> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Ростки нового видны и в организации высшей школы «Славяно-греко-латинской академии»

Ростки нового видны и в организации высшей школы «Славяно-греко-латинской академии»

Ростки нового видны и в организации высшей школы — «Славяно-греко-латинской академии» {см. XIX, 203), и в увеличении числа переводов иностранных книг, и в появлении светских повестей русского происхождения (Фрол Скобеев; см.), и в указе 1681 и. об обязательном ношоньи польского платья при явке к царю, и так далее Как далеко могло заходить усвоение взглядов «тлетворвого» Запада, лучше всего показывает пример Тве-ритинова, как раз в 1690-х гг. заразившегося в Москве протестантскими взглядами и начавшего их проповедь {см. XLI, ч. 7, 122).

Так, неровно в разных частях, с топтанием на место, даже с отступлениями назад, идет, в значительной мере стихийно, без сознательной воли государственных деятелей, ход жизни страны, уже находившейся на иерепутьи от старого к новому.

4. Не сразу и при Потро получают себе выражение в обдуманных формах осознанные потреби сти руководящих сил государства. По условиям, в которых складывалась личная биография Петра, в нем вырастал не государствешшй деятель, в котором нуждалась Р., а прежде всего недурной разносторонний ремесленник (к 1697 г. он знал 17 ремесл) и военный практик в разных отраслях. По он сам позже сознавался, что даже в военном деле он, как мало способный ученик, проходил «тривременную школу» (трижды по 7 лет), учагь — в войне — у шведов. Государственной «школы» проходить ему не пришлось совсем, да еще такое длительное «обучение» в школе военной мешало ему замяться вплотную и «самообразованием» в области государственной науки. Знания ухватывались походя, в минуты, свободные от напряженных усилий в области внешней политики и военных дел, и тут же, часто, особенно в первое время, наскоро обращались в практику, нередко бет обдумывания. По требованиям обстоятельств приходилось перестраиваться на ходу, бросая недоконченным одно, ломая поспешно сделанное друг >е. И многое в его деятельности, преимущественно в первые годы его правления, определялось традицией, хотя бы и недавней, исходило от проектов и опытов его предшественников (личную характеристику его см. XXXIГ, 115/30).

Первым крупным фактом, в котором активно выступает Петр, были Азовские походы (смотрите XXXVI, ч. 4, войны!3.) Новостью в выполнении военной задачи было участие с большим напряжением созданного флота. По сама по себе задача являлась продолжением планов прошлого, частью борьбы с Турцией. Если не удались удары по Крыму прямо с фронта, элементарно простым был вывод попробовать бить с фланга. Взятие Азова с участием флота должно был I обнажить фланг. Одпако, тяжело доставшийся и пышно отпразднованный в Москве успех не привел к желанным целям. «Гнилое море» защищало Крым с востока, а выход к Черному морю остался в рукахтурок, и крепости Керчь и Еникале стерегли здесь узкий пролив. Вследствие этого же запертый бассейн Азовского моря ничего не давал и русской торговле. Наличие русской крепости в устьях Дона только обеспечивало лучше, чем ранее, дальнейшее продвижение русских захватчиков в черноземных степях. Но как раз в бассейне Дона дворянству противостояло еще не вполне подчиненное Москве донское казачество. Так взятие Азова оказалось военной победой и стало угрозой Турции, но не приносило решения экономических проблем.

Простым выводом из опыта строения азовского флота, когда русские выступали слепыми учениками иностранцев, было осознание необходимости иметь собственных мастеров и собственных офицеров. Личная заинтересованность Петра в морском судостроении придала темны и развернула размеры движения «в учебу к иностранцем». Но предшественником Петра в посылке русских аля ученья за границу был еще Борис Годунов. Да и при Петре эга иосыл-Kt 1697 г. была не первой: обычно забывается, что еще в 1692 г. уехал учиться медицине в Падую первый русский доктор заграничного образования—Постников, а в 1696 г. за ним последовал Волков. Изумившим всю Европу событием была собственная поездка к чужестранцам московского государя, недавно еще скрывавшегося во дворце и за толпою придворных полубога, и при том поездка под скромным пмеием «Преображенского полка урядника Петра Михайлова». По и за границей Петр отдавал почти все свое время любимым занятиям: изучал артиллерийское дело, работал на верфях, занимался теоретическими основами кораблестроения и общей механикой, осматривал арсеналы, знакомился с разными промышленными предприятиямии меньше всего интересовался политической жизнью государств, вопросами народного хозяйства, финансовыми и прочие «Великое посольство», ехавшее в Европу с наивною целью заставить ее воевать с Турцией под лозунгом борьбы христиан с магометанством, а в сущности — для Москвы, только показывало плохую осведомленность московских дипломатов в политической обстановке Европы и кончилось, конечно, ничем. Уже на обратном пути Петр получил приглашение примкнуть к Польше и Дании в борьбе против Швеции за Балтийское море. Но и стремление к этому морю имело в Москве уже полуторастолетний возраст и стоило государству двух тяжелых и безрезультатных войн. II таким образом, привезя в Москву задачу добыть гавани для русской торговли в районе Балтики, Петр шел вполне в фарватере традиции.

По возвращении в Москву (1698) Петр занялся розыском по поводу разразившегося в его отсутствие возмущения стрельцов (смотрите XLI, ч. 5, 19), разбитых в бою новыми военными формированиями. Петр принимал личное участие в допросах и пытках, видя в этом выступлении «семя Ивана Михайловича» (Милославского) и стараясь установить участие в нем Софьи. Одновременно идет лихорадочная подготовка к вступлению Р. в войну с Швецией, и, как только было получено известие о заключении мира с Турцией, началась «Северная война» (смотрите XLI, ч. 5, 661/68). Особенно тяжелой для страны и особенно напряженной для Петра была первая ее половина, закончившаяся Полтавской победой (27 июля 1709 г.; смотрите ниже). Уничтожение русской армии под Нарвой (11 ноября 1700 г.), ряд тяжелых поражений в других местах в другие голы, непрерывное бегство рекрут и солдат, необходимость постоянно готовить кадры в действующую армию ца громадном по тогдашнему фронте.

такая же неотступная нужда все время давать ей вооружение, снаряжение, продовольствие, средства передвижения и прочие,—все это занимало целиком время Петра и его помощников. А на ряду с этим — большие осложнения внутри страны, серьезные движения, вызванные исключительными требованиями военного времеии. Чтобы конкретно их представлять, надо брать не отвлеченные цифры, а живые примеры. С Рыбной слободы (около Переславля Залесского), в которой насчитывалось всего 203 человек (вероятно мужск. пола), в один 1702 г. взято на разного рода службы 15 человек, то-есть более 7°/0 мужск. населения. С вотчин Макариева Ун-женского монастыря, имевшей в нач. XVIII в 500 дворов, к 1704 г. в одни только лопатники, то есть для земляных работ но постройке Петербурга (заложенного в мае 1703 г.), по работам в Азове и др. местах взято 67 человек С посада Соликамска, в котором писец 1678 г. подсчитал всех тяглых посадских и вместе бо-быльских, нищих и вдовьих 465 дворов, за 5 лет, с 1703 по 1707 гг., взято в рекруты и на работы не менее 200 человек работников. Требования, конечно, черезвычайно большие, тем более, что не только рекруты обычно погибали от ранений или эпидемий, но и взятые на работу, живя в ужасных условиях, обычно все «на той службе» умирали или, возвращаясь совершенно обессиленными трудом, условиями жизни и болезнями, помирали «в домах своих». Кроме людей, население должно было давать денежные средства. В добавок к старым сборам появились разные «новоок-ладные». В 1701 г. указано «для свейской службы» (то есть войны со шведами) на 1701-ый год и впредь «имать сверх всяких поборов всего Московского государства с торговых всяких чинов людей» с торгов, промыслов и cq всяких заводов «дееятую деньгу», а с «уездных людей», то есть крестьян, бобылей и задворных и деловых людей всех категорий, кроме помещичьих, «по 8 алт. 2 деньги с двора» (то есть по V рубля), а «с помещиковых и вотчинниковых» по 6 алт. 4 д.; «да на седельную и узденую покупку со всех крестьянских и с бобыльских и с задворных людей взять в один 1701-ый год по полтретьп (2у.2) деньги с двора». Но исчезал сбор уздечный—появлялся «на дело седел, перевязей» и прочие Требовались деньги па отправку рекрут и работных людей и так далее По подсчетам в одной крупной вотчине Нижегородского уезда крестьяне в годы, близкие к Полтавской битве, всего должны были вносить в государеву казну «окладных и по указам с двора 4 рубля 6 алт. 4 деньги», или, переводя это на язык реальных отношений, больше половины лошади с двора в год. Тягло не «удобоно-симое». Но и им не исчерпывалось все. Надо прибавить еще: оплату «бородовых знаков», когда крестьянин появлялся в город; цену «орле-ной (гербовой) бумаги», если надо было письменно заключать какую-либо сделку; сбор с дубовых колод-гробов, в которых привыкла хоронить своих мертвецов до-петровская Русь, и так далее и так далее На что другое, а на сборы с населения «прибыльщики» этих лет были очень изобретательны. Сверх денежных сборов требовались натуральные—то хлебом и крупами, то телегами и упряжью, то лошадьми для драгунских полков, и так далее, с необходимостью еще доставки всего этого иногда за сотни верст, куда-нибудь в Азов, Петербург и так далее Особенно разрушительно на крестьянское и вообще народное хозяйство действовало после взятия рекрут и работников изъятие рабочего скота—лошадей. Цены на них поднялись по сравнению с ценами 1670-х—1680-х гг. вдвое. В иныхместах положение становилось критическим. Напр., в Смоленском крае, близком и к сев.-западному и к югозападному фронтам, в 1712 г., когда требовались тысячи лошадей для кавалерии, даже ие отличавшиеся мягкостью и уступчивостью петровские офицеры закупили только «400 лошадей с самою нуждою, а больше того числа сыскать в Смоленской губернии невозможно“. Для полпоты картины не нужно забыть еще администрацию, у которой в трудных условиях момента, когда всякий воевода за нерасторопность, за невыполнение требований мог попасть в тюрьму, под батоги и на плаху, особепно разыгрывался аппетит. Лебедянский воевода Домогацкий «мочию своей укрывал беглых солдат за многие дачи», а горожан «разорил в конец и иных из домов разогнал»; собирая казенных работников, он еще с них брал в свою пользу по 8 денег с человека, а с конных по 13 алтыне подводы, да еще масло, сухари, крупы. Даже когда не жалевший населения Петр приказал прекратить сбор недоимок, Домогацкий продолжал их требовать и «брал по полтино с двора» себе. Неудивительно, что «многие деревни Лебедянского уезду от немнлосердых правежей бежали». А сколько таких Домогацких было по разным углам Руси! И вот в близкой к фронту Петербургской губернии, в которую тогда входили и Тверь, и Ярославль и др. города, по переписи 1678 г. считалось 178.160 дворов, а в 1711 г. оказалось ровно вдвое менее: 89.080; в далекой от боев Архангельской губернии число дворов убыло за тот же срок более, чем на треть (с 99 тыс. до 60). Определенная прибыль дворов была установлена только на востоке, главным образом в Ирпуральп и в Сибири. Пусть в убыли мы имеем частично искусственное объединение дворов, пусть часть беглецов бродила по блнзостп своих мест, чтобы вернуться при всяком удобном случае домой. Но, во-первых, и за этими поправками остается громадный процент запустения,а во-вторых, ведь и слияние дворов и скитание по близости вызваны нестерпимыми тегостями жизни. Неудивительно поэтому, что если уже первые необычные действия Петра по возвращении из Европы и жестовая расправа со стрельцами вызвали ропот недовольства и молву о том, что он «государь подменной», или даже, что под его именем царствует антихрист, то позже прямо начинаются возмущения прошв власти.

Летом 1705 г. вспыхнуло восстание в далекой от фрошов, но опасной по соседству с малонадежными калмыками и ногайцами Астрахани. Сюда стекались недовольпые из всех слоев населения и с разных концов Руси. Видную роль играли здесь бежавшие из Москвы стрельцы; атаманом выступал посадский из Ярославля Носов. Неудивительно, что здесь сконцентрировано недовольство всем, что давило на карман и совесть московского человека, разрушало традицию в быте и старину во взглядах. «Заводчики и приставьцы все с пьпок в бупте винятца,— сообщали потом Петру,— что 6jht учипнлся за бороды, за веру, за платье, и что у жен-ска полу обрезывали платье не по подобию, и за новые сборы» (очевидно и средствами и людьми). Были слухи, что призыв к восстанию шел из Москвы; впрочем, в получении «возмутительных» писем из столицы привлеченные к делу не винились. Сочувствие астраханцам выражали и жители пограничных мест по Тереку. Неспокойно было и на Дону. Петр боялся повторения развнского размаха движения и, направляя, с одной стороны, на Астрахань Шереметева с несколькими полками, с другой, предписывал Стрешневу в Москве спрятать деньги, имевшиеся в приказах, очистить, вслучае крайности, оружейные склады и так далее Только в марте 1706 г. восставшие покорились, и началась затянувшаяся до 1708 г. жестокая расправа с ними. Но в это время уже поднялись башкиры. Их движение было особенно опасно по другой причине. Нападениям их подверглись уральские железные заводы — одна из баз снабжения металлом, орудиями и оружием армии и частью флота. В связи с этим в 1703—1709 гг. Каменским и Уктусский заводы совсем приостанавливали работы. А вместе с тем объявившийся среди башкир султан вошел в связь с народами северного Кавказа, добивался под-держьи в Крыму и Турции. Неспокойно было и среди казанских и астраханских татар. Весной 1707 г. было известие, что «говорят-де в Турской земле, что будут дожидатца лета», чтобы помочь «вывести» из Московского государства «из 80.000 дворов мужсково и женена полу, которые живут по Казаш кой черте казанских татар». На Казань летом 1708 г. направили свои усилия и башкиры. В том же году в открытой форме развернулось восстание под рукоиод-ством Булавина (см) на Дону, где с самого начала века шло брожение с разных мест собравшейся «голытьбы». Количество ее быстро росло. По правительственному указанию 1707 г. «из русских порубежных и из иных розных наших городов, как с посадов, так из уездов, посацкие люди и мужики разных помещиков и вотчинников, по хотя платить обыкновенных денежных податей и оетавя щ ожние свои промыслы, бегут в разные донские городки, а паче из тех городов, из которых работные люди бывают по очереди па Воронеже и выных местах». Па Допу еще жило право невыдачи беглых, к тому же старью домовитые казаки использовали новую рабочую силу, держа беглецов «в домех своих». Уже в 1705 г. голытьба с тем же Булавиным во главе напала па изюыцев и разорила их «соловаронные заводы» на Бахмуте, а когда правительство направило в

1707 г. на Дон дьяка Горчакова «для сыску беглецов», переписи «пограбленного» имущества изюмцев и осмотра (очевидно, в целях размежевания) «спорных земель и угоден на Бахмуте», казаки не допустили его работать, а йотом перешли и в открытое восстание. При чем есть все основания думать, что Булавин был в контакте с башкирами, находился в сношениях и с Крымом и с Турцией. Ближайшие к Дону места помещичьей эксплоатацни сразу же примыкали к Булавину, горели уже дворяпские усадьбы. Таким образом, новое восстание в годы, когда Карл XII (сдь) уже был в пределах Гуси и рассчитывал ва присоединение Украины, охватило в глубоком тылу громадный район и могло легко сомкнуться с «мятежным» гетманом Мазепой (с.м. XL1I, 179/80, и Мазепа). Едва ли без связи с этими окраинными движениями шло интенсивное брожение, выливавшееся в партизанские выступления беглых солдат и «разбойников» в центре — в ярославских, костромских, тверских местах, чем создавалась угроза разобщения столицы с новозавоеваи-ной Прибалтикой, отрыва действовавших здесь войск от их базы. Петру удалось против башкирцев направить калмыков. «Усмирять» Дон было поручено кн. В. В. Долгорукому (смотрите), брат которого был убит казаками, и потому расправа с восставшими была черезвычайно жестока. Мятежные станицы на севере Донской области буквально стирались с лица земли, пленных вешали и сажали на колья. К зиме

1708 г. донская «голытьба», или, иначе говоря, восставшие помещичьи крестьяне и др. беглецы от государственных тягот были усмирены, после того как многие из «бунтовщиков» былиуничтожены. В 1709 г. затихла и обескровленная Башкирия. Но еще и в 1711 г. регулярные войска продолжали ловить ускользавшие от них группы «разбойников» в центре.

При таком напряжении на внешнем и внутреннем фронтах естественно, что панические настроения находили по временам и на самого Петра, в общем показавшего в тяжелых испытаниях сильный дух, большую находчивость и неутомимую энергию. Не только в 1705 г. Москва переживала тревожные дни. В 1707 г., в апреле, кн. Прозоровскому был дан наказ, «ежели этой случай будет» (то есть если наступит опасность), «с лутчей святынею, казенными богатствы и нужными посольскими писмами выехать по Ярославской дороге до Белоозера и дале». Корчмину предписано заняться в спешном порядке укреплением Кремля и Китай-города, подготовить все «к осаде» вплоть до «мостов подъемных». В московский гарнизон, который надо было довести до 30.000 бойцов, включались и 1.000 человек из посадских, и 3.000 из «людей боярских», и так далее Словом, при повороте Карла к Московии и внутренних осложнениях опасались прямой опасности для Москвы.

Где лее в такой обстановке можно ожидать планомерной работы по переводу государства на новые рельсые Когда тут было составлять какие-нибудь планы преобразованиие II если в это исключительно тяжелое десятилетие можно говорить о «реформах», то только в смысло отмирания в су poRou обстановке черезмерных требований обветшалых частей старого и нарождения нового под непрерывным напором военных нужд. II шли оба процесса судорожно, хаотически. Громадное количество всяческого сорта распоряжений Петра за эти годы полно противоречиями, отменами недавно отданных приказов, спешкой, необдуманностью. И за хаосом стихинных мер, в целях самосохранения, едва-едва вырисовываются контуры нового здания «переделанной Р.» («des veranderten Russlands»).

