прямые призывы к немецким и, разумеется, еврейским погромам, в административном порядке принимается ряд репрессивных мер в данном направлении. На ряду с массовыми высылками из пределов европ. Р. немцев и просто лиц с немецкими фамилиями, и закрытием немецких фирм, в правительстве, при поддержке «правых» членов Гос. думы, был выработан проект конфискации земель колони стов-н ем цев, с тем, чтобы от бранные земли пустить в раздачу отличившимся на фронте воинам. В связи с этим был поднят вопрос о полной «ликвидации» всех вообще имущественных прав, как в городах, так и в сельских поселениях, лиц немецкого проиох< ждет я, вступивших в русское подданство после 1870 г.; лиц же германского подданства предлагалось лишить права участия в русских промышленных и торговых предприятиях. По дело не ограничилось протестом против немцев и «немецкого засилья» со стороны реакционного лагеря, где привыкли отыгрываться на «инородцах» по поаводу вопросов внутренней политики; на этой раз и вся либерально-буржуазная пресса в один голос поднимает кампанию «на страх врагам». Газета «День» (сент. 1914 г.) требует, чтобы «мир был продиктован (немцам) в Берлине», «Биржевые ведомости» заявляют, что германский милитаризм должен быть «беспощадно раздавлен». «Речь» возмущается призывом папы прекратить войну «во имя христианской любви» (ноябрь 1914 г.), высказываясь против «всевозможных предложений быстрого мира». О «невозможности мира» говорят и «Русск. ведомости» (сент. 1914 г.). Особенно характерным оказалось выступление известного беллетриста Ф. Соллогуба, опубликовавшей в октябре 1914 г. статью по д заглавие м: «Мира неб у дет». Автор, впадая в какое-то неистовство, объявляет немцев «язычниками», «нехристями», которых мало победить, но нь до окончательно раздавить во имя «нашей восточной мистической религиозной души», во всем противоположной «механизированной душе» Германии. Этот бред литера-тора-декадента нашел впоследствии яркий отклик на съезде монархистов в Петрограде в ноябре 1915 г., со всеми выводами из него погромного характера. Однако, вся эта шовинистическая шумиха под лозунгом «война до победного кониа» не ограничивалась только «бряцанием оружием» на газетных и журнальных столбцах. Начали откровенно выявляться и те имнериалистическ, е вожделения, которые определяли самые цели войны. В сборнике «Чего ждет Госсия от войные» в это время Милюков открыто выступил со статьей, где от лица Г. предъявлялись требования па аннексию Галиции, австр. Силезии, восточной части западной Пруссии, «нро-лигов» и Константинополя, Великой Армении, некоторых владений Закавказья, М. Азии и тому подобное. В том же смысле «Биржевые ведомости» объявили, что «мы» (т.-8. российская буржуазия) «являемся естественными наследниками европейских владений Турции» и «наконец-то должны стать балканской державой» и так далее В полном согласий со всеми этими публицистическими декларациями, под впечатлением как будто бы удачно складывавшихся условий на театре военных действий, развернулись и ярения в Гос. думе, открывшейся 27 янв. 1915 г. на 3 дня. Один оратор за другим (Е. Ковалевский, Милюков, Ефремов, Шидловский, В. Львов, Савенко, Левашов), поднимаясь на думскую трибуну, в патриотическом соревновании с другими, под бурные апплодисменты думского большинства, старался превзойти своего предшественника в планах перекройки «карты Европы» во имя разрешения «исторических задач» всуе поминаемого «русского народа», который, эшелон за эшелоном, гнали в окопы таскать из пламени войны каштаны для российской буржуазии, охваченной империалистическим азартом. «Завершение векового спора» о проливах и Константинополе, «обеспечение наших прав в святой земле», «освобождение Армении от турецкого ига», «окончательное присоединение» и слияние «Руси Червонной, Руси Зеленой, Руси Угорской» с «Великой, Малой и Белой Русью», «воссоединение польского народа» под «сень двуглавого орла» и, наконец, «расчленение Австро-Венгрии» в предотвращение усиленна Германии —таковы были воодушевленные лозунги, потрясавшие «во имя освобождения человечества» (Милюков) своды Таврического дворца. При этом все перечисленные «требования» сопровождались неизменным рефреном по адресу Германии и немецкого народа —«сокрушить, раздавить, удушить», и только со стороны крайних правых, сочувствовавших монархической Германии, была сделана «смягчающая»

оговорка, что «нет никакого основания требовать, чтобы весь немецкий народ был иетроблеп и сметен с лица земли», оговорка, поддержанная затем «Новым временем», очевидно в расчете на спасающую диверсию «сепаратного мира» ради утверждения вновь угрожаемых со стороны «внутренних врагов» «исконных» основ Российской империи. Вее эти громкие выступления сопровождали своеобразным аккомпанементом дипломатические «ноты», которыми в это время усиленно обменивались союзники Антанты по вопросу о проливах и прочей «добыче» {см. XLVI1, 78/79) и в которых повторялись те же заявления о недопустимости каких-либо мирных переговоров до полного разгрома Германии. «Никакой мир невозможен, пока события не позволят навязать Германии такой мир, который бы закрепил окончательный разгром ее военной гегемонии», так заявил Георг У русскому послу в Лондоне и вскоре получил в ответ заверение Николая II: «Всецело разделяю каждую мысль короля. Прошу заверить его величество, что, несмотря ни на какие препятствия или потери, Р. будет бороться с ее противниками до конца», то есть пока союзниками-по-бедителями не будет в Берлине «радикально разрешена задача Константинополя и проливов». Но в то время как союзники уверенной рукой кроили «карту Европы», спеша разделить шкуру еще не убитого медведя, последний, не уступая в хищническом азарте своим противникам, открыто провозглашал свои заявки на аннексию Бельгии, Остзейского края, раздел колоний и так далее Ив том и в другом лагере правительство и имущие классы сливались в общем воинственном энтузиазме.

При таких условиях в николаевской Р., в полном согласии пока с правительством и «союзниками», уже в начале 1915 г. окончательно офор-

2ел—VI»

мились размеры аппетита империалистического блока помещиков и тор-гово-прохмышленной буржуазии, причем последняя, как бы предвосхищая съезд монархистов, уже в ноябре 1914 г. в особом воззвании «Московск. купеческого общества», опубликованном в «Дне», «предоставляя нашим братьям.-воинам защиту на поле брани», выступила с «патриотическим» провозглашением «бойкота австрийских и германских фирм», приглашая русских людей «способствовать возрождению и укреплению отечественной промышленности на блого Р.» и не слишком «торопиться» с миром. Усиленно настаивая в то же время в Думе на передаче заказов, связанных с обороной, из рук казенных заводов в руки «частных фирм», она не без злорадства обвиняла черносотенное правительство в «госуд. социализме». Колоссальные еверх-прибыли, которые на войне срывала российская «объединенная промышленность» (распоряжавшаяся делом обслуживания армии через «военно-промышленные комитеты» и «особое совещание по обороне»), естественно, не только делали ее сторонницей затягивания войны, но и фактически осложняли военные операции русской армии. Дело в том, что патриоты промышленности путем злостных спекуляций создавали искусственный «голод» в деле снабжения снаряда.ми и нроч. боевым оборудованием театра войны, как было установлено, например, в думских кохмиссиях накануне карпатской катастрофы (весна 1915 г.). Патриоты «дорогого отечества» и энтузиасты «великой Р.», как говорится, не положили охулки на руку ради великой задачи «возрождения и укрепления отечественной промышленности», не говоря уже о невероятных злоупотреблениях, происходивших при раздаче военных заказов при участии царской фаворитки, балерины Кше-синской.