В непрерывных боях постепенно исчезали старые формирования и слагалась новая армия (ср. Ш, 507). Военная служба фактически стала постоянной и для дворян и для попавших в полки даточных. После первого же разгрома необученной армии под Нарвой (1700) предварительная военная подготовка становится правилом для всех вновь набираемых на службу. О 1705 г. призыв в армию падает не только на военно-служилое дворянство, которое иопрежнему служит поголовно, но и на все тяглое население (по расчету один человек с 20 дворов). После третьего такого набора новый порядок становится правилом, и Петр на запрос, брать ли рекрут, уже с раздражением писал: «о сем и отписываться вам было ненадобно, а брать их по прежнему указу, как определены бессмертные, и когда спросят в дополнку в армию, чтобы всегда на уиалые места были готовы». И новые формирования, насчитывавшие к Азовскому походу всего 14.000 человек, ко времени Полтавской баталии, несмотря на постоянную громадную убыль, возросли почти в 10 раз. Рядом с этим идет сооружение флота — в начале для Азовского моря у Воронежа и для Белого моря у Архангельска, потом и для Балтийского в Олонце и на Свири, а позже и на петербургских верфях. Для пополнения офицерских кадров нельзя было рассчитывать на приезды иностранцев; не могли удовлетворять и командировки для обучепия за границу. И в Суаревой башне в Москве (смотрите XXIX, 359) была организована школа для «математических и навигацких, то есть мореходных хитростно искусств учения». Программа ее оказалась достаточно широкой; по официальномупризнанию, «оная школа не только потребна единому мореходству и инженерству, но и артиллерии и гражданству к пользе.»

Военные нужды требовали финансирования. В поисках денег, которые Петр называл «артерией войны», правительство шло проторенными путями старины, еще увеличивая и умножая поборы с населения. В целях получения дохода казне, перечеканивали серебряную монету старую в новую, вдвое более легкую по количеству серебра, и тем вызвали еще добавочный рост цен. Не только нет никаких улучшении в финансовой системе, но и достигнутое ранее упрощение новыми мерами сведено к нулю. Не слышно и речи о новой, более удобной окладной едипице, а когда перепись дворов, предпринятая в надежде обнаружить прирост за 30 лет и обложить его, дала на громадной части территории убыль, то, пренебрегая элементарными требованиями разумных оснований налоговой системы, Петр указал сбирать с нового «числа» там, где оказалась прибыль дворов, и по старым книгам, где установлено сокращение числа дворов, чтобы казна ни в коем случае не оказалась в убытке. Мы уже отчасти видели, к каким отрицательным народнохозяйственным результатам приводила такая система, если можно называть системой ряд случайно и на разных основаниях построенных мероприятии, имевших единую цель — как бы государевой казне было прибыльнее. Надо всем висела война.

Ее требования вызвали реализацию старого плана о разрядах,созданных теперь (1708) в форме губерний (хотя термин «губернатор» встречается и раньше). На губернаторов возложены были обязанности обеспечивать армию пополнениями (набор рекрутов), припасами, заботиться о крепостях, о размещении полков и нр., блюсти

;ia поступлением всех сборов с населения и отправлением повинностей и затем уже выполнять определенные полицейские функции в подвластных им территориях (смотрите губернии, XVII, 301/03).

Интересы казны, желание и большей полноте, минуя липкие руки вое-вол, получить денежные сборы привели (в 1099 т.) к созданию (или восстановлению) по городам «земских изб», в которых заседали выборные (от посадских и уездных людей) бурмистры, с передачей им но только сбора «всяких денежных доходов» с посадов и уездов, но и ведания посадов во всех отношениях, с полным высвобождением посадских люден из подчиненна воеводам. В центре, в Москве, для руководства земскими избами создана Бурмнстерская палата, скоро переименованная в Ратушу (смотрите Бурмиетсрская гшлата, VII, 207/08, и город, XX,655).

Необходимость выяснить положение с бюджетом побудила создать (1701) на смену неповоротливому Счетному приказу (смотрите XXXIII, 4G1) новый контрольный орган — Ближнюю канцелярию (смотрите), которая по ежемесячным приходо-расходным ведомостям приказов составляла годовые балансы. Сами приказы получали конкурентов в виде новых учреждений с разными наименованиями и то с длительным, то с кратковременным существованием. Иногда росли они постепенно из канцелярии какого-нибудь доверенного лица, которому поручалась таили другая функция; иногда организовывались сразу для тех или иных новых отраслей управления, как Адмиралтейский приказ. То в них преобразовывались старые приказы, как Военный возник из соединения 11ноземского и Рейтарского; то действовали параллельно со старыми, появляясь где-нибудь ближе к царю—в Петербурге, а то прямо на фронте. II в результате приказы были «растасканы»: часть ста

Рых органов центрального управления умирала, часть постепенно сведена к управлению только центральной, Московской губернией, и на место разрушенной старой машины не создано никакой согласованной стройной системы. Отмирала и Дума боярская, в которой почти ие бывает государь и большая часть членов которой по служебным поручениям обычно находится вне Москвы. Ограничивается ее состав восемью-десятью лицами и по роли их в управлении называется «коиеилией министров»; вводятся в нее доверенные люди, совеем не имеющие думного чина; сужаются или совсем ликвидируются ее контрольные функции, а большинство законодательных актов идет совершенно вно ее, причем они принимают нередко странную для чнипой Московской Руси форму писем, а то и записочек царя разным лицам (ср. VI, 402, 403).

Все это, конечно, меньше всего похоже на «преобразования», на работу сознательно и планомерно действующего государственного человека. Война и ее нужды диктовали свои неотступные требования, которые далеко не сразу и не всегда хорошо понимались и которые осуществлялись в меру возможностей и разумения. Во всем этом, кроме переконструирования армии и создания флота, очень мало чувствуется и влияние Европы. Наоборот, больше довлеет русская традиция, хотя бы и недавнего времени. И только терминология (канцелярии, губернии, бурмистры, ратуши и прочие) усиленно нанизывает мысль о знакомстве руководящей группы с европейскими порядками.

Немного принципиально нового найдем мы и в области экономического «творчества» этих лет, именно в создании новых крупных предприятий. Хотя в устройстве их и руководство производством видную роль играли приглашенные на русскую службу иноземцы, но ведь они лее работали

1836-ш

и в тех лее ролях в атом деле и ранее. Отрасли производства прямо подсказаны войной. Ее громадные потребности частью совершенно невозможно было (например, в отношении литья пушек), частью очень трудно было удовлетворить мелким производством. Заказы и закупки за границей и дорого обходились (в обстановке военных требовании цены росли), и не могли гараптировать регулярность снабясенпя государства всем необходимым. II вот в стране за казенный счет быстро строятся один за другим металлургические заводы. Одной из крупных баз в этом отношении становится Средний Урал, где вслед за первенцем его —Невьянским заводом, начатым постройкой в 1697 г. и давшим первую продукцию в 1700 г. (в начале 1702 г. он передан в экс-плоатацию И. Демидову; см.), в течение, 1700—1704 гг. появились еще три доменных и молотовых завода и один медеплавильный. Воронежско - Азовский крап получил металлургическую опору в виде доменного Липского (позднее он именовался Липецким) и молотового Козминского заводов в добавок к существовавшему здесь (с 1696 г.) частпому заводу Борина и Аристова. Для обеспечения балтийского флота и северо-западных крепостей и армий построены новые казенные заводы у Онежского озера и два завода у Бе-лоозера и Устюжны Железнопольской. Всего в пределах до 1707 г., когда строительство приостановилось, создано 12 — 13 казенных металлургических предприятий, крупных по тогдашним масштабам. В районах старых тульских и калужских заводов в те же годы появилось три новых крупных частных завода. Кое-где знаем еще более мелкие металлургические предприятия. Большинство их, и во всяком случае все крупные, и старые и новые, казенные и частные, загружены заказами па войну. Для строительства флота во всех районах верфей возникают лесопильные мельницы, большей частью казенные. Для него же строятся канатные заводы, и в Москве с начала века работает первая в Р. парусинная фабрика. Тот лее усиленный спрос войны вызвал к жизни более крупные, чем раньше, казенные селитряный ц серный заводы, шпажную фабрику, частные пороховые заводы иноземцев и прочие Стремление одеть солдата в мундир русского сукна продиктовало организацию казенной суконной фабрики (в 1705 г.).

По на ряду с этой «военной» промышленностью появились, правда очень немногие, мануфактуры, не обслуживавшие прямо или обслуживавшие лишь частично военные нужды: бумажная мельница, гражданская типография (для печатания книг новым шрифтом) и стеклянный и зеркальный заводы. Все они устроены также на государственные средства. Вообще русский частный капитал в эти тяжелые и тровоясные годы очень слабо шел в промышленность.

Не очень сильно занимался он и внешне-торговыми операциями. II хотя по словам поздравлявшего Петра, по случаю взятия Ниеншанца (смотрите XXX, 265), А. Винпуса, «обрадовашасякупцы иностранные, паче ж Российскиа, видя к ближайшему путю промыслам своим такиа отверзенныо врата, ими же многократно в лето могут приезжать и отходити и вся нуяшые потребы доставали», однако это заявление звучит очень риторически и слишком упреждало события. Сильная на море Швеция старалась не допустить «от-верзения» этих «врат»; положение новопостроенной столицы Санктпитер-бурха бывало иногда очень опасным, шведы один раз дошли до самой Охты, и только после Полтавской победы (1709) могла «ногою твердой стать при море» Балтийском Р. А пока торговля по старипко шла главным образом через Архангельск, где активпую роль играли голландцы и англичане.

И единственно, где «европеизация» сказывалась решительнее, это в области внешности, но касалась она, можно сказать, только верхов. Введение счета лет по-европейски, то есть от «Рождества Христова», а не от «сотворения мира», и начала года — с января (но с оставлением в Р. юлианского календаря, когда в Европе был принят грегорианскин), борьба с длиннополыми и длшшорукавыми старорусскими ферязями и шубами бояр, введение для них и всех служащих и придворных обязательного ношения европейского, платья, требование под угрозой штрафов брить бороды, введение париков и up.— одна серия таких мероприятии. Граяс-данскин шрифт, издание для всех газеты, печатание ряда новых серьезных и учебных книг нпр. —другая группа забот о том, чтобы сравняться с Европой. Но как раз перевоспитание населения, хотя бы даже верхов его, несмотря на некоторую подготовку этого в предшествующее столетие, могло идти только медленным шагом, совсем не соответствуя порывистой манере царя-преобразо-вателя. И переодетые в немецкие кафтаны и башмаки, бритые и в «перунах» «птенцы гнезда Петрова», тем более другие, из-под палки становившиеся иностранцами по обличью бояре и «царедворцы» (как в эту нору называют дворянство столичных чинов) в нравах и воззрениях, в правительственной деятельности и домашних поступках оставались детьми своих отцов, не переживая чудесной ломки, как это казалось кое-кому из современников и особенно потомков, а лишь медленно перерождаясь в «новую породу людей».

5. Так обстояли дела в первую половину правления Петра. После полтавского нораясения Карла военное напряжение несколько ослабело, и

Петр, ио его собственному пр знанию, стал больше трудиться «во управлении гражданских дел». И нельзя было нс заняться ими: поздравляя государя с Полтавской победой, Курбатов (ом.), (>дин из виднейших сотрудников Петра, хорошо знакомый с состоянием дел в тылу, настойчиво выдвигал на очередь «грзле-данское правление», ибо уже «превеликий всенародный вопль» по Руси слышится.

По напрасно думать, что теперь, с 1710 г., правительство всецело отдается заботам о населении, что военные дела оставили ему очень много свободного времени. II тут почти до конца царствования Петра война про-долягала занимать большое место в жизни государства. Война со Швецией продолжалась до 1721 г. Правда, теперь военные действия развертывались не на русской территории, а на Балтийском море, в Финляндии, дал;е в самой Швеции и в Германии (смотрите Северная война, XLI, ч. 5, 667/68). На территории последней не только решалась чисто военная задача выбивания противника. Неверно вместе с Ключевским думать, что вот у Петра появился «новый спорт, охота вмешиваться в дела Германии» и устраивать там браки племянницы и дочери, с отрицательными результатами для Р. Нет, брачные союзы с мекленбургским и голштинским правителями имели в виду завершить борьбу за Балтийское море путем создания — на территории родственников—морского канала, чтобы не зависеть от Дании, чтобы иметь свой выход к Немецкому морю и океану. С другой стороны, усиленные действия Карла против Р. .в Турции и желание Петра с запада отрезать Крым от его верховной покровительницы имели результатом Прут-екий поход 1711 г. (смотрите ниже—войны Р.). Петр старался подготовить его дипломатически. Были заключены договоры с господарями: Валахии—Бран-кованом и Молдавии—Кантемиром о помощи Р. войском, продовольствием и прочие, за что оба должпы были стать совершенно независимыми правителями. Южнее, на Балканах, действовали различные эмиссары, стараясь поднять восстание в Черногории и Сербии с расчетом на помощь Р. Но военная подготовка похода была слаба. Содействия от союзников Петр не получил, и в результате русская армия с царем во главе, оказавшаяся без продовольствия, была окружена превосходными силами турок. Только успехи русских в отдельных стычках, нелады в турецкой армии и податливость визиря па русское золото спасли Петра от полной катастрофы. Но, получив возможность отступления, он обязывался вернуть Турции Азов, уничтожить укрепления Таганрога и прочие, то есть отказаться от всяких надежд покончить с Крымом и пробиться к Черному морю. Мало того, прутская неудача и уход с устьев Дона подняли энергию и Крыма и связанных с ним ногайцев. Начались снова столкновения на юге, а в 1711 г. и еще раз в 1717 г. кубанцы прорывались на юго-востоке вплоть до пензенских мест. Т. о. в этом районе, несмотря на создание Петровской (от Медведицы до Хопра) и южнее—Царицынской (от Волги до Дона) оборонительных линий, вернулись в сущности к старой постоянной необходимости держать наготове военные силы и вести наблюдения за «степью», чтобы обеспечивать эксплуатю ранее захваченного Воропежско-Тамбовского района. Но уступая на юге, Петр начинал энергично действовать в пределах Азии, причем конечными целями .здесь ставились захват Аму-Дарьи, где, но слухам, находился золотой песок, и проникновение в Индию, давно манившую своими сказочными богатствами. Попыток проиикпуть в Среднюю Азию было две. Одна шлаот Астрахани —завершившийся полным разгромом поход Бековича-Чер-касского (смотрите) с двумя с половиной тысячами бойцов в Хиву в 1716 г. (смотрите XLI, ч. 4, 275/76), другая —из Сибири, где в 1714—1716 гг. действовала разведывательная партия Бухгольца и где последовательно строились на Иртыше: Омск в 1716 г., Семипалатинск в 1718 г. и Усть-Каменогорск в 1720 г. С другой стороны, смело была задумала морская экспедиция в Индию, для которой намечалась база на Мадагаскаре, для чего был уже послан русский военный корабль. Наконец, с 1715 г. было начато настойчиво проведенное в ряд лет изучение Каспийского моря ц разведка, «нельзя ли через Персию учинить купечество в Индию». А так как проникновение сухопутьем индийских товаров в Персию, а из нее и в Астрахань, было фактом общеизвестным, то захват Каспийского моря должен был стать началом продвижения к Индии и по этому пути. К тому же здесь манили и сами по себе богатые прикаспийские провинции. И едва закончив войну со Швецией, Р. сейчас асе стала энергично готовить сухопутный и морской поход на Персию, занявший полтора года военных операций в 1722 — 23 гг. и кончившийся приобретением ряда провинций по южному и юго-восточному берегу Каспийского моря (смотрите XXIII, 35/36). Таким образом, и полном смысле мирными были только полтора последних года жизни Петра. А для учета его занятости вне сферы чисто внутренней работы надобно еще не упустить из виду очень напряженной все время дипломатической работы и в разных странах Западной Европы и в Азии, вплоть до Китая, причем и здесь, как и в других областях, он сам играл очепь деятельную роль.

Вот при каких условиях шли реформы во второй половине царствования Петра. По псе же в эти годыбольше времени и внимания правительство могло уделять и действительно уделяло вопросам гражданского управления. К этому времени многому и сам Петр научился в итоге опытов, часто незаконченных и печальных по результатам,—в предшествующие (да и в эти также) годы, больше размышлял и читал на эти темы,—и во второе большое путешествие в Европу в 1717 г. он уже проявлял большой интерес к вопросам государственного устройства. С другой стороны, к участью в доле перестройки Р. были привлечены им разнообразные иностранные ученые и практики. II из русских, вынужденных обстоятельствами продумывать сложные проблемы государственной жизни, все больше выдвигалось людей, стремившихся сказать свое слово, дать свои проекты реформ государства,— от внимательно изучавшего Английские порядки Ф. Салтыкова до исходившего от хорошего знания своего государства крестьянина Посошкова (смотрите XXXIII, 124/28). А самое главное в том, что как военные дела до 1709 г., так внутренние требования после стали неотвязно настоятельными, и без решения вопросов жизни государства или хотя бы без внимания к нуждам населения нельзя было надеяться и благополучно кончить войну. Еще в 171(3 г., как бы поддерживая Курбатова, геп,-адмирал Апраксин (смотрите) писал Петру: «Истинно, во всех делах точно слепые бродим и но знаем, что делать; во всем пошли великие расстрой, и куда прибегнуть и что впредь делать, зе знаем; денег нс возят пи откуда, все дела, почитай, останавливаются».

При паметившенея уже для нас обстановке, несмотря на всю неотступность требований или, правильнее сказать, именно вследствие необходимости заниматься всем сразу внутри государства и продолл;ать войны, преобразовательная работа- и теперьне могла идти систематически от одной отрасли государственной жизни к другой или от более общих проблем к частным. Перестраиваться приходилось на ходу. Поэтому и здесь удобнее систематический, а не хронологический порядок изложения.

Больше всего печать системы видится в области государственного строя. Ее больше всего разрабатывали в проектах. Организация управления была первоочередной задачей. На ней и надо прежде всего остановиться.

Вопрос о центральном руководящем органе стал совершенно неотложно, когда Петр решил принять личное участие в Прутском походе. В результате появился коллективный заместитель государя— сенат, который потом, при наличии царя, получил другие, главным образом административнохозяйственные функции, а в связи с организацией коллегий окончательно определился, как центральный руководитель всего внутреннего управления и хранитель законности и правосудия (смотрите сенат, XXXVIII, 251/55).

В связи с учреждением сената изменилось подчинение губернаторов, которые стали подведомственны сенату. Позже в местпом управлении видим попытки введения коллективности, выборного начала и разделения властей (смотрите губерния, XVII, 803/09). Если принять еще во внимание деление губерний на провинции, а этих последних на уезды,если причислить подчиненные прямо центру органы контроля (фискалы; см.) и специальный надзор за лесами (вальдмейстеры), то будет ясно, что на смену единому и универсальному воеводе XVII в пришла теперь сложная и не вполпе слаженная машина, для отдельных звеньев которой не хватало людей и которая очень дорого стоила и себя ие оправдывала.

Увлечение коллегиальностью привело в результате долгой работы к созданию центрального аппарата управленпя в виде коллегий (смотрите XXIV, 496/502). Ограниченное число их, систематическое распределение ведомств и распространение их функций на всю империю (исключением являлась Малороссийская коллегия, ведавшая определенную территорию во всех отношениях) были, несомненно, шагами вперед по сравнению с прн-казяым строем. Но неизбежная длительность обсуждения вопросов при большом составе (11 человек), естественное торможение инициативы и отсутствие личной ответственности совсем не соответствовали моменту, когда требовались быстрота в решениях, уменье действовать на свой страх и риск и аккуратпость в исполнении.

Новый административный аппарат, таких! образом, в более или менее законченном (но все же пе в окончательном) впле сложился только в 1720-х годах. В этп же годы наметилась и новая финансовая система. В 1719 г. были внесены очень большие ограничения в сильно разросшуюся до того область государственных монополий: поташ и смольчуг, рыбий клей и пкра, ревень, а по временам и сало, и кожа, и пепька, и воск, и хлеб и др.,— все было или бывало исключено из сферы свободного обращения по крайней мере в отношении внешней торговли. И вот в 1719 г. приказано оставить «казенными товарами» только поташ и смольчуг, а «прочие товары, которые продавапы были из казны, уволить торговлей в народ, токмо с прибавочною пошлиною». Еще позже, лишь в 1724 г., различные распоряжения в отношении таможенных сборов сведены в единый систематический тариф, устанавливавший принципиальную новость — дифференциальное обложение. Высокие в общем ставки для импортных товаров—в 20, 50 и 75% объявлеипой стоимости—обнаруживали определенное покровительство русскому производству и особеннокрупной промышленности. В том же 1724 г. впервые из бюджета были вычеркнуты некоторые мелкие сборы с населения, дававшие ничтожные результаты для казны, «а людей тур-бацию» (по оценке Иосошкова). Но все же и в этом бюджете осталось до 20 сборов, из которых каждый дал менее 1.000 руб. Большою новостью 1724 г. было введение подушной подати. Недостатки подворного обложения и ускользание при ном плательщиков были уяснены давно; идея «поголовщины» стала популярной в правительственных верхах еще с 1717—1718 гг. Но много времени отнял учет (перепись и проверка ее — ревизия; см. XXXVI, ч. 1, 200/01) будущих плательщиков, в состав которых теперь введепы уже все разряды холопов. Учитывалось и подлежало обложению все мужское население тяглых групп, независимо от возраста и экономического состояния («ревизские души»). Так как новая подать назначалась на содержание армии, то величппу ее определили делением всей потребной суммы (около 4 млн. рублей) на число душ (5.570.000). Из порученных таким образом 74 коп. сейчас же по смерти Петра было сбавлено — в виде «милости» населению —4 коп., и «семигривенный сбор» стал основным прямым налогом на протяжении всего XVIII в Крестьяне черносошные должны были платить сверх того 40 коп. оброку («четырехгрнненный сбор»), а посадское население было обложено подушной в размере 1 р. 20 к., «сорокаалтынный оклад» (смотрите подушная подать, XXXII, 438/40). Эта прибавка для городского тяглого населения была единственной, но огульной поправкой на более высокий общий экономический уровень города. По крестьяне, но крайней мере черносошные, получая сумму подати на все селенно или даже на целую волость, по-старому превращали ее в раскладочный сбор, разверстывая его «цопожитком и промыслом» И том внося некоторую справедливость в обложение. В государственных доходах по бюджету 1724 г. подушная подать составила свыше половины —54°/,), а с ясашными сборами с сельского лее населения различных национальных меньшинств —более 55% доходов. И главная доля этой суммы вносилась крестьянством. На него же падали в известных, иногда и значительных частях и многие другие государственные сборы; на нем продолжали тяготеть и разные повинности. И в составе посадского населения относительно тяжелее были обложены податями и обременены повинностями опять-таки маломощные низы. Таким образом все реформы в системе обложения, проведенные в эпоху Петра, не изменили основного направления финансовой политики, как оно сложилось и до него. В связи с ростом государственных потребностей увеличивались размеры бюджета. Переводя его на золотые довоенные рубли ), мы получим для 1680г. около 25%млн.р. (I1/ млн. тогдашних); для 1701 г. примерно 30 млн. рубл. (около 3 млн. тогдашних) и для 1724 г. ужо почти 85 млн. рубл. (8.467.000 р. по окладу и 8.172.000 р. по фактическому исполнению). Т.-е. за 45 лет только денежные государственные сборы выросли в 3,3 раза, а на протяжении первой четверти XVHI в 2,8 раза. И одновременно росли требования в виде рекрутов, разных категорий рабочих, натуральных поступлений и всяческих повинпостей. Если вообще податное бремя к 1725 г. увеличилось примерно втрое против конца XVII

) Перевод, копечпо, довольно условный; до спх пор он дслаотся по дачным о стоимости хлоба; правильнее было бы устанавливать покупательную способность денег по стоимости болев разностороннего прожиточного минимума. Рубль конца XVII в принимается обычно за 17 (приблизительно) волотых рублей, рубль петровской поры — за 9 р.

в., то с учетом натуральных платежей и повинностей низы крестьянства и посадских обложены теперь в пользу государства гораздо тяжелее, чем в XVII в.

В чыо же пользу делались такие огромные жертвы со стороны гл. обр. наиболее обездоленных массе Расходный бюджет уже намечает некоторые линии решения вопроса. Из 8% млн. рубл. в последний год жизни Петра почти 6 млн., около 65%, уходило на разные военные нужды; несколько менее 10% брали расходы по взиманию сборов с населения и на государственное хозяйство; администрация и суд требовали немного более 2%, и расходы по двору составляло около 4% (наиболее скромный относительный показатель за время с конца XVII в и до середины Х1Х-го). Если прибавить еще расходы на посольские дела, то сам аппарат государства требовал около 20% бюджета и охрана государства от врагов внешних и внутренних около 65%. Но и в остальных скромных статьях расхода мы тщетно будем искать каких-нибудь ассигнований, направленных на удовлетворение потребностей массы населения, на плечи которой ложился почти всей своей тяжестью доходный бюджет.

Еще яснее основные линии политики времен Петра выяснятся из рассмотрения положения при нем разных общественных групп. В положении дворянства произошли важные изменения. С одной стороны, оно с отделением обложенных подушною податью однодворцев (смотрите XXV, 563/64, прпл. 6/7) освобождалось от наименее обеспеченных и наиболее близких к крестьянству собратий и тем самым резче и определеннее отделялось от других гру пи, как привилегированный класс «шляхетства», скоро начавшего в лицо своих верхов мыслить себя, как «благородное». По с другой стороны, в ряды дворянства входили боль

шой но численности ix очень нестрой по происхождению группой иноземцы, где видим и сына скромного пастора, графа в России, Остермапа (е.м. XXX, G92/95), и чуть лп не свинопаса из Литвы,также графа, Ягужпнского (смотрите), и сидельца из лавочки — барона Ша-фирова (смотрите XLIX, 132/33), и так далее На ряду с этим и из русских низов поднимались службой в дворянство (этот путь узаконен «Табелью о рангах»; см. дворянство, XVIII, 81/82, и государственная служба, XVI, 215/16, прпл. 4/5) люди самого различного положения: светлейший князь из придворных конюхов Меншиков (смотрите XXVIII, 479/81); один из энергичнейших деятелей первой половины царствования Петра — военный инженер Корчмин, из той же дворцовой прислуги; бывший холоп Шереметева, а позже вице-губернатор архангельский Курбатов; секретарь Петра, вероятно из посадских, Макаров (смотрите XXVIII, 11), и др. из более видных фигур, и многие дворяне из солдат в массе обычного провинциального дворянства —тому доказательства. И эти новые люди из иноземцев и русских не только должны были осваиваться с новой обстановкой и новой психологией, но и быстрее заражались буржуазными настроениями или прямо приносили их с собой. Очень многие из тех, кто имел к тому средства, участвовали в промышленности и торговле, как Меншиков, Макаров, Корчмин, Шафпров, Ягужин-ский. Меж тем из среды старого «столбового» дворянства мы очень мало знаем фабрикантов и заводчиков: кроме невольных и кратковременных совладельцев шелковой мануфактуры Толстого и Апраксина и нескольких участников купеческих компаний, державших мануфактуры, можно назвать действительного промышленника Молоствова и не более десятка владельцев разных мелких предприятий (чтобы иметь перспективу и масштаб, напомним о многих десятках купеческих фабрик и заводов). Очень редко встречаем в эту пору дворян среди подрядчиков, и то не можем быть уверены, выступали ли они сами в известных нам случаях или—под их именем—крестьяне. Совсем не имеем сведений о более или менее широком участии старых дворян в торговле. II это несмотря на то, что законом о единонаследии (смотрите дворянство, XVIII, 83) Петр специально толкал лишенных «недвижимых имений» дворян к поступлению в купечество или к занятиям «каким-нибудь художеством». Причины этого лежали в «бескапитальности» большинства дворянства и в связан-н ости их службой. О первом мы знаем и из предшествующего времени. Эпоха Петра с ее громадными требованиями, обращенными к крестьянству вообще, в том числе и помещичьему, не могла улучшить экономического положения помещиков. Мало менялось дело и потому, что теперь все земельные владения шляхетства объявлены его «недвижимыми именьями». Это, во-первых, было только сменой юридического титула, так как к началу XVIII в дворяне фактически распоряжались и поместьями, как вотчинами; во-вторых, закон о единонаследии сильно сузил права владельца распорядиться по своему усмотрению этим «недвижимым именьем», вновь подчеркнув главное назначение его в виде обеспечения для государства службы хотя бы одного человека из семьи. В связи с этим прекращена практика верс,-танья «новиков», приспевших в службу, поместьями. Продолжавшаяся раздача земель получила принщшиалыю другой характер: земля давалась уже не для обеспечения службы всякого годпого к ней дворянина, а в награду за службу, за «подвиги» и усердьо лишь отдельным ужо служащим. II наличие безземельности среди дворян— явление редкое и временное в XVII в — с эпохи Петра станет растущим в дальнейшем фактом. С другойстороны, возможности эксплуатации именин снльпо сужены. Недра объявлены собственностью государства, охрана корабельных лесов и дорев распространялась и на частные владения, хотя бы и дворянские, установлен сбор в у, их доходности, рыбные ловлп, пчеловодные угодья, сенные покосы также стали объектами сборов в казну. Даже землей, находящейся в его обладании, петровский дворянин не мог воспользоваться в меру своего хозяйственного рвения. Непрерывная служба делала дворянина редким и кратковременным гостем в его деревне; наоборот, нередко вырывала из нео и семью поближе к месту службы ее главы; а возвращаясь домой по старости или болезненности, дворянин был уже плохим хозяином. Ослабление же собственной экономической базы делало помещика более зависимым от службы, заставляло искать ее и в отставке. Та же службаеимела и другое неприятное для дворян следствие. Раньше они являлись в поход в составе своих дворянских военных частей, в кругу своих соседей по именьям. При Петре, в полках на фронте и в казарме,дворяне лишались, как правило, соседей и оказывались в меньшинстве среди набранных в солдаты крестьян, холопов, посадских и детей церковников. Местные уездные организации дворянства рассыпались; не было на лицо условий, которые бы позволяли жить прайсе менее прочной всероссийской организации. А класс, лишенный однородности настроения —в связи с буржуазными тенденциями «новых людей»—и особенно утративший свою специфическую организацию, несомненно терял многое в области влияния и власти. Только в гвардейских полках (Преображенский, Семеновский и конный Лейб-регнмент, позже переименованный в Конно-гвардейский), куда и сами стремились верхи дворянства, как к службе на виду у государя, где легче было сделать карьеру икуда усиленно привлекал Петр старое «московское» дворянство, в _общем более развитое, чем провинциальное, так как смотрел на гвардейские полки, как на практические офицерские школы для армии, а офицеров гвардейских использовал для самых разнообразных служебных поручений(как это было в период сложения столичного дворянства в «избранной тысяче» царя Ивана),—только в гвардии получился преобладающе (но не исключительно все-таки) дворянский состав. С переходом на мирное положение, гвардия сосредоточена в столице; служащие в пей часто встречаются друг с другом. Они близки между собой и по прошлой службе отцов, часто и соседи по именьям («подмосковные»). Здесь цвет дворянства по образованности, часто слагавшейся в обстановке вольного или принудительного посещения Европы; здесь и наиболее мощный экономически слой дворянства, могущий мечтать о влиянии, как в былые годы. События эпохи и богатый служебный опыт будили мысль, сосредоточивали на вопросах государственного строительства. Вот здесь, в гвардии, в последние мирные годы правления Петра идолжна была воскреснуть вновь дворянская неоформленная, но крепкая организация, только уже не всего шляхетство, а лишь более мошной экономически и более культурной верхушки его. В этой же среде раньше других слоев дворянства могло быть положительно расценено и обязательное обучение, встреченное массой провинциального дворянства как добавочная и докучливая служба, выполняемая лишь из-под палки, под страхом смотров и гл. обр. под тем «штрафом, что не вольно будет жениться, пока этого (элементов грамоты и цифири) выучится» (ср. дворянство, XVIII, 79/84). Наконец, учтем еще, что восстановление права крестьян искать и отвечать на суде, отмена правежа с них за долги барина,

запрет помещику вмешиваться в бракп крестьян и обложение подушной податью холопов, то есть признание за ними лица государственных подданных — все эти меры обнаруживали тенденцию законодательства несколько улучшить положение крепостных за счет сокращения фактического всевластия помещика, а поручение сбора подушных в деревне военным отрядам прямо ставило между помещиком и его «подданными» участие государства, которое старательно, хотя и медленпо, устранялось дворянами в предшествующее вре-мя.И это лишнее, с точки зрения дворян, средостение было тем опаснее для душевладельцев, что крестьяне помнили, что им «помещики не вековые владельцы, а прямой их владелец всероссийский самодержец, а они владеют временно». Из этой «временности» Посошков и хотел вывести, что дворяне крестьян «не весьма и берегут», даже более того — «налагают бремена неудобоносимые, ибо есть такие бесчеловечпые дворяне, что в рабочую пору не дают крестьянам своим единого дня, еже бы на себя что сработать», а на зажиточных «подати прибавляют». Неудивительно, что пылали по временам дворянские усадьбы, грабились дворянские именья собиравшимися в «шайки» беглыми крепостными под руководством беглых солдат. Эпоха реформ — с ее тегостями для крестьян—обострила не к выгоде помещиков отношения в деревпе.

Таким образом, в конечном итоге дворянство не выигрывало, а скорее проигрывало в результате «преобразований» Петра. Его реформы, очевидно, имели в виду на первом месте удовлетворение не дворянских интересов.

И тем более, конечно, не крестьянских. Мы уже видели, к каким тяжелым экономическим последствиям для крестьян приводили бесконечные и разнообразные требования государства. Военные команды, производившие сбор подушных, стоили крестьянам едва ли не дороже, чем сами подати. Подорванное, лишенное малейших запасов хозяйство мелких земледельцев при первом же неурожае или другом несчастьи оказывалось в безысходном кризисе. Как раз 1720-ые годы были неудачны в сельско-хозяйственном отпошеншг. И голод охватывал громадные районы возведенной в ранг империи (1721) Р. И даже загрубелые дельцы Петра с содроганием констатировали, что в нужде «крестьяне не только лошадей и скот, по и семенпон хлеб распродавать принуждены, а сами терпят голод, и большая часть может быть таких, что к пропитанию своему впредь никакой надежды не имеют, и великое уже число является умерших ни от чего иного, токмо от голоду (и не безуясаспо слышать, что одна баба от голоду дочь свою, кинув в воду, утонила); и множество бегут за рубеж польский и в башкиры, чему и заставы но помогают». II цифры подтверждают словесный итог. В Орловской провинции из G0.223 душ, положенных по подушной, осталось к 1726 г. 55.845. Но это еще очень благополучный район. В Вологодской провинции из 86.229 душ к 1727 г. убыло 23.040 (т.-о. 27%), и из них 15% умерло. Это одна сторона вопроса. С другой, поднятие холопов до податного лица в законе в житейских буднях имело совсем другой смысл: помещики стали и на крестьян смотреть, как на холопов, то есть, вопреки намерениям закона, слияние крестьян с холопами состоялось на более низком, а но на более высоком уровне. Перечисленные выше меры в отношении крестьян остались в значительной мере мертвой буквой. Петр, не останавливавшийся перед многими трудностями, вынужден был признать свое бессилие, когда но вопросу о продаже крестьян писал в несвойственной ему нерешительной форме: «продажу лк>-

дей пресечь, а ежели невозможно будет того вовсе пресечь, то бы хотя но нужде продавали целыми семьями, или фамилиями, а не порознь». Но не удалось добиться даже и последнего. А на ряду с этим выход на свободу для крестьянина закрыт совсем: далее получив освобождение по закону (например, в награду за подтвердившийся донос на барина, утаившего «души» при переписи), крестьянин в течение года должен найти себе другого господина или поступить на службу. Обеднение крестьянства не задержало, а пожалуй еще усилило процесс дифференциации в деревне. Мы видим крестьян подрядчиков, промышленников. Живой тому пример И. Т. Посошков. И для этой верхушки Петр сохранил право участвовать в подрядах, легализовал выход па посады, в торгово-промышленные центры, впрочем с сохранением платежа подушной по крестьянству. Но таких, конечно, меньшинство. Для массы крестьянства типичны: снижение хозяйственного уровня, умножение нужды и рост беенравия. II разрозненные, плохо организованные выступления его не могли изменить положения.

Характерным явлением для Руси Московской были вольные гулящие люди. Петр объявил им решительную войну, «понеже от таковых, кои шатаются без служб, государству пользы надеяться не мочно, по токмо умножается воровство» (в старинном, московском смысле —беспорядок). Поэтому таковых велено забирать в солдаты, а не похотят—«давать из приказа холопья суда на кабальных людей кабалы, а на крестьян ссудные записи, к кому они похотят» (указ 1700 г.). При производстве переписи и ревизии вновь указывалось таковым идти в солдаты, определяться в службу или писаться к кому во дворовые, чтоб «в гулящих никто не был», с угрозой, что если послетаковые будут пойманы, «и иные сосланы будут в галерную работу». А с исчезновением промежуточных слоев проще и более четко обрисовывался социальный строй, резче становились классовые очертания, определеннее классовые взаимоотношения.