Таковы были результаты (до поры до временя скрываемые в «оборонительных» совещаниях Гос. думы) патриотических подвигов буржуазии на едином тыловом фронте, объединившемся вокруг правительства под девизом «все для войны до полной победы». Однако, это широко прокламированное единение «всей страны» перед лицом общего врага оказывалось далеко не по лным и отравлялось систематическими выступлениями из революционного лагеря (смотрите ниже ‘революционное движение). Следствием этих выступлений явилась бешеная травля большевиков и упомянутый уже выше арест большевистской думской фракции и видных деятелей партии правительством, почувствовавшим было себя вновь победителем в окружении «патриотической» поддержки Гос. думы и агрессивно настроенных элементов страны.

Впрочем, и единению между правительством и «обществом» не суждено было сохраниться на сколько-нибудь длительный срок. Едва только кажущееся благополучие на военном театре завершилось первой грозной катастрофой на галицийском фронте (май 1915 г.), а с ней поколебалась и уверенность буржуазии в способности распутинского правительства выполнить лежащую на нем миссию — довести войну до «победного конца», — как эфемерная гармония единения е правительством, в которую так хотелось верить либералам, дала уже первую свою трещину, вскоре превратившуюся, казалось, в непереходимую пропасть.

Потрясающее отступление с Карпат (после того как в к. Николай Николаевич был пожалован бриллиантовой шпагой за «блестящее» присоединение Галиции) с последовавшей за ним потерей в течение лета 1915. г.

14-ти губерний на территории Белоруссии, Литвы, Польши, Курляндии (ем. XLVI, 71/76), хлынувшие массыбеженцев, оказавшихся в невероятно тяжелых условиях, разоренных и нередко насильственно выселяемых, безобразная постановка эвакуации больных и раненых воинов с театра военных действий, — произвели небывалое волнение в тылу страны. Обнаружившийся кризис боевого снабжения армии, неудовлетворительность командного состава, не щадившего боевых сил армии, угроза срыва войны привели в лихорадочное и возбужденное движение широкие слои буржуазии и всех так или иначе заинтересованных в войне кругов и вызвали новый резкий подъем общественной оппозиции, а вместе с начавшейся усиленной «мобилизацией общественных сил» в помощь обороне страны подняли сразу и думскую фронду. «Патриотический подъем» сменился «патриотической тревогой» буржуазии за исход войны, и она пришла в беспокойное движение, начав свой очередной «штурм» власти. Застрельщиком в этой кампании, направленной целиком против растерявшегося правительства, на этот раз в первых рядах выступила крупная буржуазия, решительно предъявившая свою претензию на «захват» политической власти. «С каждым днем — заявляла теперь «Промышленность и торговля» — все более и более зреет в торговопромышленном классе убеждение, что настала для него пора выступить на арену политической жизни в качестве единой, крупной и консолидированной силы, чтобы принять участие в борьбе за власть и политическое влияние». А вскоре затем Рябушинский в своем «Утре России» уже прямо заявит (авг. 1915 г.), что «наша власть не стоит на высоте своего положения», и выставит рекомендуемый им список членов «кабинета доверия» во главе с Родзянкой, прямо предвосхищающий состав будущего Временного правительства.

Укрепление своей политической власти промышленники начали с учреждения «военно-промышленных комитетов», созданных в мае 1915 г. в целях распределения военных заказов и прибылей между фабрикантами, синдикатами, трестами, для контроля над правительственной деятельностью в деле обороны. Вместе с тем для отвлечения рабочих от революционной борьбы была сделана попытка вовлечь «верхи» рабочего класса в сферу интересов капитала путем введения рабочих депутатов в состав Центр, воен.-пром. комитета (раб. делегация меньшевика Гвоздева). Последовавшие затем съезды военно-промышленных комитетов и партии прогрессистов повели целый поход против нравительства. В июне прогрессисты выступили с решительным требованием «ответственного министерства» и «вместо смены, лиц — смены системы» управления, что даже вызвало протест к.-д. против «демагогии» партии промышленников, грозившей, по мнению защитников: «народной свободы», возбуждением смуты в стране. Сами к.-д., оказавшиеся теперь в хвосте Рябушинских и К0, уже давно отказались от этого «опасного лозунга», поставив на сей раз своей главной задачей «береженые тыла».

Собранная 19/VII1915 г. Гос. дума сразу взяла оппозиционный тон, объявив, в связи с галицийским провалом, «отечество в опасности» и обвиняя правительство во всех, неудачах войны и в оставлении армии без снарядов (выступление П.Н. Милюкова). На почве правительственной паники и тревог империалистов и совершилась консолидация оппозиции и думского большинства, которое в декларации 25-го ав]уста выступило под флагом «прогрессивного блока». Прогрессивный блок, охвативший в своем соглашении ряд партий («прогрессивных националистов», центра, земцев-октябристов, союза 17 окт., прогрессистов и к.-д.), но не допустивший в свою среду трудовиков, которые, однако, вместе с меньшевиками открыто его поддерживали, естественно в своей платформе оказался весьма осторожным, стремясь объединить за «одним столом» гр. Бобринского, Гучкова и Милюкова. Ставя своей целью спасение монархии и борьбу о «черно-красным блоком»— по колоритному выражению лидера к.-д.,— то есть с «черной сотней» и революцией, при явном, однако, крене вправо, участники думского соглашения не сочли возможным на этот раз ограничиться лишь требованием «сильной, твердой и деятельной власти», которая одна только и «может привести отечество к победе», но выступили с определенной декларацией по поводу внутренней политики правительства и необходимости решительного изменения ее курса. Главным козырем «блока» в данном смысле было требование пе ответственного министерства —этого жупела парламентаризма, а организации «власти, опирающейся на народное доверие» и на «активное сотрудничество всех граждан», то есть, по существу, на думское большинство и представляемые им классы, тогда как «активность» народной массы должна была выражаться в борьбе на военном фронте. Страх перед возможностью новой революции и проявлениями явного недовольства рабоче-крестьянских масс в тылу армии вынудил думских союзников, хотя и в очень робких выражениях, напомнить об амнистии, возвращении администра-тш но-высланиых по политическим и религиозным делам, высказаться за «отмену ограничения в правах» поляков и евреев, за «примирительную политику» в финляндском и «малорусском» вопросах и, наконец, за восстановление профессиональных союзов, рабочей печати и «прекращениепреследования рабочих в больпичных кассах». Эти слабые отголоски лозунгов 1905 г., несомненно“ свидетельствовали о подъеме волны буржуазной оппозиции в стране, что особенно отразилось на характере речей думских ораторов в период краткого расцвета «блока», когда тон в нем начинали задавать к.-д., обладавшие лучшими ораторскими силами. Эти думские настроения находят теперь соответствующий отклик и за пределами Гос. думы, популярность которой начала подниматься на политической бирже, несмотря на то, что «блок» е самого начала уже сильно покосился направо. Собравшиеся в сентябре 1915 г. земский и городской съезды, съезды «Земгора», стоявшие также под знаком «прогрессивного блока», закончились тем же требованием министерства «доверия», под шум обличительных речей, направленных по адресу обанкротившейся власти. По старой традиции съезды решили обратиться при этом со своими заявлениями через особую делегацию «к престолу», то есть лично к Николаю II. Весьма характерно, что по поводу этого постановления съездов кн. Е. Трубецкой поспешил выступить в печати с разъяснением, что недавно совершившийся роспуск Гос. думы (3 сент. 1915 г.) отнюдь не должен рассматриваться как «акт разрыва между страной и верховной властью». «Решения съездов явились торжественным опровержением» подобных слухов, распускаемых врагами Р. Напротив, депутация к монарху (не принятая, однако, царем), по уверению Трубецкого, доказывает, что «в Р. иет революции», что над «революционными настроениями одержаиа полная победа». Этот любопытный комментарий к общественно-либеральной фронде как нельзя лучше характеризовал самую сущность буржуазной оппозиции, боявшейся своей собственнойтени и разоблачившей самое себя, как «блок активной борьбы с революцией», ориентирующийся поиреж-нему в качестве «оппозиции его величества» на романовский престол.

Однако, и этой вспышки оппозиционного движения было достаточно, чтобы перед лицом военной неудачи правительство обнаружило некоторое колебание. Здесь нельзя не упомянуть о последовавшей вскоре после галицийского прорыва смене министров (июнь —июль 1915 г.), которая выразилась в отставке воен. мин. Сухомлинова (ем. XXIII, 710, и XLVI, прил. 438 /39), отданного под суд и замененного А. А. Поливановым (смотрите XLVI, прил. 434/35), в удалении с министерских постов таких злостно реакционных фигур, как мин. вн. дел Н. А. Маклаков, мин. юстиции Щегловитов (смотрите) и обер-прокурор синода Саблер (смотрите), и в замене их пародией на «министерство доверия» в лице А. Д. Самарина (из предводителей дворянства), б. упр. гос. коннозаводством кн. Н. Б. Щербатова (более умеренные представители «объединен, дворянства») и

А. А. Хвозтова (смотрите), члена Гос. дгмы, которые привлекались в качестве министров из «общественных деятелей». Впрочем, стоило только пройти первому острому возбуждению, вызванному галицийской катастрофой, и установиться некоторому равновесию на фронте, как правитель,тво спохватилось и поспешило вернуться на свой обычный путь. 23-го августа Николай II принял на себя верховное командование пад армией, несмотря на все попытки отклонить его от подобного «к гтастрофич шкого» решения (Родзянко), причем доклады министров, с отъездом царя в ставку, начала принимать ими. Александра Федоровна. В сентябре (3-го) последовал и роспуск Гсс. думы, по настоянию премьера, невзирая на протест Совета министров, отправив

шего царю свою коллективную отставку, в которой Николай увидел пусгое «мальчишество». После этого-произошла новая смена министров— удаление Самарина и Щербатова с заменой последнего открытым черносотенцем А. Н. Хвостовым (с.и.),. а затем вскоре и появление на смену Горемыкину новой распутинской креатуры — Штюрмера (смотрите) в роли премьера (20 янв. 1916 г.), и позднее — мин. вн. дел и мин. ин. дед (после удаления Хвостова и Сазонова). Таким образом знаменитая «чехарда министров» достигает своего апогея в период от середины 1915 г. и до осени. 1916 г., когда сменилось: 6 мин. вн дел (Маклаков, Щербатов, А. Н. Хвостов, А. А. Макаров, Штюрмер и А. А. Хвостов), после чего последовало назначение Протопопова; 4 мии. земледелия (Кривошеин, Наумов, А. Бобринский, Риттих); 4 обер-прокурора, св. Синода (Саблер, Самарин, Волжин, Раев); 3 министра юстиции (А. А. Хвостов, А. А. Макаров, Добровольский);. 3 воен. министра (Поливанов, Шуваев, Беляев); 2 мин. нар. просвещения. (Каесо, Игнатьев) и др. Всего 25 смен, не считая трех премьеров.

Все это сопровождается возрастающими пароксизмами выступлений реакционной шайки, бешено метавшейся в сознании своей полной изолированности и рокового бессилия. Именно в эго время произошло очередное выступление монархистов на ноябрьском съезде 1915 г., где главные перуны были обращены как раз против прогрессивного блока и «революционного» лозунга — «министерства доверия», причем царь и съезд обменялись телеграммами, в которых «объединенные монархисты» приветствовали «самодержавного» царя, а этот последний благодарил их за «верноподганническую преданность». В лагере «объединенного дворянства», этой — цо существу — единственной и последней опоры режима,

началась снова усиленная работа. Однако, это оживление мотивировалось, собственно говоря, полной безнадежностью положения-«объединеи-цев», из-под ног которых ускользала последняя почва. Дело в том, что гвардия, которую дворянские союзники считали всегда своим главным орудием, за время войны утратила свое единство и сословную -сплочепность благодаря смене своего состава, и в нее проникли будирующие элементы, открыто высказывавшие свое недовольство порядками, господствовавшими в Царском Селе. Да и само «объединенное дворянство» далеко не являлось организацией, выражающей настроения всего дворянства, сильно дифференцированного и распыленного. В 1916 г. целый ряд дворянских собраний, подобно, например, новгородскому, выступил с резолюциями, требовавшими «правительства доверия» и протестовавшими против -засилья безответственных элементов. В конце 1916 г. даже съездом «объединенного дворянства» была вынесена аналогичная декларация, явно говорившая, что время, когда в этой среде верховодил боевой черносотенец Струков (смотрите XXIII, 710), уже прошло. «Последышам» непримиримо реакционной клики дворянства оставался один выход: путем своих личных влияний при дворе добиться «скорейшей ликвидации войны, продолжение которой грозило неминуемой революцией. Потеряв надежды <на «победоносный» исход войны, невыносимое бремя которой явно революционизировало страну и грозило помещикам новой аграрной революцией, «объединен цы» ухватились за идей «сепаратного мира» .и спешили поскорей выбросить подачку «мужику», вооруженному винтовкой, в виде конфискованных у немцев-колонистов земель, согласно усиленно поддержанному ими упоминавшемуся выше (смотрите етб. 3-5) закону.

В такой атмосфере вопрос о сепаратном мире был выдвинут с новой силой и настойчивостью в 1916 г., будучи уже заранее подготовлен при благосклонном участии Сухомлинова, Друга казненного за шпионство (февр. 1915 г.) Мясоедова, а также Штюрмера, кн. Васильчиковой, Протопопова и целого ряда темных личностей и банковских дельцов вроде Магнуса и Рубинштейна, не говоря уже о самом Распутине и Александре Федоровне, все время переписывавшейся с германской своей родней. И чем катастрофичнее становилось положение на фронте и внутри страны, тем наглее делались вылазки крайних правых в Гос. думе, завершившиеся 22 ноября 1916 г. диким оскорблением председателя Думы со стороны Маркова 2-го. Все интенсивнее становилась и предательская работа протопоповско-распутинского правительства.