Положсппе духовенства сильно изменилось в худшую для него сторону. Всех нештатных церковников усиленно забирали в солдаты или писали даже в крепостные к помещикам. Ненавистных Петру монахов-бородачей, из среды которых выходило постоянное противодействие реформам, он не решился уничтожить, но старался регулировать приток в эту армию «тунеядцев», а служек брал в войска. Главное же, были отданы под строгий контроль государства все доходы монастырских вотчин, причем скупо устанавливался отпуск средств на их потребности и содержание иночествующих, а остальное обращалось на государственные нужды. Радикально изменилось при Петре и высшее церковное управление. Место патриарха, от которого он видел и еще более опасался встретить оппозицию, он оставил свободным, а в период организации коллегий создал и для церковного управления коллегию— Святейший синод, или в прэ-сторечьи—«синодальную команду». В ней рядом с архиереями, вызываемыми для присутствия на определенные сроки, сидели представители белого духовенства, а для контроля, фактически для руководства, присутствовал светский чиновник — обер-прокурор. II теперь, лишенная своих имений и живущая «жалованьем» от государя, церковь оказалась уже в годном плену у государства (с.и. XIX, 183/87).

А оно при Петре получало буржуазный оттенок. Мы уже видели выделение посадов в первые годы правления Петра. В 1720-х гг. средиколлегий был создан и ведавший торговопромышленным городским населением Главный магистрат, а в городах, подчиненных ему, магистраты. При давней уже дифференциации на посадах эти органы оказались в руках именитого купечества. Попытка дать организацию ремесленным низам в виде цехов не удалась (смотрите подробнее в ст. город, XV, 646/47). В интересах купечества, особенно крупного, велись войны за морские пути, задумывались экспедиции в Индию; для обслуживания его нужд создавались консульства за границей. В связи с войнами купцы наживались на подрядах и поставках. Для облегчения продвижения товаров к Петербургскому порту был построен Вышневолоцкий канал (смотрите XII, 116/17), соединивший Тверцу с Метою, и для обхода опасного для плоскодонок бурного Ла дожского озера начат стоивший многих жизней обходный Ладожский канал (си.; открыт для прохода судов уже в 1731 г.). В тех же целях усиления внутреннего судоходства выстроен Ивановский канал, соединивший Оку с Доном, но заброшенный, когда Р. пришлось отказаться от устьев Дона; проектировался и даже строился некоторое время Волго-Донской (в районе Камышина). Задумано было и сооружение шоссе между обеими столицами, но и при больших затратах средств и людей не удалось победить петербургских болот. Указ 1714 г. освобождал купечество от обязанностей счетчиков денег «в канцеляриях и губерниях», то есть в административных органах, с мотивировкой, что «как от выбору в счетчики, так и от многих недочетов купецким людям чинятся великпе разорения». Это ряд мер, взятых далеко не полностью, в интересах торговли. По во вторую половину царствования Петра торговый капитал, очевидно уверившись после Полтавы в прочности i оложения дел, энергично шел на строитель ство промышленности. И тут госу-1 дарственная власть, по примеру пе-; родовых стран Европы, оказывала/ ему широкое и разнообразное содействие. Фабриканты и заводчики—по примеру гостей XVII в.— освобождались от постоев, от несения караулов, от выбора в службы. Они выделялись из местных миров в отношении подсудности и ведались прямо берг- или мануфактур-коллегией. Далее, нм предоставлялось право льготного или совсем беспошлинного ввоза из-за границы оборудования и сырья, право приглашения иностранных мастеров (иногда это брала на себя казна). Часто давалась возможность на тот или иной срок беспошлинной продажи изделий внутри страны; иногда предоставлялась монополия производства (по обычно недолго соблюдалась). Затем нередко правительство снабжало предприятия прикрепляемой рабочей силой в виде преступного элемента, пойманных беглецов; приписывало к фабрикам и заводам крестьян; запрещало воз!зращать с мануфактур беглых крестьян, чьи бы они ни были. Дапо было предпринимателям право покупать к фабрикам и заводам населенные имения; но это право, вызвавшее большое неудовольствие дворян, так как приравнивало к ним фабрикантов и заводчиков из купцов, очепь мало использовалось предпринимателями. Обычно по этим законодательным актам и частным примерам мануфактура петровских времен характеризуется как работавшая исключительно крепостным трудом. Но мы знаем вольных рабочих даже на фабриках и заводах, имевших прикрепленных, и знаем мануфактуры, пользовавшиеся толькоv наемным трудом, хотя вообще преобладал в промышленности невольный труд. Также преувеличенное значение придается и ссудам из казны; они давались обычно с уеловием возврата, на короткие сроки; большей частью не отличались крупными размерами; и, наконец, и в этом отношении знаем примеры предприятий, совсем не получавших никаких ссуд.

Переход казенных мануфактур в частные руки обычно трактуется как один из видов помощи частным лицам от казны. Но во всех случаях, когда материалы позволяют восстановить картину полностью, казна уступала предприятия или бездоходные, или прямо убыточные, кроме передачи Невьянского завода Никите Демидову (смотрите Демидовы), которая отпосится к первой, а не второй половине царствования Петра. Итак, нельзя отрицать значительной помощи государства в создании мануфактурной промышленности, но ошибочно преувеличивать ее значение. Продолжалось, хотя и в меньшем размере, и казенное строительство (наир., металлургических заводов на Урале). II общие результаты создания мануфактур в Р. к 1725 году можно выразить цифрой около 200 крупных, средних и мелких по размерам фабрик и заводов. Результат не малый, особенно, если принять во внимание тяжелые хозяйственные условия этого времени.

Обычно, отмечая покровительство Петра крупной промышленности, говорят о том, что он загубил мелкое производство. Это непонятно с точки зрения интересов мануфактуристов, так как почти во всех отраслях крупное и мелкое производство не встречались в качестве конкурентов. Так, производство стекла, писчей бумаги, выплавка меди, изготовление поташа, приготовление канатов и прочие совсем не ставились в формах мелкой промышленности. В области ткацкого дела крупное и мелкое производства сиециализировались па разной продукции: полотняные мануфактурыпроизводили парусину, равендук, голландское полотно, а домашнее ткачество давало на рынок холст и хрящ; суконные фабрики ставили солдатское сукно и каразею, мелкие производители изготовляли сермягу, и так далее Более того. Развитием крупной промышленности даже стимулировалось расширение существующих или даже рождение новых отраслей мелкого производства, как изготовление основы для сукон, пряжи для полотняных мануфактур, бичевы для канатных заводов, или создание мелкого ткачества шелковых лент и платков мастерами, и рабочими распадавшихся шелкоткацких мануфактур и так далее Только в области выработки железа и кож крупная и мелкая промышленность выступали с однородной, хотя и не вполне тождественной продукцией. Но в области железа доменные и молотовые заводы еще в XYII в стали вытеснять, без всякого участия власти, ручные доменки. И Петру принадлежит здесь только распоряжение о закрытии таких домииц в районе южной металлургии, в заботах об охране лесов для крупных заводов и казенного тульского оружейного предприятия. По как раз мы положительно знаем, что насильственные меры Петра не привели к исчезновению здесь мелкой выработки железа. И вообще крупные и мелкие производители работали в этой области на разных потребителей: первые обеспечивали нужды государства и отправляли продукцию за границу, вторые удовлетворяли частный рынок. В области выработки кож Петр действительно старался привить новую технику с использованием ворвани, а не дегтю, но отнюдь не запрещал продавать дегтяных кож вообще, а только на шитье обуви, имея в виду интересы армии; а затем новая техника внедрялась не только приказом, но и показом, обучением у новых специалистов; и, наконец, указы Петра по этой части совсем не загубили кожевенного производства старой техники и в мелких формах, а кожевенных мануфактур было слишком мало, чтобы работа мелких кожевников оказалась излишней. Также, ссылаясь на современника, критиковавшего меры Петра уже после его смерти, утверждают, будто правительство Петра своим требованием употреблять широкие полуторааршинные берда, станы с которыми не умещались в крестьянских избах, и запретом к обращению на рынке узкого холста совершенно истребило, но крайней мере на время, крестьянское производство холста. Но, во-первых, в районе, на который в этом случае ссылаются, как раз наоборот, сохранилось предание о содействии со стороны Петра домашнему ткачеству. Во-вторых, указ запрещал только вывоз узкого холста в Европу, где привыкли уже к широкому полотну, и для этого экспорта прежде всего рекомендовались широкие берда. M, в-третьих, не только на внутреннем рынке продолжали обращаться любой ширины холста, но и сама казна для нужд армии закупала большие партии узкого холста, так же как миллионами аршин он продолжал идти на восточные рынки через Астрахань. Таким образом, как покровительство крупной промышленности, так и увлечение новой техникой не достигали неразумных и вредных для народного хозяйства размеров.

Мы знаем заботы правительства и о других отраслях хозяйства: во творение культуры лучших Табаков на Украине, выписка из-за границы мериносовых овей, пропаганда лучших примеров уборки хлеба касались сельского хозяйства; широкие разведки недр, внимание к каменному углю, заботы о рациональном лесном хозяйстве говорят о его более широких интересах. II все это в конечном счете хорошо гармонировало с / интересами буржуазии, ведя к созданию ббльшнх масс или лучшего качества товаров на рынке. И стремление | к высвобождению личности кресть- [ янина из-под власти помещика было не специальным нападением на дво- | рянство, но связано с теми же интересами буржуазии.

В свете всех этих данных будет понятно, почему в дворянской среде нарастала мысль о пересмотре и изменении законодательства Петра в желательном для шляхетства направлении и почему, с другой стороны, купечество и в 1730-ые годы — по противоположности их политики, и в 1760-ые — как пример, достойный подражания, вспоминало с чувством искренней признательности меры «блаженные и вечно достойные памяти императора Петра первого».

С точки зрения интересов господствующего класса вполне понятны и разумны были заботы о просвещении. Специальные офицерские школы усиливали мощь армии, как и школы при коллегиях и сенате готовили лучше обученных, чем ранее, чиновников, по крайней мере для верхушечного аппарата. Практические школы медиков, назначаемых, как и ранее, почти исключительно для полков, увеличивали боеспособность войска, а такие же школы горных инженеров повышали использование естественных производительных сил страны. Были созданы и элемснтарпые общеобразовательные «цифирные» и «архиерейские» школы (смотрите школьное дело, L, 119/22). С другой стороны, торопясь поставить Р. в уровень с Европой, Петр подготовил и устав и состав Академии наук, открытой лишь поело его смерти {см. I, 54G).

Кроме школы, правительство старалось использовать и другие образовательные средства. Твердо усвоив себе, что «наш народ, яко дети, которые никогда за азбуку не примутся,

когда от мастера не приневолены бывают, которым досадно кажется, но когда выучатся, благодарят», и считая, что в прошлом нм «не все ль неволей сделано, и уж за многое благодарение слышится» (слова одного из указов Петра), Петр на практике не только применял меры очень сурового подчас понуждения, но и стирался разными путями раздвинуть горизонты мысли, по крайней мере у выше лежащих слоев, и сделать понятными свои предписания и требования. Особенно пропагандировал он поездки за границу и не только «в неволю» слал туда учиться дворян и «всяких чинов людей», но и добивался добровольных путешествий, устанавливая, например, чтобы обучавшимся в Р. «зачитать чины в полы» против прошедших выучку за границей, «понеже они (первые) ведения чюжнх стран видением лишатся». II мы знаем, что не только дворяне, но и купцы ездили учиться, и по своей инициативе, наир., Короткий, знакомившийся с постановкой писчебумажного производства, Воронов, проходивший рудокопное и вообще горное дело (потом в Р. оба стали промышленниками), и др. Использовал Петр и всякие другие средства: и газету (смотрите XXXI, 574),очснь содержательную в его годы, и транспаранты фейерверков, до которых так охоча была толпа, и театр, который он из дворца выволок на площадь и с помощью грубых балаганных, но совершенно доступных толпе пьес сделал пропагандистом новых идей. Даже законы признаны были играть просветителыю-иропагандпстскую роль. В очень многих, если но во всех, предназначенных к публикации, найдем особую часть, старавшуюся доказать разумность проводимой меры. M, как педагог в начальной детской школе, Петр обосновывал нередко вещи самые элементарные, например приказ «в С.-Иитербурхе всякого чиналюдем коров, коз и свиней и других без пастухов из дворов своих не выпускать, понеже оная скотина, ходя по улицам и по другам местам, портит дороги и деревья». Тот же прием употреблялся для разъяснения более серьезных мыслей, например требование указы соблюдать, «понеже ничто так ко управлению государства нужно есть, как крепкое хранение прав гражданских, понеже всуе законы писать, когда пх не хранить или ими играть, как в карты, прибирая масть к масти, чего в свете нигде так нет, как у нас было, а отчасти еще есть».

Выполняя сам и требуя от других выполнения обычных требований церкви (например, указ об обязательном посещении крестьянами богослужения в воскресные и праздничные дни), Петр старался, однако, сократить затемняющую разум роль церкви и заставлял синод выступать против разглашаемых новых чудес, мощей и проч. Придерживаясь по традиции официальной церкви, он не считал нужным насилием толкать в нее инако мыслящих и, например, в деле Тверити-нова (смотрите XLI, ч. 7, 122/23) совсем не поддерживал церковных ревнителей. II если мы видим жестокие преследования старообрядцев в Керженских лесах, то это потому, что «равноапостольный» Питприм (смотрите) сумел разбудить в Петре по адресу этих «раскольников» политические подозрения. А, е другой стороны, например с Выговскнм общежитием (смотрите XI, 602/03), являвшимся одним из руководящих центров беспоповщины, у Петра, довольного работой выговцев на Повенецких заводах, установились мирные, чтобы не сказать дружеские, отношения, и проповедники воцарения на Русп «мысленного антихриста“ обращались с ежегодными приветствиями к царю «бритоусу» и «табаш-нику». II при отсутствии гонений на Выге быстро смягчились на практике суровые теории, устанавливалась точка зрения приятия мира вместо бегства от него, подготовлялось (вскоре затем и принятое) моление за царя (злого еретика, с точки зрения старой теории). Параллельно и в поповщине создавалось и крепло более примирительное по адресу «никонианской церкви» течение лысеновщины-дьяконовщшщ. Конечно, за этими примирениями стояли более преуспевающие экономически слои старообрядства. Наоборот, идеологией беднеющих и охолонливае-мых низов становились более краи-I ние направления нетовщипы, феодо-! сианства и др. (ем. старообрядчество, ХЫ, ч.З, 371/75,318/82).

Первый в Р. законодатель, давший формулировку понятия «само-Державин», как власти государя, «ко-{ торын никому на свете о делах своих ответа дать не должен», Петр, однако, считал себя слугою государства и задачей своей ставил «государством управлять таким образом, чтобы все наши подданные попечением нашим о всеобщем благе более и более приходили в лучшее и благополучнейшее состояние». Предшествующий анализ уже показал нам, как на практике приходится понимать «всех подданных» и в какое благополучие приходили, например, крестьяне в результате «попечения» Петра о «всеобщем благе». По с высоты этой теории император считал себя управомоченным не только требовать всяческого содействия своим начинаниям, по только воспитывать и перевоспитывать своих «детей»-подданных, но и, не долспдаясь результатов всегда длительного перевоспитания, переделывать по своему вкусу подданных, прежде всего, конечно, более доступных ему слоев. По словам верного духу тогдашних законов комментатора, в компетенцию самодержавного государя входят «всякие обряды гражданские и церковные,

перемены обычаев, употребление платья, домов строения, чины и церемонии в нированнях, свадьбах, погребениях и прочие и прочие и прочие» (Феофан Прокопович), словом, вся жизнь подданных. Всего и касалась петрово законодательство — от наружности человека (бритье бород и усов) и платья (обязательный европейский костюм) до мыслей, занятий и даже развлечений (ассамблеи, обязательные празднества и прочие), и от рождения (метрики) и до смерти (запрет дубовых колод при погребениях). Естественно, что такое постоянное вмешательство государства раздражало; такая безграничная широта «забот» заставляла опасаться, будет ли «споро» такое великое государево дело. Н сам Петр, при твердой уверенности в истине своих взглядов и правильности в каждый данный момент своих действий, ио времонам испытывал припадки пессимизма и отношении результатов от своих громадных но истине трудов па «блого отечества». В одном из таких настроений он писал Арескииу, который ио его указу собирал всякие «монстры» в кунсткамере: «Если б я захотел присылать к тебе монстры человеческие не но виду телес, а но уродливым правам, у тебя бы места для них не хватило; пускай шлнются они во всенародной кунсткамере: между людьми они болееприметны». II сторонний наблюдатель— Посошков—находил, что государь «на гору аще сам десят тянет, а под гору миллионы тянут, то как его дело споро будете». Но все же «монстры» были, очевидно, в меньшинстве; дело перестройки Р. оказалось «споро». Мы видели, что Петр в основном выполнял веления истории, что с ним тянули в гору не девять человек, а целый организованный и мощный класс. И можно следить за тем, как понемногу замолкает ропот, как слабеет оппозиция,

как миожатся ряды понимающих, сочувствующих и содействующих, как даже на коротком пространстве четверти века растут духовно люди, перестраивается психология в верхах и низах. Достаточно напомнить громадную разницу в отчетах о заграничных путешествиях первых невольных «туристов» 1690-х гг. и ездивших в Европу в 1720-х, достаточно сравнить «дополнения» «прибыльщиков» начала XVIII в и проекты реформ 1710-х и 1720-х гг., достаточно сопоставить первоначальные «молвки» о царе-аитихристе с позд-иойщимп «народными» легендами, рисующими Петра в более симпатичных чертах, с песнями о смерти Петра, с позицией Выга 1720-хгодов. А дело царевича Алексея (смотрите M, 214/20) показало, как мало оказалось после Полтавы в верхах людей, готовых примкнуть к царевичу, активно жаждавших во что бы то ни стало возврата назад. Пассивная да еще неорганизованная оппозиция оказалась нестрашной.

В связи с делом Алексея (см, II, 214 с л.) Петр отменил старый порядок престолонаследия и распоряжение престолом отдал в руки царствующего монарха. По сам умер, не успев назначить преемника. II вот настуиил период проверки прочности всего нм и при нем сделанного. -

6. В ночь смерти Петра (28 янв. 1725 г.) не предусмотренное его законами собрание высших должностных лиц государства —«генералитет» — под прямым давлением вооруженной гвардии объявил императрицей Р. вторую супругу Петра Екатерину (смотрите XIX, 621). Через год в целях ликвидации напряженных отношений в правящей верхушке появился «при боку» государыни «к облегчению ее величества в тяжком бремени правления» Верховный тайный совет (смотрите IX, 583/92) «как длявнешних, так и для внутренних государственных важных дел». Будучи юридически органом совещательным, В. т. совет фактически, при очень малом участии Екатерины в делах правления, играл руководящую роль в государственной жизни, а пунктом третьим —«мнения не в указ» («никаким указам прежде пе выходить, иона они в Тайном совете совершенно не состоялись») — изъявлял притязания на обязательное участие в законодательстве, на место органа конституционного характера; впрочем, пункт этот но был утвержден Екатериной и остался только свидетелем настроений «верховников». В их составе видпм представителей старой родовитой аристократии — кн. Д. М. Голицына (смотрите), разных разрядов столбового дворянства —графов П. Толстого (смотрите), П. Апраксина (с.м. Г. Головкина (с.м.), и новых людей в дворянстве —кн. Меншикова (смотрите) и гр. Остермана (см,), а затем и родственника Екатерины—герцога Голштинского. Наибольшим весом пользовался Меншиков, но, помня роль гвардии, которую он сам вызвал на активность, и Меншиков и вообще В. т. совет не могли пе прислушиваться к мнениям более широких слоев дворянства и особенно под рукой находящегося гвардейства. Вес его в глазах тогдашних политиков подчеркнут и тем, что когда но смерти Екатерины (1727) по ее «теста-менту» должен был вступить на престол Петр II (сл«. XXXII, 130/34), то для «аппробации» его воцарения вновь было собрано заседание генералитета уже с легальным приглашением полковников и майоров гвардии. При малолетнем государе В. т. совет (вместо с членами императорской фамилии) стал коллективным регентом. В нем — с назначением двоих кн. А. Г. и В. Л. Долгоруких (c.w. XIX, 561/62 и 563/64), с одной сторнны, и носле опалы Меншикова (сект.