Но если одних, крайних правых, паника перед лицом наступающей революции толкала на путь отчаянной борьбы, то других — объединенную думскую оппозицию — она загоняла в безнадежный тупик бессильных, хотя и ярких словесных протестов, очередных «формул перехода», которые правительство продолжало открыто и цинично игнорировать. Тщетно апеллируя в течение 10 лет к Столыпиным, Горемыкиным и Штюрмерам во имя громкой формулы — «исполнительнаявласть да подчинится законодательной», либеральная оппозиция осудила себя на полное бессилие и изоляцию от живых и боевых сил страны. Подняв свой горячий «парламентский» протест до самой высокой ноты, она оборвалась на этой ноте в сознании безвыходности своего собственного положения и нарастающих грозных событии, которых она только боялась. Своеобразной иронией прозвучала в такой обстановке речь Родзянко (27/IV) по поводу досят. летнегоюбилея Гос. думы, в которой он с удовлетворением отметил, что за этот период «идея народного представительства укоренилась в народе».

Как всегда, кадеты первые забили отбой и поспешили установить новую тактическую директиву —«бе-режения блока», который уже начинал колебаться. Что касается представителей крупной буржуазии, то они и в данном случае оказались «левее» к.-д. В лице прогрессистов они подняли вопрос об отказе от совместной с правительством работы во всякого рода «особых совещаниях» но обороне, по перевозкам, по топливу ит. п. организациях, образованных правительством в авг. 1915 г., куда представители различных «общественных» ячеек вошли в целях контроля над бюрократией, а в действительности скоро сделались простой ширмой правительственных махинаций.

К.-д. решительно восстали против этой «демонстрации», продолжая оставаться на своих местах и стараясь затушевать раскол в «блоке» особенно после чого, как осенью 1916 г. «прогрессисты» не только покинули «совещания», но и вышли затем из думского объединения. Таким образом, «прогрессивный блок остался без прогрессистов», как радостно констатировали это на правых скамьях Гос. думы. При таких обстоятельствах протекал решающий 1916 г., ознаменованный целым рядом значительных явлений как на фронте войны, так и в тылу.

Что касается событий военного характера в течение 1916 г., то, после кратковременной удачи на юго-западном фронте брусиловского наступления и последовавшей за ним румынской катастрофы (смотрите XLYI, 86/107), е русской армией, как боевой силой, было покончено. Превосходство противника, неудовлетворительность командного состава, демо

Рализация армии под влиянием тяжких боевых неудач и ужасов кровавой бойни, породившая массовое дезертирство и все возрастающее раздражение и недовольство в рядах войск,— подорвали, с одной стороны дисциплину и боеспособность армии, с другой — создали благоприятную почву для проникновения «политики» в армию и успешной революционной пропаганды в окопах, пропаганды, делавшей среди солдат все более и более популярным лозунг «долой войну». Таким образом, на ряду со стихийным разложением армии шло и ее революционизирование. Каждый новый «призыв» на фронт вливал в нее новые массы недовольных, которые приносили с собой «тыловые» настроения и лозунги в связи с нарастающим в стране революционным движением и успешной агитацией большевиков. А в тылу в это время происходили не менее катастрофические сдвиги и совершался такой же развал, достигший своего апогея к концу 1916 г. (рост дороговизны продуктов, разруха транспорта и так далее).

Мировая война привела Р. не только к поражению ее военных сил, но и к угрожающему расстройству всей экономики страны. Чрезвычайные усилия буржуазии наладить оборонную-промышленность с помощью военнопромышленных комитетов, несомненно, дали некоторые положительные, результаты, но этот успех, вызванный погоней за исключительными барышами, вылившейся в самую бесстыдную «вакханалию наживы», был куплен ценой разорения промышленности, работавшей на широкий потребительский внутренний рынок. Удары войны обрушились, главным образом, на эту производительную индустрию, г. результате чего произошло исчезновение из товарного оборота многих продуктов первой необходимости,., быстрое их вздорожание — словом,

товарный голод и дороговизна. Общее сокращение производительности промышленности достигло 30% довоенной нормы, а вывоз упал почти в 7 раз. Отлив рабочей силы на фронт и в оборонную промышленность создавал недостаток рабочих рук в производствах «мирной» индустрии (мануфактурной, кожевенной, металлической, москательной, галантерейной и др.), а вызываемое им сокращение производства приводило к «скрытой безработице» и }худше-нию положения рабочих. Вместе с тем уход массы трудового населения на войну (к маю 1917 г.— около 16 млн. человек; ем. XXXVI, ч. 4, прил. табл. LII), сокращая кадры квалифицированных рабочих, понижал производительность труда (до 50%), наполняя фабрики массой необученных работников. Если при таких условиях все же общее количество продукции в некоторых производствах (каменно-угольп., чугунолит.) удерживалось на прежнем уровне и даже частично повысилось (в 1916 году), то достигалось это путем увеличения числа рабочих (от 60 до 100% и более). Еще сильнее ударила война по сельскому хозяйству. Правда, в начале войны, с приостановкой вывоза за границу, кризис дал себя чувствовать не сразу, и лишь в 1915 году он начинает катастрофически нарастать. Двойной отлив населения из деревни—на фронт, куда за время войны было брошено 47,7% трудоспособного населения, и в города —на оборонные фабрики и заводы, освобождавшие от призыва w войска, массовая конская мобилизация (около 3 млн. голов) привели к обезлюдению деревни и развалу ее хозяйства (сокращение посевной площади, сбора хлеба и так далее), грозившему продовольственным голодом стране, при все возрастающем вздорожании и недостатке хлеба, кормовых средств и прочих пищевых продуктов. Потребление населениясократилось более, чем вдвое, цепы на рынке поднялись более чем на 224%. Попытка правительства путем установления сначала хлебных, а затем общих «твердых цен» (сентябрь 1916 г.) и принудительного регулирования распределения продуктов — в условиях капиталистического хозяйства, дезорганизации власти, наглой спекуляции, саботажа промышленников и сопротивления населения — только довершала колоссальную разруху тыла, которая с каждым днем принимала все более угрожающие размеры. Пример Германии, с ее «гениально организованным голодом», не пошел на пользу огромной империи, катившейся стремительно по наклонной плоскости краха политического и народно-хозяйственного. Нараставший всеобщий кризис еще более углублялся почти полным расстройством железнодорожного транспорта, недостатком топлива, неудачной эвакуацией фабрик и заводов внутрь страны, наконец постоянными трениями и антагонизмом между всякого рода правительственными «особыми совещаниями» (по обороне, продовольствию) и военно-промышлен. комитетами и городским и земским союзами. Факты эти вызывали тревогу и вмешательство со стороны союзников, как, наир., приезд министров франции Альбера Тома и Вивиани в мае 1916 г. с целью поднять оборонное производство Р. и кстати заполучить новую порцию «пушечного мяса» для французского фронта. Но подобного рода вмешательство нисколько не могло улучшить общего состояния вещей.