1936— ш

1727 г.) и смерти Апраксина (1728), с другой, — значительное влияние оказалось в руках старой аристократии, а когда по смерти Петра II (1730) для решения вопроса о замещении престола в заседание В. т. совета были приглашены еще два фельдмаршала, князья М. Голицын и В. В. Долгоруков, то аристократия получила там полный перевес. Ею была осуществлена «затейка» верховников о воцарении Анны на «кондициях» с утверждением прямого конституционного положения самопополняющегося В. т. совета (смотрите Анна Ивановна, III, 137/38, и Верх, тайный совет, IX, 587/92). Но собранное в Москве шляхетство бурно реагировало на аристократические тенденции «кондиций», вырабатывало свои проекты более широкого привлечения дворянства к делам правления или —в большей массе— склонялось к традиционному самодержавию с расчетом на дворянскую его политику. II именно по настоянию гвардейских офицеров шляхетство подало такую челобитную государыне, и Анна «учинилась в самодержавстне», разорвав подписанные ранее ограничительные пункты. В новом бюрократическом органе верховного управления — Кабинете министров {см. XXIII, 12/16), высшее дворянство имело постоянно преобладающее представительство (граф Г. Головкин, кн. Черкасский, Арт. Волынский, см., А. II. Бестужев-Рюмин, см., а кроме них непрерывно Остерман, см.). А когда регент при малютке-имнераторо Ивано Антоновиче (смотрите) и фактический правитель Р. — Бирон (смотрите У, 606/07), опасаясь гвардии, вызвал в Петербург армейские полки и собирался набрать в гвардию солдат из простонародья, гвардейцы ответили на это переворотом: свергли Бирона и передали регентство матери императора, а через год, при повом дворцовом перевороте (1741) вручили власть дочери Петра I —цесаревне Елизавете (смотрите).

Таким образом, после Петра, при ничтожестве формальных носителей верховной власти, фактически господствовало гвардойство, проводившее дворянскую политику через разные учреждения, сменявшихся «припадочных персоп» и «министров». Наступил период полной дворянской реакции в ответ на политику Петра.

Сейчас же после смерти Петра начался пересмотр штатов центральных учреждений в целях сокращения расходов, причем уничтожались отдельные коллегии, должности (смотрите XXIV, 502), в том числе штаты на генерал-прокурора, должность генерал-рекетмейстера и др. Гораздо существеннее для дворянства была полная ликвидация сложного аппарата местного управления и восстановление власти единого воеводы (1727). Так как эти воеводы, за редкими исключениями, назначались из отставных военных, то есть из дворян, то этим самым все местное управление переходило в дворянские руки. При этом было уничтожено и магистратское управление в городах, а новые органы их —ратуши — были подчинены тем же воеводам (смотрите ХУ, 647). II тем самым, в противоположность положению дел при Петре, купечество оказалось под властью дворянства. II купцы сразу же оценили эту меру, как антибуржуазную. Один из крупнейших тузов Астрахани, Кобяков, объясняя Татищеву печальное состояние дел астраханского купечества (и, можно сказать, купечества в Р. вообще), говорил, что главный магистрат «о исправлении гражданства прилежно надзирал. Но как оное (магистратское правление) отменено, и всех, бывших в службах, стали для счетов брать в Камер-коллегию, где и учинивший прибор принужден года два и более за счетом умедлить или немалою ценою у подьячих и секретарей отпуск купить». Это, конечно, губительно отзывалось на торговле. И еще в первой половине XIX в купечество помнило о том неблагоприятном для него положении, в какое оно было поставлено этой реформой. Сейчас же по смерти Петра началось и снижение таможенных ставок, защищавших молодую русскую промышленность; завершение мер дано в тарифе 1731 г., который в качестве максимальной знает ставку только в 20% с цепы. К крушению созданных ужо мануфактур это не привело. Даже наиболее угрожаемые иностранной конкуренцией шелкоткацкие предприятия, переходя главным образом к производству более простых по технике, дешевых и получавших вследствие моды широкое распространение лент и платков, сумели получить достаточно прочную базу спроса внутри страны. В эти тяжелые годы для народного хозяйства вообще, погибли сравнительно очень немногие предприятия, но рост числа их, несомненно, пошел гораздо медленнее, и в этом сыграли известную роль и таможенные мероприятия. А снижение пошлин на импортные товары, явно к невыгоде для казны, диктовалось интересами дворян, как главных потребителей основной массы привозных изделий (тонкие сукна, галантерея и прочие) и продуктов (сахар, кофе, чан, виноградные вина и так далее). С другой стороны, фабриканты и заводчики лишены в эти годы права приобретать населенные имения, и таким образом шляхетство добилось прпвиллсгии быть единственными светскими владельцами деревень. Характерно и здесь, что право покупать отдельных людей или целые семьи без земли к фабрикам и заводам оотавлено за их владельцами, ибо только одни дворяне являлись поставщиками на рынок продаваемых рабочих рук, и спрос на этот товарсо стороны промышленников должен был поддерживать цены па людей на более высоком уровне. Наряду с этим, в изменение петрова законодательства, решено оставлять при фабриках и заводах беглых крестьян, если они были синодальными, монастырскими или государственными, по за помещичьих крестьян, пришедших давно, предписывалось отдать их владельцам других собственных крестьян Заводчиковых; беглецов, появившихся на предприятиях после ревизии, вернуть обратно помещикам и обязать фабрикантов вновь таковых не принимать. В области торговли иноземцы захватывают русский рынок, и «персидской компании» из англичан отданы все связи с Востоком.

В отпошенпи крестьян помещичьих проведены запрещения им уходить в судовые рабочие без разрешения владельца, покупать недвижимые имения, выступать в качестве подрядчиков и откупщиков (кроме найма подвод, судов и рабочих), владеть фабриками, то есть почти всякое выступление крестьянина вне сферы его обычной деятельности отдано на произвол его владыки.

Лично для себя дворяне добились еще в 1727 г. вывода из уездов воинских команд, сбиравших подушную подать, и поручения этого сбора самим помещикам, благодаря чему землевладелец становился единственной властью у себя в деревне. Стремление уйти от тяжелой военной службы и вернуться для хозяйства в именья привело к близорукому, даже с точки зрения дворянских интересов, обес-силеншо армии путем широкой практики длительных отпусков офицерскому составу; причем дворяне шли даже на отказ от жалованья за время отпуска. Одновременно совершенно погибал петровский флот, стоявший в бездействии в гаванях; новых крун-пых судов при Петре II решено было не строить совсем под предлогом но-

1936-ш“

пулярного тогда «убежания напрасных убытков», но едва лн не сильнее говорило здесь желание невольных по большей части моряков «убежать» от ненавистной морской службы и отдаться хозяйству. Позже, при Анне Ивановне, осуществившей в 1736 г. настойчивые требования шляхетства, заявленные в 1730 г., дворянству установлен срок службы в 25 лет (с 20 до 45 лет) с освобождением одного из семьи вообще для забот о домашнем хозяйстве. Созданный при ней же только для «благородных» шляхетски корнус (1731) позволял путем прохождения его курса избежать тегостного подчиненного положения солдата и выйти в службу прямо командиром-офицером. Тогда же начала входить в жизнь практика —для обхода того же солдатства — записывать сыновей в полки с детства; благодаря связям они получали чины, еще будучи подростками, и к моменту вступления в действительную службу оказывались офицерами. Это стремление становиться командирами в армии (и в гражданском уиравлении) примирило дворян с обязательной учебой; уяснена была выгода ее, ио крайней мере верхами, и, с одной стороны, шляхетский корпус должен был под напором требований увеличивать свои приемы, с другой, и смотры недорослей постепенно теряли свой характер жупелов для дворянства, как это было при Петре. Тем более, что всюду встречаемый в качестве начальника и контролера, своп же брат дворянин нередко склонен был снисходительно отнестись к недостаточной подготовленности молодого поколения. Та лее благосклонность прежде всего местной власти создавала постепенно на практике далеко пе всегда предусмотренную законом привилегированность дворянина в отношении взысканий за правонарушения или создавала полную безответственность даже в случаяхтяжких преступлений. Прибавим, что отмена (в конце 1730 г.) закона об единонаследии делала шляхетство полным и безграничным хозяином своих имепий (смотрите дворянство, XVIII, 84/85). И потому, если говорить о «дворянском всевластии», то порою его настоящего сложения нужно признать эти полтора десятка лет после Петра. Дворянин действительно стал теперь полновластным хозяином своих земель и своих «подданных» (как вскоре помещики будут называть своих крестьян), распоряжающимся их трудом и имуществом, вмешивающимся даже в их личную жизнь, отвечающим за них перед государственной властью, их судящим и наказывающим. Дальнейший процесс развития мало что прибавит в объёме власти дворян над их «собственными» крестьянами.

При отмеченных уже антивоенных настроениях дворянства естественно, что внешняя политика его правительств отличалась мирным характером. Нечего было гнаться за новыми землями: но освоены были и прежние приобретения. И правительство Анны даже отказалось от дорого стоивших и неумело эксплоатировавшихся прикаспийских провинций, завоеванных Петром, и под угрозой повой войны с Персией вернулр шаху эту территорию (1732; см. XXIII. 36). В ней дворянство совсем не было заинтересовано. Но «усмирять» Крым, который продолжал грозить после Прутского похода дворянскому хозяйству на южном черноземе, а потому и биться с поддерживающей его Турцией было необходимо.!! с той же дворянской точки зрения нельзя было не вмешиваться в польские дела и даже вооруженнойру-кой приходилось поддерживать желаемого Р. кандидата в короли, ибо Польша была одним из излюбленных мест тяготения для беглецов от ужасов крепостничества в Р.: только «свой» король склонен будет блюсти интересы

Русского дворянства в Речи Посполи-той (об этих войнах см. III, 139/40, и ниже—войны Р.). Но сколь ни дорого стоили Р. «славные», но не всегда с желаемыми результатами походы Миниха (с.ч.фэти войны далеко не были так разорительны, как петровские. И страна понемногу отдыхала от напряжения первой четверти XVIII в., залечивала нанесенные тогда народному хозяйству раны. Но полностью эти процессы развернутся уже в 1740-х и 1750-х годах —при Елизавете Петровне.

При Анне, которая широко шла навстречу дворянству в вопросах не политических, и тем более в регентство Бирона, пытавшегося ослабить гвардейство, и при его преемниках видную роль играли в Р. немцы. Не то, чтобы они занимали, кроме Бирона, все командные посты, не то, чтобы творили они какую бы то ни было свою, немецкую политику, но уже соперничество их с русскими, уже определенное личное внимание к ним власть имущих вызывали недовольство и озлобление претендующих на роль «соли» для своей земли верхов русского шляхетства.

Участью пемцев в управлении склонны были недовольные приписывать неудачи русской внешней политики; «жестокосердием» иноземцев удобно было объяснять меры по сбору старых недоимок, которым власть старалась заткнуть постоянные дыры в русском бюджете; с происками тех же бироновцев соблазнительно было, связывать действия Тайной канцелярии (смотрите XLI, ч. 6, 703), хотя во главе ее стоял русский —Андрей Иванович Ушаков (смотрите), — в нее по разным поводам попадало не мало лиц и из верхов русского дворянства. И если иностранные дипломаты говорят о ненависти «русского народа» к новым временщикам при Анне, то их сведения едва ли но идут от русской родовитой и выслужившейся знати, с которой главным образоми общаются послы. Концентрируется эта «пенависть» в кругах все тех лее привыкших к активности гвардейцев, отодвигаемых на второй план ласкаемыми немцами из прибалтийских баронов. Как раз имена высшего дворянства упоминаются в вероятных резких о власти разговорах, которые раздражают двор, и, часто мнимых, «заговорах», которых боятся Анна и ее любимец. II чаяния русских все i больше обращаются к «дщери Петра Великого». И иностранные агенты держав, жаждущих поворота русской политики в их сторону (франция и Швеция), увиваются вокруг легко- V мысленной и податливой на соблазны Елизаветы Петровны. Так в «предосудительной» близости к французским деньгам и связи с шведской армией, открывшей воеппые операции против Р., ковался настоящий заговор, увенчавшийся ночью 25 ноября 1741 iv воцарением Елизаветы (смотрите).

7. Торжество русского «национализма» сказалось, однако, только в шумных возгласах пьяных от вина и торжества успеха гвардейцев против «немцев», в погоне по Петербургу за иноземцами, не взирая на национальность, в погромах кое-кого из них. Но в ссылку, наир., для удовлетворения «победителен» был отправлен, на ряду с обруселыми немцами Миннхом и Остерм-шом, и совершенно русский вице - канцлер М. Головкин, а Бирон был возвращен : из Сибири, хотя, правда, не допущеп к делам в Р.; с другой стороны, на службе остались и вповь появлялись и при Елизавете разных национальностей европейцы на довольно > видных постах: Кейт (смотрите), поставленный во главе армии, двинутой сойчас же после переворота против объявивших поход «за воцарение Елизаветы» шведских войск (смотрите ниже— войны Р); Корф ц Кейзерлинг—русские дипломаты при европейских дворах; Фермор (смотрите) — один из комацдующих русской армией в Семилетию») войну, и др. Таким образом «национальный характер» правительства Елизаветы надо понимать с определенными оговорками.

Ограничению подлежит и другая, обычно выдвигавшаяся ранее, черта правления Елизаветы Петровны — «гуманность», которую выводили из личного характера императрицы. Действительно, в ее годы проведены смягчения в уголовном праве—в наказаниях за обычные преступления, особенно для женщин-преступниц, прекратилась смертная казнь за уголовные деяния, но не в порядке общей законодательной меры, а потому, что Сенат не утверждал таких приговоров, томя присужденных полной неизвестностью их участи. А с другой стороны, по делам «политическим» Тайная канцелярия под руководством оставившего по себе тяжелую память А. И. Шувалова (cat.) работала не меньше, чем при «немцах» под руководством А. И. Ушакова или чем при Петре «кнутобойинчал» в Преображенском приказе кн. Ромодановский (смотрите) только в отличие от своего отца Елизавета сама не принимала участия в пытках,довольствуясь слушанием показаний интересовавших ее преступников за занавескою. Нельзя забывать и того, что в эти годы пышным цветом развернулся крепостной режим при попустительстве и прямом содействии правительства.

Также нельзя принять в буквальном смысле и третьего «руководящего принципа» нового правительства — быть всему, как было при Негре. С переворотом 1741 г. пришли к власти (кроме А. И. Бестужева) люди, которым время Петра было известно по довольно туманным воспоминаниям их ранней юности; не видно, чтобы они тщательно изучали ту эпоху, и, конечно, нельзя и нщпм было, под силу повернуть вспять тяжелое колесо истории. Да и могли ли они — дворяне — отречься от всех приобретений, полученных или точнее добытых после Петрае

Крушение «затейки верховников» было концом отарой родовитой аристократии. Анна, ссылками и казнями расправившаяся с се представителями, для большей издевки даже в шуты взяла «сиятельного» кп. Голицына (Мнх. Ал.). II дальше на первых местах мы видим людей с весьма пышными, но вновь пожалованными титулами. Эго — та среда, о которой сказал Пушкин: «У пас нова рожденьем знатность, И чем новее, тем знатней». И занявшие первые посты в государстве при Елизавете «графы» Воронцовы (смотрите XI, 288, 290/91) и Шуваловы (смотрите L, 506/08, 510/11)— дворяне не высоких рангов и очень средних достатков в момепт их выступления на исторической арене, а Разумовские (смотрите XXXV, 518 и 519/20) — совсем не дворянского происхождения. Выйдя из среды, где рассуждать о государственных делах едва ли было в обычае, и не подучив никакой подготовки для того, чтобы занимать первые места в правительстве, старшие представители этих фамилий но могли иметь в начале своей деятельности каких-нибудь широких идей. И для них лозунг «возврата к Петру», очень удобный для дочери Петра, должен был служить заменой отсутствующей собственной программы. Лишь постепенно, осваивая па практике слолспые вопросы государственного строительства или в лице более молодых (И. И. Шувалова, Кирилла Гр. Разумовского), получив более широкую подготовку, эти новые люди могли сознательно вырабатывать планы. А раньше им больше приходилось идти по течению, ощупью. Вернуться к петровской политике им не позволило бы гвардейство. Продолжать линию чистой и резкой дворянскойполитики его преемниц и преемника тоже было невозможно: с одной стороны, годы восстановительных процессов, естественно, больше всего должны были предоставить возможность развернуть свои силы особенно мощным слоям населения, в том числе и буржуазии, с значением которой приходилось до некоторой степени считаться уже и «верховникам» (в подробном проекте нового госуд. строя кн. Д. М. Голицына) и составителям планов преобразования Р. по дворянским рецептам (пункт об особой купечески! палате и тому подобное.). А вместе с тем Воронцовы и Шуваловы совмещали в себе, как увидим, землевладельческие интересы с заинтересованностью в вопросах торговли и промышленности, активно в них выступая. Так наметилась средняя линия политики Елизаветы, своеобразный компромисс между дворянством и буржуазией.

Возврат к Петру заметно сказался в вопросах государственного строения. С уничтожением Кабинета министров Сенат, как и при Петре, даже в большей мере—в силу очень малого участия в делах императрицы— стал главной руководящей пружиной в области внутреннего правления. Но он теперь больше, чем в пачале своего существования, орган дворянства, оплот влияния Шуваловых и Воронцовых. А с другой стороны, созданная для руководства внешней политикой Конференция (смотрите XVI, 260) в годы Семилетней войны стала вмешиваться и во внутренние дела (смотрите XXXVIII, 255/56). Восстановлены были и петровские коллегии, но из них все больше отлетал дух коллегиальности, и все заметнее выдвигались их президенты, как настоящие министры по определенным долам. С другой стороны, на местах всемогущим руководителем уездной жизни остался восстановленный после Петра дворянский воевода, и по мере возвращения и укроплепия дворян в имениях все сильнее сказывается их влияние на воевод. Однако, купечество выведено из-под их власти с восстановлением магистратов на местах и главпого магистрата в центре.

Тщетно мы будем искать в годы Елизаветы каких-нибудь радикальных новшеств в отношении отдельных общественных групп. Дворянство окончательно закрепляло свою монополию на владение населенными имениями. Указом 17 февр. 1746 г. купечеству и казакам воспрещено покупать крестьян с землей и без земли; межевая инструкция 1754 г. прямо уже исходила из того, что населенными имениями могут владеть только дворяне (исключения: духовенство, частью однодворцы и — на особых правах—фабриканты и заводчики), и в развитие этой мысли указ 1758 г. предписывал военным не из шляхетства, не имеющим обер-офицерского чипа (то естьне дослужившимся до потомственного дворянства), имения (с крестьянами) продать. Росла, конечно, и власть помещиков над населением их имений: в 1747 г. они получили санкцию на продажу крестьян и дворовых в рекруты, а в 1760 г. за ними признано право карать своих «подданных» одною из высших мер наказания—ссылать в Сибирь, причем правительство, исходя из интересов колонизации этого обширного края, даже выдавало за каждого сосланного рекрутскую квитанцию. Фактически эта мера послужила не к усилению притока в Сибирь работоспособных, хотя бы и невольных, переселенцев, а к освобождению поместий от ненужных им людей: сам—дворянин, губернатор времен Екатерины II, Я. II. Сивере {см.) свидетельствовал (в 1778 г.), что «все, кто не годится в рекруты вследствие малого роста или другого какого недостатка, должны отправляться в Сибирь в зачет ближайшего рек-

Рутского набора», а рекрутские квитанции для многих владельцев становились еще предметом выгодной торговли: причем тот же Сивере,— конечно, с материалами в руках,— утверждал, что большинство ссылаемых даже и не достигало Сибири, погибая в пути; он сомневался, «дошла ли в Сибирь хоть четверть» 7.000—8.000 человек, сосланных туда дворянами только за один последний (до 1778 г.) рекрутский набор. Само собою разумеется, что крестьянство— полная собственность своих господ —не имеет никаких прав; в 1741 г. крестьян уже не приглашали приносить присягу новой императрице: они уже не признаются гражда- нами; а в 1701г. у них отнято право выдавать векселя, но так как, несмотря на ряд старых и вновь проведенных при Елизавете запретов им торговать, они продолжали участвовать в торговом обороте (это было выгодно и дворянству, так как давало возможность повышать оброки с торгующих) и потому нуждались в кредите, теперь юридически вынуждены делать это на чужое лицо, часто на имя своего барина, благодаря чему он становился полновла-С1пым распорядителем и всеми капиталами и всеми оборотами своих крестьян. Это запрещение «обязываться векселями» было, впрочем, формулировано в законе в общей форме и наравне с крепостными относилось и ко всем остальным разрядам крестьян, стесняя их торговую деятельность и заставляя для получения кредита под заемные письма добиваться «удостоверительных дозволений тех мост, где оные в ведомстве состоят», то есть у монастырских властей и архиереев — для церковных крестьян, особых управителей—для дворцовых и, повидимому, общих местных властей— для разных разрядов государственных крестьян.

Общий процесс закрепостительнойполитики сказывался и в отношении крестьян монастырских, находившихся снова в руках своих прежних хозяев, и государственных, для которых межевая инструкция 1754 г., оберегая в них тяглецов государства, устанавливала ряд ограничений в распоряжении землею.

Впрочем, с другой стороны, указы 1760 и 1761 гг. признали, по крайней мере у черносошных крестьян, их мирской уклад жизни с властью схода, с выборными старостами и прочие должностными лицами, которым вскоре затем (в 1769 г.) и обещаны суровые наказания за неаккуратность в уплате государственных сборов. M, кажется, только дворцовые крестьяне, прикрытые высоким званием их владелицы, жили под властью управителей в условиях относительно большей свободы, сохраняя не только старинную общину, но и свободу распоряжения земельными участками.

Что касается буржуазии, то мы уже видели высвобождение ее из-под дворянского руководства в связи с восстановлением магистратов и упомипа-ли о попытках правительства оградить ее от конкуренции «торгующего крестьянства». Гораздо большее значение для развертывания торговли внутри Р. имела отмена с 1754 г. внутренних таможенных сборов (в силу указа 18 дек. 1753 г.). Этим не только торговые люди освобождались от докучной и связывающей торговый оборот процедуры, но и цены на товары внутри страны должны были несколько снизиться с отменой взимания налогов, или же сумма, выплачиваемая ранее в таможню, могла пойти на транспортные расходы, а это позволяло подвозить продукты и товары к рынкам из более глубинных пунктов. С другой стороны, так как сумма внутренних таможенных сборов (в среднем свыше 900.000 р. ежегодно), чтобы казна не тернела убытку, была переложена на импортные товары (в размере 13% стоимости каждого), то либеральный тариф Анны превращался в покровительственный, главным образом для русской промышленности. В заботах о ней же в 1754 г. была установлена беспошлинность ввоза шелка, которого Р. сама имела ничтожные количества, вследствие чего шелкоткацкое производство работало почти исключительно на привозном сырье и полуфабрикатах (шелк-сырец, крученый, крашеный). В подготовлявшемся в 1750-х гг. (с участием купеческих представителей) новом тарифе, который при введении его в жизнь в 1757 г. был искажен фискальными соображениями в связи с Семилетней войной, можно наблюдать интересную, ужо систематически проведенную попытку покровительства русской тор-говло и промышленности: беспошлинный или очень слабо обложенный ввоз сырья, материалов, оборудования для промышленности и высокие ставки на такие привозные изделия, которые производились и на русских мануфактурах; облегченные условия вывоза готовых изделий, особенно выпускаемых теми же фабриками и заводами, и более значительное обложение экспортного сырья. На ряду с этим восстановлены и другие—старые, петровские—приемы покровительства крупной промышленности: снова, но менее щедро, чем при Петре, выдаются казенные ссуды (с условием возврата), предоставляются (как и ранее, не всегда соблюдаемые) монополии производства определенных изделий на заранее устанавливаемые сроки, обеспечивается (до уничтожения внутренних таможен и до введения нового та рифа) беспошлинная продажа изделий на определенные сроки и беспошлинный ввоз сырья и оборудования, выписываются нз-за границы опытные мастера, и посылаются русские для обучения. Конечно, не всякое предприятие, как и при Петре, получало мпогие из этих льгот и привилегий; ни одно, кажется, не пользовалось всей совокупностью этих поощрений, и были предприятия, совсем ими не наделявшиеся. В отношении рабочей силы в 1744 г. вое-становлеио для фабрикантов и заводчиков право покупать к предприятиям деревни, а в 1752 г. определены и нормы покупок: на стан от 12 до 42 душ —в зависимости от вида производства, на домну —100 дворов, на каждую пару молотов (па железоделательных заводах) —по 30 дворов, полагая на двор 4 души. По, как и раньше, далеко не все предприниматели спешили вкладывать капиталы в землю, не нужную непосредственно для производства, и в крестьян, которых можно было лишь частью употреблять на фабричную или заводскую работу, а те, кто покупал деревни, обычно более всего дорожил здесь возможностью стать на / одну доску с дворянами, сравняться с ними в праве владеть крестьянами. Иные покупали люден без земли, чтобы полностью использовать деньги на обеспечение предприятия рабочей силон. По больше всего фабриканты и заводчики ценили бесплатное наделение их рабочей силой. Так, при производстве второй ревизии (в нач. I 1740-х гг.) не мало было приписано к фабрикам и заводам в принудительном порядке разных людей без определенных занятий и без узаконенного положения; указом 1753 г. снова предписывалось «шатающихся по миру мужского полу разночинцев, коп в службы по годны, а работать еще могут, отдавать па фабрика в работы». Кроме того, шла приписка но «добровольным» челобитьям отдельных лиц «из платежу подушных», то есть с переводом платы этого сбора на фабрикантов и заводчиков. Совершенно ясно, как мало было настоящей добровольности в таких плохо замаскировашшх формах самопродажи или самозакабалення людей, попавших в долги или просто вынужденных к тому голым насилием.

Параллелизм правительственного внимания к дворянству и буржуазии проявился и в том, что одновременно, в 1754 г., были организованы государственные заемные банки: дворянский в Москве и Петербурге и купеческий в Петербурге с конторами вАстра-ханп и Архангельске. Кредит предоставлялся на одинаковых, черезвычайно льготных условиях—нзб5/0, под залог имений и вещей дворянам (не более

1.000 р. в одни руки) и под залог товаров купцам. В 1758 г. открыты еще в Москве и Петербурге «банковые конторы вексельного производства между городами» («Медный банк»), также выдававшие ссуды купцам и помещикам под переводные векселя (с уплатой 3/j суммы серебром) и принимавшие перевод денег, который и раньше и теперь можно было делать и через обычные правительственные учреждения (но особым прошениям). В 1760 г. учрежден еще банк артиллерийского и инженерного корпусов, также доступный и для дворянства и для буржуазии. Но первое обычно пускало полученные ссуды на непроизводительные расходы и таким образом через посредство банка проживало земли. Буржуазия же использовала новые возможности кредита и переводов для увеличения своих оборотов.

Внимание к купечеству сказывалось и в таких бытовых фактах, как устройство при двора особых маскарадов «для российского и чужестранного купечества» в параллель столь частым придворным увеселениям с приглашением верхушки столичного дворянства; за двором тянулись и иностранные дипломаты, приглашавшие к себе в числе других гостей и купцов. Точно также и медали, выбиваемые по разпым поводам, например коронационная, жаловались не одномублагородному дворянству, но и купечеству.

Такие акты правительства в отношении буржуазии —несомненный показатель ее большого значения в государстве. Но эта роль ее вырастала по мере общего подъема народного хозяйства.

Действительно, еще в 1730-х гг. заметны кое-какие успехи восстановительных процессов после тяжелого полоясепия в 1720-х гг. Сравнительно мирные, без крупных внешних столкновений, 1740-е, еще более 1750-е годы были временем большого хозяйственного оживления в Р., которого не сломило даже участие государства в Семилетней войне (смотрите). Правда, это оживление было куплено дорогой ценой ухудшения положения трудящихся масс.

Отметим прежде всего захват новых территорий на юге и юго-востоке европейской части Р. Па юге помещики и вольные и невольные колонисты из сельского населения уже выходили за границы позднейших губерний Полтавской и Харьковской. Только что устроенная в 1730-х гг. оборонительная.«Украинская линия» от Днепра к Северному Донцу по Орели и ее притоку Берестовой оказалась ненужной. В 1753 г. сенат решил эту линию «для многих ее неудобностей и худого состояния., содержанием оставить», а взамен ее соорудить новую—южнее: «от устья Самары»—притока Днепра—«и примкнуть оную к самой Бахмутской крепости», от которой до Лугани «сделать укрепления редутами». Таким образом новая укрепленная граница проходила целиком в пределах позднейшей Екатерпнославской губернии, отдавая в северной полосе этого края новое пространство черноземной степи для сельскохозяйствепной экс-плоатации. Впрочем, в первое время здесь преобладала военно-земледельческая колонизация, как и обычново вновь захватываемом и нуждающемся в охране районе. Ландмилицкие полки (смотрите ХХУГ, 428), организованные в Р., и гусарские полки Шевича и Прерадовича «с их народами» (выходцами с Балканского полуострова) должны были нести здесь службу по охране и защите границы и вместе с тем содержать себя, паладив собственное хозяйство. Эти славянские колонисты образовали ряд селений с центром правления в Славяносербске («Славепо-Сербпя»). На западном коп-це, за Днепром, на таких же условиях поселились сербы, пришедшие с Хорватом и создавшие «Пово-Сер-бию», центром которой стал вновь основанный Елисаветград (первоначально крепость св. Елизаветы; ныне Зиповьевск). Скоро на пространстве между этими сербскими колониями выросли поселки болгар, черногорцев, валахов и др. С другой стороны, в защищенный уже богатый край потянулись помещики с Украины и из Великороссии, рядом с крепостными слободами и деревнями появились и селения вольных колонистов. II в 1750-х гг. ужо создавалась новая линия от Александровска к Бердянску, по юго-зап. границе б. Екате-ринославскои губ. в ее восточной от Днепра части. В намеченных сейчас пределах велся захват свободных степей.

11а юго-востоке русские врезывались в сердце Башкирии. После затишья 1720-х гг. новый напор русских в этом крае пошел в 1730-х гг., когда действовал здесь Кириллов, когда поставлен Оренбург. Насилия представителей власти вызвали восстание башкир в 1735-м и повторно в 1740-м гг. Поражения в открытых столкновениях с властями и жестокие кары, обрушенные победителями на побежденных, привели снова к вынужденному спокойствию в крае. Елизаветинский администратор Башкирии И. 11. Пеилюев (смотрите XXX, 138) использовал эти годы, чтобы опоясать землю башкирского народа е юга и востока линиями крепостей, отделивших ее от калмыков и казаков (киргизов). Энергично вызывал ои колонистов в край, богатый дарами природы. Но помещики и капиталисты-купцы пока еще воздерживались от налаживания здесь хозяйства. Район пе был еще вполне —для их целей — «замирен». Захват угодий, насилия властей побудили башкир еще раз восстать в 1755 г. против русской власти в защиту своей земли и даже с мечтою о независимости. Руководителю восставших Батырше удалось поднять одновременно и татар и казаков. Но Иеплюев использовал старые счеты с восставшими новопоселившихся среди башкир мещеряков, тептяреи, бобылей. Были двинуты и русские казаки и регулярные войска. Залитая кровью, лишившаяся значительной части своего исконного населения Башкирия, наконец, была «готова» к принятью русскою помещика, к предоставлению недр своих эксилоа-тации русских заводчиков (ср. V, 125). Но к царствованию Елизаветы отво-сится только начало этого процесса, шире развернувшегося уже в 1760-х и начале 1770-х гг.

Правительству Елизаветы принадлежит инициатива не только приглашения в Р. иностранных колонистов (гл. обр. с Балкан), но и вызова обратно на родину бежавших от преследований старообрядцев, хотя при Елизавете лее, гл. обр. в начале царствования, принимались довольно суровые меры воздействия в отношении держателей до-никонова благочестия, меры, вызвавшие новую вспышку «самоубийственных смертей» в виде самосожжений. И опять-таки смягчение режима к ннако верующим к концу ее царствования и в эти же годы проведенное приглашение зарубежных беглецов обратно будут шире развернуты при Екатерине И.

Пока хозяйственное оживление страны было связано главаейше со старыми пределами территории государства и проводилось силами своего давнего населения. В ряде районов, не только в старинном Московском центре, но и Тульско-Калужском крае, Пензенско-Тамбовской полосе, кое-где в Камско-Вятских местах уже оказывались в середине XVTI1 в., прп тогдашних,разпых в разных местах, системах сельского хозяйства, излишние, не находившие себя применения в прпвычпых занятиях рабочие руки. Они —с одной стороны, растущий спрос внешний и внутренний на разные товары — с другой, и, наконец, наличие известных капиталов — с третьей, были благоприятными условиями к развортыванию новых видов хозяйственной деятельности или к усилению некоторых ранее существовавших.

И по увеличению экспорта, и по усилению внутренней циркуляции товаров, и по отдельным частным указаниям в отношении единичных хозяйств или целых районов можно судить о росте в середине XVIII в сельского хозяйства. Дворянство, широко использовавшее длительные отпуска и рано кончавшее обязательную службу (в 45 лет в худшем случае и гораздо ранее — при записи в службу в детские годы), возвращалось к земле и с большим усердием или увлечением занималось хозяйством. Заметно росла барщина, и гл. обр. за глазами, в других, отдаленных имениях, где барин бывал редко, крестьяне оставались на оброке. При барщинной системе крестьянский труд использовался не только в полеводстве. Мы видим ужо увлечение коневодством с конскими заводами, в которых были восточные и западные породистые экземпляры. А это требовало лишних рук и по заготовке кормов и по уходу за самими животными. Знаем и прудорыбныехозяйства, и расширение «плодовитых» (для себя и продажи) и «регулярных» (для «увеселения») садов; паблюдаем в известных районах усиленную вырубку леса для построек и еще более для рынка и «пагубную» страсть к псовой охоте. Для всех этих «экономических» начинаний и увлечений нужны были ностояпныо или временные рабочие и служащие, которых брали из той же среды крепостных. Наконец, в поисках добавочных источников дохода дворяне, имевшие запас денег или умевшие извернуться, начинают пускаться в промышленность. Появляются дворянские полотняные и суконные мануфактуры, кожевенные заводы и др., на которых работают крепостные владельцев и для которых некоторые операции—изготовление пряжи и тому подобное.— производятся их яге крестьянами или крестьянками па дому. Но особенное внимание дворянства привлекает к себе винокурение. В нем счастливо сочетался ряд очень выгодных и удобных для помещиков моментов. Переработка в спирт хлеба (тогда курили спирт исключительно из злаков, гл. обр._ржи, овса) давала возможность е выгодой расвшрять посевные площади даже в районах, далеких от рынков сбыта хлеба. Гораздо более ценный и более емкий спирт был гораздо более транспортабельным товаром, чем хлеб в зерне; по замечанию одного хозяина 1760-х гг., «одна лошадь свезет в город на столько вина, па сколько 6 лошадей хлеба». При отсутствии свободы винокурения в государстве (кроме Украины и Прибалтийского края) и при казенной монополии продажи водки далеко не всегда и нужно было везти спирт в дальние города: обычно в ближайших можно было обеспечить себе поставку его казенным продавцам или откупщикам, тогда как хлеб отнюдь не всегда находил себе потребителя на месте. С другой стороны, при производствеспирта получается ценный остаток— барда, прекрасный корм для скота. Таким образом, наличие винокуренного завода позволяло держать лишнее количество скота, которое можно было откармливать для продажи, а навозом его удобрять поля и тем повышать их урожайность. Получался очень удачный и выгодный хозяйственный круговорот. Само оборудование винокуренного завода было довольно примитивно и, кроме медных, обычно, казанов и котлов, могло быть обеспечено собственными материалами и трудом своих людей. Оно вместе с тем было очень гибко со стороны количественной, удобно дробилось: можно было, смотря по средствам и наличию хлеба, поставить выкурку при большем или меньшем числе «аппаратов». Не отличался сложностью и сам технический процесс, и обычно кроме винокура, изредка еще его помощника, большей частью нанятых со стороны, обеспечивался в качестве чернорабочих совсем не нуждавшимися в обучении своими «мужиками». При том же производство было сезонным, проводилось зимою и потому не отрывало крестьян от полевых работ, а заполняло их «свободное время», давая помещику использование их дарового труда круглый год. Отсюда понятно, иочему дворянство так добивалось и добилось в 1755 г. утверждения за ним почти полной монополии винокурения (в пределах Великороссии). В будущем долж-пы были действовать только казенные и дворянские заводы, так как винокурение «следует для пользы одного дворянства»; лишь потому, что в период издания указа помещики и казна не в силах были удовлетворить существовавшего спроса на водку, оставлялись и купеческие заводы, но временно, «доколе помещики и вотчинники винокуренные свои заводы размножат».