В отчаянном положении находились и финансовое хозяйство, и денежный рынок страпы (смотрите XXXVI, ч. 5, 181/85). Война, которую Р. вела на чужие деньги (и которая обошлась ей в 50 млрд, с лишком), за счет антантовского финансового капитала, привела к фантастическому росту еедолговых обязательств как по внешним, так и по внутренним займам, которые к началу 1917 г. достигают цифры 22,6 миллиарда довоенных руб., Ьз которых на долю внешних приходится 6,7 млрд. р. Эти огромнейшие средства в массе своей помещались в отрасли непроизводительной промышленности и почти целиком пожирались Молохом войны, всей своей тяжестью падая на трудовое население, приводя к росту косвенного обложения (акцизы, жел.-дорожные сборы, почт.-телеграфн. тарифы и так далее), при сокращении обычных доходов казны (особенно с запрещением продажи вина), падении таможенных поступлений, сокращении экспорта, полном расстройстве казенного хозяйства и при продолжающемся сопротивлении буржуазии введению подоходного налога и каким-либо покушениям на ее черезвычайные прибыли. Уже в первый год войны дефицит по государствен, бюджету достиг 2 млрд. руб. при общей его цифре около 4 млрд. руб. При таких условиях, при сильном сокращении в дальнейшем как добычи золота, так и накопленного золотого фонда, а также с падением налоговых поступлений, правительство приступило к усиленному выпуску бумажных денег, не давая отдыха печатному станку, так что к 1 марта 1917 г. находилось в обращении бумажных знаков на 11,8 млрд. руб. Вследствие обесценения денег, при неограниченной никакими пределами инфляции, после временной стабилизации в 1914 г., денежный рынок в 1915 — 1916гг. прг.шелванархическое и катастрофическое состояние (падение курса рубля более чем в 3 раза), особенно в период Временного правительства, когда количество бумажных денег достигло (1 ноября 1917 г.) колоссальной цифры 22,4 млрд. руб. Никакие «займы свободы» помочь уже не могли.

Таким образом, кризис промышленный, сырьевой, транспортный осложнялся до последней крайности кризисом денежным и кредитным как на международном, так и на внутреннем рынках. «Патриоты» русской промышленности как раз в это время начинают воздерживаться от вкладов, своих капиталов в займы, что свидетельствовало о потере царским правительством последнего, и политического и финансового, кредита у российских империалистов. Недаром официоз последних писа-л: «Бесталанная деятельность высших продовольственных органов, не сумевших опереться на торговый класс и на общественные организации, нарушила в конце концов поступление хлебов. Угрожающее состояние жел. дорог внушает дальнейшие опасения Необходимы меры исключительные», каковые «Торговля и Промышленность» продолжала видеть все в том же пресловутом «ответственном министерстве» (11 февр. 1917 г.). Но, стараясь свалить на правительство всю ответственность за угрожающую дезорганизацию всей страны, фронта и тыла, промышленники неукоснительно продолжали вести свою классовую линию, подрывая основы того самого «промышленного перемирия» и «гражданского мира», о котором они так много хлопотали, крича о необходимости патриотических жертЕ на алтарь «дорогой родины» и империалистической войны. Несмотря на неслыханные барыши, промышленники не только не ослабляли эксплоа-тации рабочего труда, напротив, мотивируя ее условиями военного времени, значительно усилили. В оборонных предприятиях, собственно говоря, произошла полная приостановка действия фабричного законодательства в отношении сверх-уроч-ных и ночных работ, воскресного отдыха в т. п. Эксплоатация женского-и детского труда по всему промыш-

ленному фронту получила значительное расширение, реальная заработная плата понизилась, голод и нужда стучались с новой силой в двери жилища рабочего, которому к тому же грозили «фронтом» при малейшей попытке к открытому протесту. Естественно, что при таких условиях получалось особенное обострение классовой борьбы, вызвавшее в 1915 — 1916 гг. сильный подъем забастовочного движения (смотрите XXXYI, ч. 4, 390 сл.). Характерно, что, обеспокоенные признаками нового наступления рабочих масс, заправилы военно-промышленных комитетов выступили было на втором съезде (1916) с проектом «примирительных камер», поддержанные либеральными публицистами «Вестника Европы», решительно высказавшимися против «легкомысленных стачек и за мирные способы улажения промышленных конфликтов». Однако, указанный проект провалился благодаря вмешательству «Петроградского общества фабрикантов», лицемерно мотивировавшего невозможность проведения предлагаемой меры отсутствием в Р. профессиональных союзов, и благодаря возражениям московских заводчиков (Ря-бушинский и К0) и местного столичного военно-промышлен. комитета (август 1916 г.). Но зато председатель Центрального воеино-промышлен. комитета энергично протестовал против ареста «рабочей группы» (26/1 1917 г.), поскольку своим непрошенным вмешательством правительство срывало «классовое сотрудничество» труда и капитала во имя «доведения войны до победного конца».

Вторжение во внутреннюю политику со стороны окончательно потерявшего всякое представление о реальном мире царского интимного кружка становилось с каждым днем все более и более беспочвенным пи диким. Министерская «чехарда»

продолжалась. Вступление Штюрме-ра на пост премьера после торжественного визита царя в Гос. думу (20/1 — 1916) ознаменовалось резким усилением борьбы с Думой, с Земским и Городским союзами, разными съездами и обществ, организациями. Вскоре после удаления в феврале в отставку А. И. Хвостова (смотрите) Штюр-мер принял в свое управление и министерство внутр. дел, ознаменовав свою деятельность на этом поприще рядом явно подозрительных махинаций при участии всякого рода темных проходимцев, подобных ново-временскому публицисту и личному секретарю премьера и Распутина Манасевичу-Мануйлову, доставшемуся Штюрмеру по наследству от Плеве и Витте и вскоре разоблаченному и арестованному, но освобожденному от суда по требованию Распутина. 17 марта воен. мин. Поливанов, явно ориентировавшийся на Гос. думу, был заменен главным интендантом, генералом Шуваевым. Непрерывные перемещения происходили и на других министерских постах. В начале июля неожиданно был отставлен (без прошения) Сазонов, и руководство министерством иностр. дел взял на себя (10/VII) тот же Штюрмер. замененный на посту мин. вн. дел А. А. Хвостовым (смотрите), в свою очередь замещенным по министерству юстиции памятным по ленским событиям

А. А. Макаровым. В сентябре1916 г. в управление мин. внутр. дел вступает новый ставленник Распутина —

А. Д. Протопопов, готовый ради личной карьеры на все. Перебежчик из лагеря «прогрессивного блока», он получил известность своим таинственным «разговором» (об условиях мира с Германией) с агентом германского правительства (Варбургом) в Стокгольме на обратном пути из Англии, куда он ездил в числе представителей русских «парламентариев» на встречу с английскими коллегами. «Разговор» этот открыл Протопопову двери в царский дворец, где уже разрабатывался вопрос о мире с немцами. 10 ноября, пол влиянием открытых обвинений в германофильстве и подготовке сепаратного мира, должен был уйти в отставку Штюрмер, бежавший из Гос. думы под крики депутатов: «Вон, долой, изменник». Его заменил кратковременный (с 10/XI по 27/XII) премьер

А. Ф. Трепов (смотрите), также враждебно встреченный думским большинством и вскоре уступивший место новой игрушке в руках придворной камарильи, последнему царскому премьеру— бесцветному Н. Д. Голицыну (27/XII 1.6 — 27/11 1917).

После свидания Протопопова с руководителями «прогрессивного блока» (19 окт. 1916 г.), которые потребовали от него разъяснений но поводу его связи с Распутиным и «предателем Штюрмером», а также по поводу освобождения от суда Сухомлинова и Манас.евича-Мануйлова, этот полупомешанный маньяк, возомнивший себя диктатором и «спасителем» Р. - от грядущей революции, объявил, что он «пойдет один», опираясь «на личную поддержку государя», и пойдет «до конца». Протопопов категорически подтвердил представителям «блока», что «ответственного министерства им не добиться». С этого момента Протопопов уже без всяких сдержек начал свою провокационную политику, воздвигнув гонения на съезды, общественные организации, Гос. думу, печать, левые партии, рабочее движение, вплоть до ареста «рабочей делегации» (смотрите выше). 1 ноября 1916 г. состоялось сенсационное выступление с думской трибуны Милюкова, который резко протестовал против одиозной политики Штюр-мера, обвинял его в предательстве интересов Р., говорил о «темных силах», окружающих трон, и осторожно намекал на императрицу, которую молва обвиняла в сочувствии немцам. И каждый отдел своей речи лидер кадетов заканчивал вопросом: «Что это — глупость или изменае» Речь повлекла за собой в скором времени падение премьера. 3 ноября в Госуд, думе выступили военный и морской министры (Шуваев и Григорович) с заявлением о своей солидарности с Думой. За событиями 1 — 3 ноября последовала и новая сенсация — выход Пуришкевича из правой фракции, причем, отмежевавшись от крайних правых, он приступил к образованию новой «национальной партии», заняв вызывающее положение протестанта в общем походе против «самодержавия» Распутина. Явный провал войны, а с ним и мечты о проливах, о кресте на св. Софии и нроч., заставил крупную буржуазию примкнуть к общему наступлению против дворцовой клики и «святого старца», опрокинувшего все их расчеты. «Прогрессисты» начинают усиленно будировать и объявляют «отечество в опасности», решительно отвергая в то же время, совместно го всем «блоком», идей сепаратного мира, о подготовке которого при дворе ходяе усиленные слухи. Заседания Гос. думы принимают все более бурный характер. Шульгин и Маклаков заявлйот, что Дума «работать с этим правительством больше не может», а Шидловокий от лица прогрессивного блока выступает с заявлением, что «правительство должно уступить место» большинству Гос. думы и вышедшему из его среды кабинету, причем, конечно, депутат спешит высказаться против всяких революционных мер.Объясняясь, после ухода Трепова, пробывшего на посту премьера всего 48 дне! и кн. Голицыным но поводу ареста «рабочей группы» Военно-промышл. комитета, А. И. Гучков, в ответ на разъяснения премьера, демагогически заявляет, что в тагом случае «вам насвсех за оппозицию придется арестовать». Даже Гос. совет, после того как его левая группа уже примкнула (22VIII —1915) к «прогрессивному блоку! Гос. думы во главе с В. В. Меллер-Закомельским, в составе М. М. Ковалевского, Васильева, Гримма, Гурко, М. Стаховича,кн. Оболенского, гр. Олсуфьева, Кони и Ше-беко, вынес в своем полном составе резолюцию о «каоинете доверия», почти одновременно с принятием такой же резолюции съездами «объединенного дворянства» и общеземским (9/XII 1916). Взаимные отношения Гос. думы и правительства достигают - наивысшего обострения. Но в то же время «блок» избегает полного разрыва с правительством; левое крыло Думы, устроившее премьеру Трепову шумную обструкцию, подвергается блоком изгнанию на 15 заседаний. Со своей стороны, не решаясь разогнать Гос. думу, правительство, опираясь на положение о военной цензуре, доводит до широчайших размеров его применение в отношении думских речей оппозиции. Опубликование этих речей в газетах не только превращается в сплошные «белые» места кое-где с немногими строками уцелевшего текста, но сводится к пропуску наиболее неприятных для правительства речей целиком. Такова была судьба речей Милюкова, Керенского и Чхеидзе, произнесенных на заседании 1/XI 1916 г. Даже речь Маркова 2-го, в которой он, полемизируя с Милюковым, цитировал его слова, не была пропущена цензурой. На ряду с этим делаются попытки привлечения депутатов к суду за их выступления в Думе. Но все эти мероприятия, которые на этот раз прикрываются ссылками на обстоятельства военного времени, приводили к результатам, противоположным тем, на какие рассчитывала растерявшаяся власть.

За стенами Думы уже давно шла организационная работа среди народных масс. Рабочее движение приобретало все более острые формы и от экономических забастовок переходило снова к политическим демонстрациям. Уже в августе 1915 г. в Иваново-Вознесенске вспыхнуло забастовочное движение, выкинувшее лозунг «долой войну» и закончившееся расстрелом рабочей толпы (смотрите XXXYI, ч. 4, 401). Но особенно широкие размеры движение получает в 1916 г., вместе с соответствующим революционным движением в армии и общим озлоблением населения, измученного и доведенного до крайности перипетиями войны и тыловой разрухи, когда голод начал уже простирать свою «костлявую руку» над страной. Волна всеобщего недовольства, при все возрастающем возмущении трудовых масс города и деревни, захлестывала —как мы видели — на этот раз даже и такие сферы, где, казалось, трудно было бы ожидать какого-либо активного протеста против Царского Села. Однако, полная деморализация романовского «дома», вызывающая деятельность «выскочки» Протопопова, восстановившего против себя как всю высшую бюрократию, так и придворные круги, привела, в конце концов, к образованию заговора против Распутина, в котором главными действующими лицами оказались: вел. кн. Дмитрий Павлович, Пуришкевич, кн. Юсупов, так что ненавистный временщик и царский фаворит был «ликвидирован» 17 дек. 1916 г. (смотрите Распутин). Однако, этот своеобразный «дворцовый переворот», явившийся последним предупреждением Николаю, не мог уже ничего изменить. Напротив, ставленник Распутина, Протопопов, именно теперь, игнорируя и премьера, и своих коллег по Совету министров, куда он почти совсем не являлся, со всей резкостью и фатальным упорством вступил на «революционно-правый путь», ваксам он определил свою политику непримиримой контр-революции. Распутинский дух «накатил» на царского любимца, и в заседании Совета министров 3 янв. 1917 г. он выступил с декларацией на тему о необходимости «бороться о оппозицией всеми средствами», настаивая для начала на окончательном роспуске Гос. думы, причем, по свидетельству одного из членов совещания, «нес такую околесную», что пикто ничего не понял из рассуждений мин. вн. дел, пытавшегося развить целую «теорию политических течений в Р.». Но важны были не эти бредовые теории фактического диктатора, а его агрессивные действия.