Вся эта разнообразная хозлиствепная деятельность дворянства падала большой тяжестью на нлечн крепостных. Барщина все время росла не только в черноземной, но и в нечерноземной полосе, где считалась во всяком случае выгодной, если хозяйство вел сам помещик. Но параллельно рос и оброк, особенно его денеясная часть. В сравнении с нач. XVIII в она выросла по крайней мере вдвое, достигая — но отдельным I показаниям — до 2-х, иногда даже более, рублей с души. Отсюда необходимость, все усиливавшаяся, искать дополнительных заработков, часто вне постоянного места жительства.

По, кроме экономической эксплоа-тации, и личность крестьянина, тем более дворового (а дворни, в силу общего стремления к «пышной» обстановке жизни у помещиков, сильно росли), находилась в полной воле помещика илп — за глазами барина— его доверенных «управителей» и приказчиков, нередко из тех же крепостных. Власть господ развернулась при Елизавете не только во всей ее полноте, но и часто в неприкрытой жестокости и грубом цинизме. Крестьян не только заставляли исполнять—для увеселения барина или барыни и их гостей—разные унизительные (в роде бегов и прочие) или разорительные (в роде поджога какого-нибудь дома в деревне) операции: господа по своей воле или просто прихоти устраивали их браки, набирали из женщин и девушек целые гаремы. Чувствуя себя маленькими царьками в деревне, помещики «законодательствовали» для своих «подданных». И когда Румянцев, тип не худших помещиков, устанавливал в своем «уголовном уложении» для крестьян (1751), что за кражу у изобличенного в ней конфискуется все имущество и он наказывается розгами в таком количество, какоо покажется желательным потерпевшему, то это не было еще пределом помещичьего всевластия. Сажание на день, разнообразные пытки, даже убийства «подданных» безнаказанно сходили с рук их владыкам. И знаменитая Садтычиха (c.w.), помещица, обвинявшаяся в 1762 г. в заму-чении до смерти за б лет 138 своих крестьян, была не одинока: одновременно с ней еще тринадцать помещиков и помещиц попали под суд за истязания, приводившие к смерти. Неудивительны поэтому—рост побегов крестьян, теперь, в отличие от петровской поры, спасавшихся от помещика, а не от государственных требований, учащавшиеся случаи неповиновений господам, открытые выступления против владельцев, усмирявшиеся подчас присланными войсками.

Помещичьи крестьяне составляли главную массу сельского населения тогдашней Р. По данным 3-й ревизии в начале 1760-х гг. они вместе с посеессиопными в пределах Великороссии и Сибири исчислялись (кругло) в 3.850.000 душ и составляли почти 54% всех крестьяп в этих двух частях Р.; одни помещичьи давали около 52% сельского населения на этой же территории. Таким образом их состояние дает нам основной фон картины жизни, которую вела масса населения в российском государстве.

Довольно близко к ним стояли по своему положению монастырские и церковпые крестьяне, которых в начале 1760-х гг. насчитывалось около 1 миллиона душ. Монастыри старались не отставать от помещиков в развертывании хозяйства, хотя, обескровленные имущественно при Петре, теперь уже шли не впереди дворян, как когда-то в XY1I в., а позади их. На монастырских землях мы наблюдаем в сущпостн ту жо барщину в иоле и на других работах для монастыря; впрочем, площадь собственной монастырской запашки была относительно мепыпе, чем барская у помещиков; видим и разнообразные оброчные платежи крестьяп деньгами и натурой. Только продавать своих крестьян не могли владыки и монастырские власти. По в жалобах крестьян на жестокое обращение с ними фигурируют те же сажанье на цепь, дранье плетьми и палками, заключение в свои тюрьмы, чуланы и прочие, как и в помещичьем обиходе. Точно также и здесь управители бывали иногда еще лютее самих архимандритов и игумепов. II жалобы и волнения крестьян вновь выдвигали вопрос о ликвидации крепостничества хотя бы этой группы. Достаточное, уже ранее проведенное, обессиленне церкви, превращение ее владык в законопослушных чиновников духовного ведомства, смотрящих, по старому выражению, «изо рта» у государственной власти, делало такую операцию не опасным экспериментом. А интересы дворян, окончательно освобождавшихся в таком случае от давнего конкурента, и буржуазии, получавшей новую почву для совершенно свободной эксплуатации другой(кроме государственных крестьян) части сельского населения, всецело были за эту экспроприацию. Проведена была эта, уже достаточно подготовлеппая, операция преемниками Елизаветы.

Лучше было экономическое положение дворцовых крестьян (около 500.000 душ). И еще свободнее (кроме распоряжения землею) могли вести хозяйство государственные, составлявшие около четверти сельского населения на территории Великороссии и Сибири (1.815.000 душ). Но государство, как бы равняясь па помещиков по части требовании к крестьянам, подняло оброчные деньги с своих крестьян с 40 коп. петровской поры до 1 рубля к концу царствования Елизаветы.

Общео оживление народно-хозяйственной жизни в стране не могло, конечпо, не сказываться в крестьянской среде. Многими путями все более и более вовлекалось крестьянство в общий хозяйственный круговорот.

Не только отрасли сельского хозяйства и разные виды промыслов были сферой экономики для массы сельского населения. Иод нажимом требований барина, монастыря и государства и из необходимости обеспечить семью, крестьянин все шире развертывает промышленную деятельность. Сороковые и пятидесятые годы XVIII ст. — время развития мелкого производства в разных районах Р. не только и часто не столько для удовлетворения собственных потребностей, сколько для удовлетворения требований рынка. Знаем к 1760-м годам и «хозяйчпков»-кустарей из крестьянской среды, имеем примеры и крестьнн-фабрикантов, владельцев небольших мануфактур, орудующих уже, конечно, наемным трудом. С другой стороны, и негодующие по этому поводу представители купечества, и защищающие нрава своих «подданных» (и вместе источники собственного благополучия) дворяне в 1760-х гг. рисуют нам картины широко развернувшегося участия крестьян разных разрядов в торговле. II здесь «мужик» выступав г не только продавцом продуктов собственного труда и покупателем для своего потребления. Выделяются из крестьянской среды энергичные скупщики ходких на рынке продуктов сельского хозяйства (кож, сала, льна, пеньки, хлеба, льняного и конопляного масла и прочие) и изделий крестьянского производства (холста и полотна, деревянных изделий, глиняной посуды, шляп, домоткаппого сукна, в иных меотах железных пзделнй и Др.). А на ряду с этим источники говорят и о торге крестьянском не крестьянскими товарами — шелковыми тканями, иноземными сукнами, серебряными и медными украшениями, пипами, сахаром, железом и так далее и так далее При этом мы встречаем не только мелких скупщиков и торговцев, весь товар которых помещается па собственном горбу («офеин»-ярославцы) или в кибитке («дядюшки-Яко-вы»), но и торговцев, орудующих на ярмарках, имеющих лавки в городах, поставляющих партии товаров к портам. При общей подвижке —под нажимом господствующих классов — имущественной обеспеченности крестьянской вниз, усилившийся процесс дифференциации выделял все резче обособлявшуюся, переходившую в благоприятных случаях в купечество, верхушку крестьянства, формировавшуюся в сельскую (или превращавшуюся в городскую) буржуазию.

Но главным деятелем в области торговли и промышленности выступало российское купечество. При Елизавете сильно развернулся и внешний и внутренний торг Р. Кроме портов Балтийского моря, усиливших теперь свой оборот Петербурга, Риги, Нарвы и Ревеля, восстановил свою роль в отпускной гл. обр. торговле Архангельск, получивший с 1752 г. «преимущества», равные Петербургу; по прежнему роль связующего звепа с прикаспийскими странами и даже — через Персию — с Индией играет Астрахань; начинает свои первые шаги, еще неуверенные и непрочные, вновь восстановленный и 40-х годах Таганрог. Из сухопутных пограничных пунктов в отношении внешней торговли. имеет значение на далеком востоке Кяхта —по торговле с Китаем; быстро растет роль Оренбурга и его младшей сестры —Троицкой крепости (будущего Троицка), привлекающих в свои гостиные дворы купцов из Бухары, Хивы и др. ханств Средней Азии. В обороте с Западом выделяются несколько отодвинутые от границы Смоленск, где орудуют почти исключительно русские купцы разных городов, и Пежин, главной торговой силой которого были поселившиеся здесь греки и отчасти армяне. Очень часто подчеркивают командующее положение во внешнем обороте Р. иностранных купцов, особенно английских,

для которых русские выполняли функции комиссионеров, действуя в области захупок не только по чужим заказам, но и на капитал своих контрагентов. Эти выводы обычно строятся исключительно на наблюдениях относительно торговли у балтийских портов. Впрочем, и для них выводы эти едва ли в полной мере правильны, хотя, конечно, мощности и организованности «аглицких гостей» отрицать невозможно. Но торговля не ограничивалась, как видим, одними портами Балтийского моря; да и через них русские купцы самостоятельно направляли свои товары. Рядом с этим надо подчеркнуть значптельпость рус-ких связей с германскими государствами, куда не только отправляли кое-что из русских товаров, но откуда вывозили разные европейские. При чем русские купцы из Москвы, Калуги и некоторых др. городов прямо ездили сухопутьем в Кенигсберг, Лейпциг, силезские города и прочие А затем нельзя оставлять без внимания имевшего большое (хотя и не такое, как западный) значение для торговых оборотов Р. обмена с восточными страпами, в котором русские купцы играли уже безусловно самостоятельную и активную роль.

Общий оборот русской внешней торговли сильно вырос за 20-тплетие царствования Елизаветы. В 1726 г., при общей сумме оборота в

6.364.000 рублей, вывоз оценивался в 4.238.000 руб., ввоз —в2.126.000р.; в 1742 — 45 гг. годичная средняя цифра достигла 8.857.000 руб., при стоимости экспорта в 4.939.000 р. и импорта —в 3.918.000 р.; а по средним данным не вполне благополучных для торговли годов Семилетней войпы 1758—1760 гг. оборот внешней торговли достиг 19.758.000 руб.; отправляла Р. в эти годы в среднем на 10.868.000 р., получала товаров на 8.394.000 руб. К 1762 г. общий оборот достиг уже почти 21 млн. руб.

(20.924.000): экспорт — 12.762.000 р., имиорт —8.162.000 руб.

Интересен состав вывоза и взоза.

Вывоз (в процентах).

		Жнзи. припасы		Сырье Изделия			Прочдс
1726 г.		1,5		43		52		3.5 8.5
1749 г.		0,5		50		40
среди. 1758—60 гг.		6		60		23		11
		Ввоз в Г		(в пред.).
1728 г		21		27		51		1
1749 г		25		22		44		8
среди. 1758—60 гг.		32		15		48		4

Та,кнм образом, вывоз продуктов питания, и прежде всего хлеба, не имеет значения в русской внешней торговле; роль хлеба в экспорте даже сократилась по сравнению с серединой XY1I в., если можно доверять тогдашним довольно случайным показаниям. Правильно растет и занимает господствуюхцее место поставка на иностранные рынки сырья для промышленности; здесь самое крупное место занимают разные сорта волокна конопли и льна. Достаточно для сопоставления указать, что, по средним выводам 1758 — 60 гг., стоимость всех вывезенных из Р. жизненных припасов составляла всего около 624.000 руб.т., а конопля одна оценивалась в 2.750.000 р., лен в

1.250.000 р. Падение относительного значения в вывозе готовых фабрикатов—при несомненном и очень большом, как увидим, росте русской промышленности — служит явнхлм по казателем роста внутреннего русского рынка и большего, чом раньше, поворота промышленности в сторону обслуживания внутренних потребителей. Впрочем, абсолютные цифры экспорта изделий по сравнению с первой четвертью XVIII в сильно выросли, хотя и дают не всегда восходящую прямую. Важнейшими статьями в этой группе были железо и полотна. По данным 1726 г., первого отправлено в круглых цифрах 55.000нуд., в 1750г. — 1.236.000иуд., в следующие два пятилетия 780.000 пуд. в среднемв’год. Парусины в 1726>. вывезено почти 7.750 кусков (по 50 арш. в куске), в 1758 — (50 гг. в среднем уже 35.000 кусков, а в 1761 — 63 гг.—

40.000 кусков. К сожалению, другая продукция русских полотняных мануфактур в данных 1726 г. соединена с крестьянским холстом, и потому сравнения с данными конца елизаветинской поры провести нельзя. Но роль здесь экспорта можно видеть из сопоставления официальных данных о производстве этих мануфактур и о вывозе их продукции. В отношении коломеночного, равендушного и фламского полотен за 1761 — 63 гг. экспорт брал не меньше 75% продукции, а иногда (в 1762 г. по фламскому полотну) равнялся годовой производительности. В группе прочих надо отметить попрежпему большую роль пушнины.

Что касается ввоза, то в нем главную роль играют изделия, предназначенные почти исключительно для удовлетворения потребностей богатой верхушки общества: шелковые ткани, кружева, тонкие сукна (совсем не производимые на русских фабриках), ювелирные изделия и тому подобное. На потребу тех же классов идет и значительная доля ввозных жизненных припасов: сахар, кофе, чай, пряности и проч. В группе сырья для русской промышленности имеется шелк, краски ц, проч.

, Мы использовали сейчас общие данные оборота внешней торговли. Но роль тогдашней Р. лучше выступит, если разграничивать в составе ее контрагентов Европу, с одной. стороны, и восточные страны—с другой. В общей сумме торгового оборота Р. Восток играл сравнительно скромную роль: торговля с ним едва ли превышала в среднем в 1750-ые годы 15% общих размеров внешней торговли. Но роль эта своеобразна и характерна, прежде всего, своим пассивным для Р. (ио данным 1758—

60 гг.) балансом (если учитывать только оборот товаров и оставить в стороне ввоз в Р. золотой и серебр. монеты), тогда как в отношении Европы неизменно в эту пору вывоз преобладает над ввозом. Затем, в Европу Р.поставляет в громадной части сырье и такие полуфабрикаты, как чесаные пенька, лен и тому подобное.; вывоз на Восток характеризуется крупной ролью готовых изделий. Особенно значительными покупателями их была страны Средней Азии, бравшие из Р. около 75% ее к ним вывоза в виде разнообразных изделий; и даже в далекий Китай караваны доставляли в конце царствования Елизаветы почти 40% товаров (по стоимости) изделиями. Правда, в составе этого экспорта мы видим частично и провозимые через Р. европейские изделия, наир, сукно, но очень разнообразен и определенно преобладает по величине, но крайней мере в отношении Средней Азин, вывоз русских товаров: холст и хрящ (грубый сорт холста), металлические изделия, деревянная посуда, сундуки, юфть (выделанная кожа) и так далее Наоборот, в ввозе с Востока, и опять-таки особенно из Бухары, Хивы и других стран Средней Азин, преобладало иромышлен-ное сырье — шелк (частью в виде полуфабриката — крученого и крашеного), хлопок (и бумажная пряжа), сырые кожи, шерсть и прочие Таким образом, уже с той далекой поры началось завоевание Р. Средней Азии, теперь—в отличие от попыток Петра— не оружием, а торговлей, и пока без далеких замыслов об Индии.

Что касается внутренней торговли, то мы лишены возможности характеризовать ее цифровыми показателями оборотов. О росте ее, особенно в 1740-ые и 1750-ые годы, говорит непрерывно увеличивающееся количество торговых пунктов. Господствует еще периодическая торговля. В очень немногих, наиболее крупных

20зб—ш

городах идет в гостином дворе и торговых рядах правильная постоянная торговля. Другие более заметные центры обмена довольствуются двумя, редко тремя базарными днями в неделю, а большинство торговых пунктов имеют только еженедельный торг. Громадное большинство селений совсем не имеет базаров и обслуживается на месте захожими или заезжими мелкими торгашами, и предлагающими различные, гл. обр. мелочные товары, и скупающими рыночные продукты деревни, в роде льна, пеньки, кож, шерсти, холста и прочие За другими, более громоздкими товарами, и для сбыта разных продуктов своего труда крестьянин тянется в базарные дни в торговые села или в город, а еще больше для обеих целей используется ярмарка. Сотни мелких сельских и городских ярмарок, приуроченпых обычно к храмовым праздникам и представляющих обычно однодневный, реже двухдневный съезд и торговцев с более или менее значительной округи и деревенских продавцов и покупателей из окрестных сел и деревень, составляют, так сказать, первичную сеть ярмарочной системы. Эти ярмарки привлекают скромные десятки торгашей; торгуют очень часто во временно устраиваемых шалашах, с возов; фигурируют здесь все скромные «харчевые и прочие к домашней экономии припасы», или «мелочные деревенские товары». Над этим основанием возвышаются десятки более крупных, имеющих областное значение ярмарок в немногих городах, около некоторых монастырей и в кое-каких селах и слободах. Эти ярмарки обычно продолжаются но несколько дней, привлекают торговцев и покупателей из далеких мест, имеют оборудованные лавки и лари, хотя, конечно, и тут иные ютятся в палатках и шалашах. Наконец, на вершине стоят несколько всероссийских торжищ. Такова, преждевсего, Макарьевскяя ярмарка—в 60 верстах от Нижнего Новгорода, продолжающаяся с Петрова дня (29. VI)

3—4 недели и привлекающая «великое множество купцов из всех стран Р. и Сибири, также с персидских, турецких и польских границ» (надо бы прибавить, также и из Киргизии, Хивы, Бухары и др.). В этой же группе стоят: «великая ярмарка» в Ирбптской слободе, за Уралом, длящаяся с средины января

2—3 недели и видящая в своих гостином дворе и лавочных рядах также много восточных купцов; весенняя ярмарка (в 9-ую пятницу, считая от пасхи) при Знаменском Коренном монастыре в 30 тем от Курска, на которую русские и иностранные купцы «превеликое множество всяких российских, немецких и азиатских товаров привозят, также и лошадьми великой торг производится»; Свинская ярмарка близ Брянска, и некот. др. Для того, чтобы дать конкретное представление об ассортименте товаров па ярмарках, приведем довольно подробный перечень привоза на далеко не перворазрядную ярмарку (еще не узаконенную и фигурирующую под именем «богомолья» на память Петра и Февронии, 25 июня) в Муроме: «хлеб, мясо, рыба разных родов, шелк, кумачи, китайка, бумага хлопчатая и крашеная, сукна недорогой цены, воск, ладон, сандал красной и синей, краска брусковая, по небольшой части камки, голи по цветам, букеты, грезеты, люстрины, тафты (это все разные сорта шелковых тканей), кисеи, каламепок разных рук (то есть сортов), позументы, масло -деревянное, скипидар, нефть, квасцы купорос, сахар, чай, виноградные напитки, уклад, железо, пестрядь бумажная разных цветов, меха заячьи и мерлушчатые, шапки, рукавицы, сапоги, сукна, гарус, чулки, узды, шлеи, гужи, кушаки и протчей мелочной товар, также крестьянское

Рукоделие». В других случаях можно найти более тщательные перечни именно поставляемых крестьянами продуктов и изделии, выше уже от. мечавшихся. Таким образом можно оказать, что все производимое деревней и городом, мануфактурой и ремесленником стало предметом купли и продажи; за многими мелочами крестьянин идет на рынок. Но, конечно, не все районы Р. в этом отношении представляют одну и ту же картину; далеко не вся глубинная сельская Русь втянута в торговый оборот.