В стране назревали крупные события. «Настроение в столице носит исключительно тревожный характер»—читаем мы в беспокойных донесениях «охранки» департаменту полиции, которыми она бомбардировала свое начальство в январе 1917 г. {с В-го по 26-ое). «Вое ждут каких-то исключительных событий» и выступлений как со стороны «власти», так и со стороны «враждебных этой власти групп и слоев населения». «С тревогой ожидают как разных революционных вспышек, так равно и несомненного якобы в ближайшем будущем «дворцового переворота», провозвестником которого явился акг в отношении пресловутого старца». Донес°ния, далее, сообщают целый ряд «толков» и «слухов», циркулирующих в обществе, и в связи с ними высказывают целый ряд собственных замыслов и прогнозов, сравнивая «политический момент начала 1917 г.» с «кануном 1905 г.». Либеральная буржуазия, но мнению охранки, сильно верит, что «правительственная власть должна будет пойти на уступки и передать всю полноту своих.функ-ций в руки кадет, в лице лидируемого ими прогрессивного блока, тогда как левые полагают, что «зарвавшаяся власть» ни на какие «уступки не пойдет» и страна будет втянута в революцию, которая приведет Р. к «свободному от царизма государству». Залогом всех этих надежд и притязаний (по словам охранки) является «общая расяропагандиро-ваяность пролетариат,I», «успех крайних левых журналов», «сщлобленное дороговизной и продовольственной разрухой большинство обывателей», так что дух оппозиции проникает «в самые умеренные по своим политическим симпатиям круги»; наконец, оказывают свое влияние и «усталость от войны и ее неудачи, революционизирующие армию». Совокупность всех этих обстоятельств, по заключению охранки, может легко привести к тому, что «правительству придется бороться не с кучкой оторванных от большинства населения членов Думы, а со всей Р.». Не исключена возможность новой «всеобщей забастовки» и дальнейших террористических актов, которые грозят «кровавыми гекатомбами из трупов м„пистров, генералов» В докладе гея.-м. Глобачева (26 янв.) вновь поднимается вопрос о двух подготовляемых «переворотах»: одном, исходящем из среды «рабочей группы», и другом— от группы думского большинства, с целью захвата власти. Доклад заканчивается новым напоминанием, что «события черезвычайной важности и чреватые исключительными последствиями для русской государстве [носги — не за горами». Тон этих донесений приобретает особенно беспокойный характер .в начале февраля. «Если население еще не устраивает голодных бунтов, то это еще не значит, что оно их не устроит в ближайшем будущем», а что подобного рода бунты «явятся первым и последним этапом по пути к началу бессмысленных и беспощадных эксдессов самой ужасной из всех анархической революции — сомневаться не приходится», — таково резюме доклада 5-го февраля 1917 г. Как видно из всех этих сообщений, профессиональное чу:ье не изменило охранке в данном случае, хотя ее осведомленность покоилась в эти дни, но преимуществу, на всевозможных слухах. Но агенты департамента полиции оказались весьма близки к истине в своих информациях и прогнозах. Предчувствия нарастающих «событий черезвычайной важности», можно сказать, охватили все сферы. В то время как при дворе близкий царской семье адм. Нилов с откровенной грубостью постоянно пьяного человека твердил с чувством какой-то покорной обреченности: «Будет революция, нас всех повесят», Родзянко в своем последнем докладе Николаю II 10 февр. 1917 г., в качестве нредседателя Гос. думы, в весьма бурном объяснении с царем при вручении ему своей докладной записки, тщетно старался убедить Николая II в необходимости решительного изменения общего курса политики. В сотый раз повторяя пресловутую формулу о «единении власти с народом», под условием образования «правительства, опирающегося на народное доверие», —он на этой раз закончил свое бесполезное пререкание с монархом словами: «Я вас предупреждаю, что не пройдет трех недель, как вспыхнет такая революция, которая сметет вас, и вы уже не будете царствовать». В связи с этим нельзя не отметить также бывшего в январе 1917 г. па квартире председателя Гос. думы совещания, на котором (по рассказу самого Годзянко) под влиянием военных кругов был возбужден вопрос о государственном перевороте (путем цареубийства), за который высказали!: ь Шингарев, Шидловский, ген. Крымов и ген. Брусилов, заявивший, что

«если придется выбирать между царем и Г.— я иойду за Г.». Тогда же Годзянке было сделано предложение возглавить вместе с Гос. думой «дворцовый переворот», предложение, с верноподданническим негодованием им отвергнутое. Иного мнения был французский посол Палеолог, поддерживавший мысль о перевороте.

К этому же времени, к самому концу 1916 и началу 1917 г., относятся и обращения ряда вел. князей — Георгия, Николая и Александра Михайловичей — к Николаю с аналогичными предостережениями, среди которых особенно характерным является письмо вел. кн. Александра Михайловича к «дорогому Ники» (25/ХП—.4/11), первая часть которого написана им в поезде по пути в Киев, а вторая в феврале. Заявляя в своем письме, что «Г. без царя существовать не может», что никакого «ответственного министерства» допускать не следует и что «всякие попытки со стороны левых должны быть подавлены», автор письма становится на точку зрения «прогрессивного блока», высказываясь за «правительство доверия». Подчеркивая, что «не лучшие, а худшие силы правят Г.», что «пропасть» между царем и народом становится все шире, он заканчивает свое послание признанием, чго «правительство есть сегодня тот орган, который подготовляет революцию». «Твои советники— заключает вел. кн. свое обращение к царю, указывая при этом прямо на Протопопова,— продолжают вести Г. и тебя к верной гибели». Но Николай II явно склонен был прислушиваться к другим голосам. Как раз в эту же пору были представлены царю две «записки» — одна, составленная в кружке крайних реакционеров (ноябрь 1916 г.), группировавшихся в салопе Гимского-Корсакова, и переданная по назначению премьером кн. И. Д. Голицыным; другая —

исходившая от бывшего мин. вн. дел

Н. А. Маклакова (20 дек. 1916 г.). Обе записки настаивали на государственном перевороте, военной диктатуре для отражения того «штурма власти», который ведется по всей думской линии. Авторы требуют решительных мер против «прогрессивного блока», левых, иначе —заявляют они —неизбежен полный крах: «революционная толпа, коммуна, гибель династии, погромы имущих классов и, наконец, мужик-разбойник» и воцарение нового Пугачева или От. Разина. По существу, «записки» эти только повторяли, с некоторым запозданием, популярные лозунга черносотенных партий, которые еще на шумном «съезде монархистов» в Петрограде (21 — 23 ноября 1915 г.) в речах проф. С. Левашева и 1Це-гловитова и ряде «патриотических» резолюций громко прокламировали те самые требования «русского народа», которые царскосельские и петергофские заговорщики планировали за спиной своих премьеров и Гос. думы.

Предупреждения и пророчества, раздававшиеся со всех сторон, и в прессе и с трибуны Гос. думы, как нетрудно видеть, преследовали одну основную цель—спасение российской монархии и предотвращение революции, которая явно уже надвигалась. Развал власти, грозивший срывом войны, привел к мобилизации Хвсех сил буржуазии, которая, подняв бунт против неофициального и официального «правительства», запугивая царя революцией и сама впадая в панику, делала отчаянные попытки остановить наступление пролетарских масс, с конца января и особенно начала февраля 1917 г. действительно перешедших к штурму жалких «твердынь самодержавия. В качестве последней меры в данном направлении промышленники из военнопромышленного комитета прибегливновь к «испытанному» средству, к дипломатическому посредству так называемым «рабочей группы», Под давлением комитета группой было выпущено особое «воззвание» к рабочим с призывом к «успокоению» в столь грозный для отечества час. Однако, этот тактический ход, при разоблачающей агитации большевиков, направленной против «подставной» рабочей делегации, не только не привел к ожидаемым результатам, но сыграл совершенно противоположную роль. Забастовочное движение под девизом «долой войну» принимало все более широкие размеры и острые формы. Тщетными остались и призывы к «спокойствию», выпущенные 9 февр. 1917 г. ген. Ха-баловым, главнокомандующим Петрограда, выделенпого Протопоповым в самостоятельный военный округ (6 февр.), и Милюковым. Положение становилось настолько критическим, что для спасения монархии и войны буржуазии не оставалось ничего иного, как пойти на крайнюю меру— поднять руку на самого монарха. Выход из создавшегося положения через «дворцовый переворот» подсказывался буржуазии сам собой, поскольку она, как огня, боялась союза с революционными массами. При таких условиях в недрах «прогрессивного блока», при участии Гучкова, Милюкова и дипломатов Антанты, сложился план заговора (независимо от упомянутого выше) с целью захвата царя в ставке и низложения его. Однако, прежде чем план этот мог получить свое осуществление, разразилась революция, которая не только низвергла Николая и всю династию, ио и смела российскую самодержавную монархию, завершившую свое более чем четырехсотлетнее существование полным крахом своей внешней и внутренней политики.

Февральская буржуазно-демокра-

336—Vi

тическая революция. Во второй половине 1916 г. все предпосылки для взрыва революции были уже налицо. Процесс, подготовлявший превращение империалистической войны в гражданскую, шел полным ходом. Революционная ситуация настолько определилась, что достаточно было первого подходящего повода, чтобы потов народного возмущения опрокинул все плотины и в несколько дней расправился, наконец, с самодержавием. Революционные силы страны пришли в движение (продовольственные волнения, рабочие демонстрации и забастовки в Петрограде, восстания в войсках) с тем, чтобы, покончив с царской монархией, в течение восьми месяцев перевести буржуазно-демократическую революцию на рельсы революции пролетарской, социалистической. В противоположность буржуазной революции во франции, в которой «третье сословие» в союзе с крестьянством опрокинуло монархию, в Р. монархия была ликвидирована пролетариатом «вместе со всем крестьянством» с тем, чтобы на следующем, октябрьском этапе перейти уже к низвержению буржуазии, но уже в союзе с «беднейшим крестьянством», после того как и либеральная буржуазия, и мелко-буржуазная демократия были изолированы от крестьянских масс, последовавших в решающий момент за авангардом революции.

В своем стремительном потоке революция 1917 г. прошла через три последовательных этапа: низвержения самодержавия, мобилизации революционных масс и, наконец, последнего натиска пролетарской революции.

Начавшись под видом «продовольственных беспорядков», революция в первые же дни (23—27 февраля) вылилась в широкое забастовочное движение, охватившее всю северную -столицу (уже в первый день бастовало около 90 тыс. человек) и втянувшее в себя вслед за тем столичные войска, которые уже с 25 февр. начали частями переходить на сторону революции (волынский, литовский, Преображенский полки, казаки и др.), сначала отказываясь стрелять в народ, а вскоре уже и активно выступая на стороне восставшего населения. Фактически уже 27 февр., как телеграфировал Родзянко царю, «правительство было парализовано», то есть, но существу, окончательно низвер-жено. Опубликованный 26 февр., после совещания у премьера Голицына, давно уже заготовленный царский указ о роспуске Гос. думы не оказал своего действия: совет старейшин Думы постановил: «не

Расходиться». Несмотря на характерную телеграмму царя Хаба-лову из ставки, посланную 25 февр.: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки» и угрозу Ха-балова — немедленно отправить на фронт всех забастовщиков, если они не приступят к работам, было ясно, что и царское «повелеваю» и хаба-ловская угроза никакой реальной силы за собой нэ имеют. Надо было сдаваться, а не сопротивляться, и это отлично поняла либеральная буржуазия и думский «блок», поспешившие признать совершившийся факт переворота, чтобы использовать его в своих интересах.

Перед «революционерами поневоле» встала теперь задача — овладеть революцией, то есть ее плодами. Поэтому, приветствуя со ступенейТав-рического дворца, в лице дефилирующей мимо Гос. думы массы рабочих и воинских частей, «славную революцию», как дипломатически выразился Милюков, думский блок за ее спиной принимал уже все меры к спасению «венценосца» и монархии. Пытаясь, с одной стороны, убедить Голицына выйти в отставку и убрать Протопопова, Родзянко в то же время

шлет свои «исторические» телеграммы царю в ставку. 26 февр. он пишет: «Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Всякое промедление смерти подобно». 27-го он еще настойчивее повторяет то яе требование: «Настал последний час, когда решается судьба родины и династии». Однако, Николай отозвался на все эти грозные предупреждения со стороны его приверженцев лишь замечательной репликой: «Опять этот толстяк Р. мне написал разный вздор». Так же отнесся царь и к обращению брата, вел. кн.Михаила Александровича, настаивавшего на срочном назначении премьером кн. Львова. Даже императрица, осажденная в Царском Селе и на этот раз понявшая, что дело идет уже не о «бунте» и «голодных беспорядках», а об «ужасной революции», высказалась в своем обращении в царю также в том смысле, что «уступки необходимы», хотя тут же предупредительно подчеркнула со всей откровенностью, что подобного рода уступки царь «не обязан исполнять, потому что они будут добыты недостойным способом», путем принуждения. Однако, именно теперь, в разгар «беспорядков», престиж и авторитет власти делал «недопустимыми» в глазах царя какие-либо «колебания», как ответил он на коллективное заявление Совета министров, ходатайствовавшего одновременно с членами Гос. совета по выборам об «ответственном министерстве» и вместе с тем о своей собственной отставке. Но пока шла эта перестрелка телеграммами, события шли своим порядком. Боясь выпустить из своих рук власть, совет старейшин Гос. думы поспешил в день роспуска Гос. думы, за две недели перед тем только что открывшейся (14 февр.), избрать «для водворения порядка в Петрограде и сношения с учреждениями и лицами» так называемым «Временный исполнительный комитет Гос. думы» в составе 12 человек, среди которых, помимо Родзянко, Шульгина, Милюкова, Некрасова, Коновалова, Шидловского, Караулова и др., оказались также Керенский и Чхеидзе. Окончательное сформирование этого нового органа совершилось уже в полночь того же дня (27 февр.), причем Комитет был пополнен полк. Энгельгардтом, назначенным затем комендантом петроградского гарнизона и поставленным во главе так называемым военной комиссии. Временный комитет решил взять власть в свой руки и 28-го числа назначил своих комиссаров в отдельные министерства.

Так сложился прообраз новой буржуазной власти, вышедшей из недр третьеиюньской Думы, пытавшейся возглавить революцию и овладеть государственной властью за счет революции, совершенной рабочими а крестьянами (солдатами). Думскому блоку пришлось спешить еще и потому, что фактически Петроград находился в руках революционных вовек и пролетариата, овладевших арсеналом, Петропавловской крепостью и другими «твердынями» самодержавия и уже приступивших к аресту царских министров, причем революционные массы успели также выделить из своей среды (27 февр.) опасного конкурента думскому Комитету—«Совет рабочих и солдатских депутатов» и его временный Исполнительный комитет. Таким образом, одновременно возникли две власти: одна — официальная, вышедшая из учреждения, созванного еще царскою властью, и другая — революционная, созданная восставшим народом. Так с первых же дней сложилось то двоевластие,. которое неминуемо должна было привести к борьбе этих двух органов, резко отличавшихся друг от друга по своей социальной природе, хотя первое время советы и нацЗЗ-П

ходились под влиянием соглашатель- j скйх партий. _.