Ту же неравномерность в жизпи отдельных районов увидим и в отношении крупной промышленности. Вообще 1740-ые и особенно 1750-ые годы были временем ее быстрого роста. Достаточно указать, что на 60—65 металлургических заводов, созданных до 1742 г. и действовавших в середине XVIII ст., приходится около сотни новых предприятий, появившихся в двадцатилетие 1742 — 61 гг., и почти половина из них построена в последнее пятилетие этого периода. Не менее показательно и то, что из 22 стекольных и хрустальных заводов, известных по ведомостям начала 1760-х гг., 20 возникли в 1745—60 гг.; чго из 45 шелкоткацких мануфактур, работавших в 1762 г., менее трети возникло до 1742 г. и половппа в последнее в итоговому году пятилетие. Примерно так же обстояло дело и в других отраслях промышленности. Проверенного общего итога развития ее к 1762 г. мы, к сожалению, не имеем; обычно приводимую цифру— .,984 мануфактуры, без учета горнозаводских предприятий,— нужно признать преувеличивающей действительное число «указных», то есть созданных по указам власти предприятий; по, судя по данным о важнейших отраслях произ ’.одства, можно считать, что со времен Петра количество заводов и фабрик, зарегистрированныхв списках берг- и мануфактур-коллегий (и мапуфактур-конторы) и не попавших в орбиту правительственного надзора и учета, но принадлежащих к группе мануфактур, возросло раза в три, то есть достигало кругло около 700 предприятий, причем ваясен не только этот рост числа предприятий. Они росли и по своим размерам. Ткацкая мануфактура с несколькими сотнями рабочих—очень частое явление в тогдашней действительности. Чугуно-литейные и ясе-лезоделательные заводы также, в качестве правила, принадлежав крупным мануфактурам с сотней, двумя и более рабочих. Кожевенные, стеклянные, частные винокуренные заводы в общем более мелки по своим размерам, но и в них все же обычно заняты два-три и более десятков рабочих. С другой стороны, стоит отметить, что как раз в середине XVIII в зарождаются у нас и новые производства, наир, хлопчатобумажных тканей ыа небольших мануфактурах (только в Астрахани у ткачей-ку-старей изготовление восточных тканей из бумажной пряжи относится к более раннему периоду). Громалное большинство фабрик и заводов середины XVIII в работало непрерывно в течение всего года, несколько сокращая свою продукцию в пору крестьянской «страды» или ставя на ремонт (месяц-полтора) в то же напряженное время сельских работ свои домны и плавильные печи. Таким образом, у российских мануфактур этого времени были уже своп постоянные калры рабочих. И эго том более интересно подчеркнуть, что обеспечены эти предприятия не только принудительным, но и вольнонаемным трудом. Металлургия Урала главным образом имеет приписных казенных и собственных крепостных рабочих, но я на Урале, особеппо в новом промышленном районе юга, знаем немало заводов, на которых преиму-

2036—Н1

щественио или исключительно работают вольнонаемные. Немало их и на железных заводах в центре. Вп-нокхрепиые заводы помещичьи обходятся, как уже упоминалось, почти исключительно крепостными крестьянами, но на купеческих и казенных видим опять-таки вольнонаемных людей. Что же касается промышленности, подведомственной мануфактур-коллегии (и -конторе), то в ней, по официальным данным, в самом на; чале 1760-ых гг. считалось 38.000 г рабочих, из которых почти треть (12.500) состояла из вольнонаемных, несколько более (14.000) было приписных и несколько менее (11.500)— собственных владельческих. Эти вольные рабочие частью рекрутировались из различных слоев городского населения, частью приходили из деревни, и не только казенной, но и помещичьей (чтобы заработать оброк). II интересно, что в составе тех рабочих, которые оставались на фабрике и летом, мы определенно знаем и выходцев из деревни. Таким образом, уже и в эту пору замечался процесс отрыва от родной почвы в более или менее прочных формах. Выше мы видели причины этого в экономике тогдашней деревни. Конечно, этих, пришедших на мануфактуру отсохи и плуга крестьян, сплошь и рядом оставяя в шйх в д е р в в!iе семьи, работавшие на убогом клочке часто мало плодородной почвы, нельзя назвать настоящими пролетариями. Но в городе, где процесс дифференциации был резче, где экспроприация капиталом (и финансовыми требованиями государства) ощущалась снль-нее, несомненно нарождались кадры, лишенные средств производства и искавшие заработка на мануфактурах, где они и получали (если не имели ее ранее в качестве ремесленников) специальность. Если мы примем еще во внимание, что наемные рабочие главнейшим образом, как это и естественно ждать, сосредоточены на фабриках и заводах, содержимых купцами и работающих па вольный рынок, то по совокупности данных мы должны притги к выводу, что в середине XVIII ст. мы имеем в Р., зачатки капиталистической мануфактуры средпих и далее крупных размеров. Конечно, удельный вес этих капиталистических предприятий в общей массе промышленности был невелик: на многих купеческих фабриках и заводах мы видим приписных или купленных, иногда и тех и других, рабочих; с другой стороны, не всякий наемный по форме рабочий был настоящим вольнонаемным, но важно отметить и зарождение новых явлении.

Выше уже указано, что к 1760-м гг. понемногу втягивалось в промывшей-ность и дворянство, создавая пе только : винокуренные заводы, но и ткацкие фабрики, кожевенные заводы и др. Однако, в учете роли дворянского капитала в организации русской промышленности нельзя за одну скобку дворянских ставить все предприятия, владельцами которых в документах этой поры значатся лица дворянского звания. Во-первых, дворянами к этой поре были уже не только бывшие гости Строгановы и дети и внуки предпринимателя («хозяйчика») из тульских кузнецов Никиты Демидова, получившие дворянство еще приПетре, но и позже пожалованные или выслужившие дворянство Еврсиновы (шелковые фабриканты), Турчанинов (заводчик на Урале) и др. Во-вторых, Воронцовы, Шуваловы, Ягужинский и пек. др. превратились в заводчиков не путем создания новых предприятий, а потому что, пользуясь своим властным положением, за бесценок захватили в свои руки бывшие казенные заводы на Урале и, как выяснилось позже, эксплоатировали их к&В хищники, стремясь с минимумом затрат выжать как можно больше доходов, а потом за большие суммы вернулиих в казну. M, конечно, совсем не на средства, скопленные до «случав» (таких денег не было у него), а. на пожалованные императрицей строил фабрику в 1754 г. гр. Алексей Кир. Разумовский. Есть отдельные случаи, когда предприятие значится за дворянином, а фактически ведется за свой счет купцом (медный завод Тевкелева). Наконец, официальные ведомости именем дворянина прикрывают иногда предприятия, созданные и работающие на средства крестьян этого дворянина, так как крепостные не имели права владеть мануфактурами, наир, красильная гр,. Гендрикова в Москве, две полотняных мануфактуры крестьян гр. Шереметева. Во всех этих и подобных случаях, “конечно, нельзя говорить о дворянских предприятиях, когда нас интересует не звание (формального иногда) владельца предприятия, а происхождение капитала, обращенного в промышленность. С устранением этих фабрик и заводов число настоящих дворянских предприятий, вместе с винокуренными заводами, окажется в пределах сотри. Но опять-таки и здесь стоит отметить новую тенденцию, которая шире развернется в 1760-х, начале 1770-х гг. и которая, с одной стороны, служит показателем судорожных, нередко кончающихся полным крахом, поисков новых источников дохода, с другой — обнаруживает начало процесса обуржуазанания этой части дворянства. Невелика, еще относительно менее существенна и роль крестьян помещичьих и др. в создании промышленных предприятий. Очевидно, крепнущая сельская буржуазия (иногда под покровом и покровительством барина-крепостника) все еще стоит на стадии первоначального хищнического накопления средств путем скупки продуктов и закабаления мелких производителей в начальных стадиях этого процесса. Господствует в промышленности (рядом с казною) российское купечество, которое выделяет все новые и новые фамилии фабрикантов и заводчиков.

Но хотя мануфактурная промышленность была явлением сравнительно новым и в конечном счете разрушительным для феодально-креностни-; ческих отношений, хотя главные создатели этой промышленности—кунцы—1 в это время довольно резко, особенно сверху, отделялись от владык крепостничества, господствующие в стране отношения не могли не тяготеть и над этой областью жизни. II если можно говорить об обуржуазивали!! части дворянства через промышленность, то нужно отмечать и «одворя-нивапие» фабрикантов и заводчиков из купечества. Здесь имеется в виду не стремление (через даваемый иногда ! предпринимателю чин коллежского : ассессора или посредством службы, большей частью воепной), обычно детей или внуков основателя фабрики или завода, войти в ряды дворянства, не желание через покупку деревень сравняться с «первенствующим сословием» в правах земле- и душевладеиия. Конечно, и в том и в другом случае переход на рельсы дворянства в складе жизни и в психологии совершался с большею легкостью (и часто кончался у преемников создавшего состояние купца полным разорением). Но даже и тогда, когда купец оставался просто фабри- кантом и не покупал деревень, дух крепостничества пролизывал промышленность. Это особенно резко сказы-/ валось в положении рабочих, и не только собственных и приписных, по и «вольных». В обстановке, пропитанной рабством, и фабрикант чувствовал себя но просто как хозяин, но и всл себя как владелец не только предприятия, но также и рабочей силы. Длинный рабочий день (от 10 до 14 час. по разным регламентам, а фактически больше), очень низкая заработная плата, еле-еле обеспечивавшая рабочему полуголодное существование, не

Редкая выдача этой платы, во всяком случае частично, продуктами (так было, по крайней мере, на уральских заводах), довольно широкое привлечение к легким работам женщин и детей и так далее—рисуют тяжелое положение работающих, даже если они явились на фабрику по вольному найму. Если же они, не говорю уже собственные, купленные владельцем, а только приписные к его предприятию, они всецело и юридически в руках фабриканта или заводчика. Почти единственное развлеченье и средство забыться—пьянство, но его почти неизбежным следствием являются прогулы, жестоко караемые и рублем, и телесными наказаниями, и заключением. Малейшее ослушание,противоречие,— и рабочий по решению владельца или его управителей подвергался наказанию. И тут перед нами развертывается картина полного вотчинного, помещичьего режима. Батоги, кнуг, плетя в неумеренных количествах, если дело не ограничивается рукопашной расправой тут же на месте, сажанье на цепь, кололки и прочие—постоянные меры воздействия на рабочего. И пет у последнего способа добиться управы па владельца и даже на его правителей: власти закуплены ими. А если недовольство прорвется в возмущение, то к расправе владельца присоединяется еще кара власти гражданской, а то и экзекуция военного отряда, вплоть до применения оружия. Неудивительно, что фабрика и завод рассматривались как место и способ наказания, заменяли тюрьму и ссылку. На предприятия казенные и даже частные посылали работать (ссылали) преступников и преступниц; у поме-щиков-предпринимателей иногда бывали даже вьпелены фабрики, куда отправляли провинившихся крестьян и дворовых (такая фабрика была у Воронцова в Костромском у.).

Переходя к вопросу о географическом размещении промышленности,

удобнее всего связать его с общей характеристикой отдельных районов государства в 1750-ые годы. Такое рассмотрение позволит увязать размещение промышленности с другими экономическими моментами.

Но прежде чем мы перейдем к этому обзору, пужно остановиться еще па одном вопросе. Характеризуя экономическую политику правительства Елизаветы, обычно указывают на передачу казенных заводов в руки Воронцовых и Шуваловых и на вредное действие создававшихся при благосклонном участии власть имущих и во всяком случае с разрешения правительства монополистических торговых и промышленных компаний или монопольных предприятий отдельных лиц, главным образом опять тех же Шуваловых и Воронцовых. Однако, при этом не обращают внимания на хронологию этих явлений народно-хозяйственной жизни. Между тем ие случайность, что они возникают в конце 1750-х годов. Очепь большую роль сыграла здесь Семилетпяя война, сразу обнаружившая критическое состояние средств русской казны. Выше уже указывалось, что именно тогда открыто фискальные целп (желание получить любой ценой побольше денег) исказили первоначальный покровительственный для русской промышленности и торговли характер нового тарифа. Именно в эти же годы отдаются на откуп компании, возглавляемой купцом Шемякиным, все таможни из желания вперед и без хлопот получать средние за последние три года сборы, даже с некоторой надбавкой (определенной на нужды московского университета). А затем, в 1759 г. тому же Шемякину предоставлена монополия по доставке в Р. шелка-сырца с Востока, сразу же отразившаяся на русском рынке скачком вверх цен на шелк. Осенью 1757 г. утверждена компания Ром. Воронцова с Мельгуповым по монопольной вывозке соли из астраханских озер в Персию, в 1759 г. учреждена монопольная компания астраханских купцов под фирмой Воронцова по торговле с бухарцами,хивипцами и трухменцами через Мангышлак, и так далее Точно так же с 1757 г. начинается энергичная «продажа» казенных уральских заводов разным частным лицам (не только Воронцовым, Шуваловым, Ягуягинско-му, но и заводчику из купцов Турчанинову). Имеем, конечно, примеры того и другого и ранее, но очень немногие: беломорская компания Шувалова с 1748 г. (с правом бить морских зверей для топки ворвани, выварки соли) и др. Затем надо иметь в виду, что в тех случаях, когда дело нам известно подробнее, в монопольных компаниях и предприятиях действующим оказывается в большинстве случаев купеческий же капитал, а знатные имена, очевидно, употреблялись (и то не всегда) на нсхлопатывание привилегий, и носители их получали за то определенный доход. Иначе говоря, в этих монополиях можно и, пожалуй, нужно видеть борьбу между отдельными группами буржуазных капиталистов, а не экспроприацию их доходов новой дворянской знатью. Затем раздача казенных заводов захватила далеко не все казенные предприятия и не всегда, как уже сказано, переводила их в руки новых аристократов. Наконец, не нужно преувеличивать и «разрушительной» роли этих монополий. Конечно, они должны были отразиться неблагоприятно на экономике страны. Но все же там, где мы имеем возможность довольно хорошо следить за ходом жизни, например в области промышленности, мы не наблюдаем замирания, а констатируем продолжающийся рост, и даже в шелкоткацкой отрасли, на которую сильнее всего давила монополистическая обстановка, из году в год (в 1758—62 гг.) открывались новые и новые мануфактуры. Правда, большей частью монополизировался торговый оборот, особенно внешний, но у нас нет сейчас данных, чтобы учесть задерживающую роль в размерах оборотов или повышательные тенденции в отношении цен, кроме приведенного случая с шелком.

8. Теперь мы можем перейти к обзору районов Р. середины XVIII в Это поможет нам конкретнее, чем в общей характеристике, представить жизнь страны. И вместе с тем, возвращаясь через сто лет к географическому обзору (смотрите выше, 471 и сл.), мы оможем наметить некоторые сдвиги в народно-хозяйственной жизни, отображаемые в разных социально-географических условиях (смотрите схему).

II сразу же, обращаясь к гентрал-ному району, надобно внести значительную поправку в прежнюю характеристику его уже в отношении пространства. В середине XYIII в центральный район занпмает ббльшую площадь, чем сто лет назад. Теперь он захватил всю тогдашнюю громадную Московскую губернию, с небольшой долей Нижегородской губернии, с захватом к центру и Нижнего, и узкой полосы к востоку от нижней Оки, и с включением Тверской провинции тогдашней Новгородской губернии и Галицкой пров.Архангелогородскон губернии. На этом пространстве позднее размещались почти полностью губернии: Московская, Владимирская, Костромская, Ярославская, Тверская, Калужская, Тульская, Рязанская (кроме ее южного отрезка) и часть Нижегородской губернии По современному нам делению это будут обе наши промышленные области, Московская и Ивановская, опять-таки с куском Нижегородского края (конечно, в грубых чертах, не имея в виду точного совпадения границ). И это последнее соответствие не случайно. Уже в середине XVIII в центральный район начинал приобретать черты промышленного. Не одним историкам, а и совре“

Онеисно“

)Соло Вь»чогодска«>

5vWCY YW

гУстюг

!лУроп5о) оао<ий э-3 С7 bСоликамск

“ШТлссхльЬург

Р ПЕТЕР6УБГ

г/5Ь lyiato >VT f i. Hotifopo3

оПслов

bapes.

ioshjo’»

(воЛОчОИ ( А, у

УЛ-s/) QpY’ fUggе [ ОРостсо -Сергие» ВлгЗьв;.|р л.

Екатеринбург

„ну- нвгавод

Чебоксары > ;- оКаза»

;имбирск

boapct

OWjCMt pen Ч-Ьоц о /

у“9 огШгил “У00 У о

[ЛрсеЗпно / Морша

Л (Jb-fcT-

ПргоЬрзлЗкгаий э-Э о

OpnSb. J

ОГлудоооВуТиОЛ!

J-У//Лал w R0SKa <Вол ЬСК),

Саратов/

[СЗорок См1

ЬвягороЭ

фПС&енол

MAapnoB

Гаганрог

ОСУ.Сетоё

:ШРЕ

ИЛСЩГАЬ

СХЕМА РАЙОНОВ РОССИИ

/ г- середина XVIII s

Условные обозначения

- —Ь- - / речи цы.юсу дарственные

««мчшда » районов

Ц1 Северо-Запад га Востсчно-зсмлс- j РАЙОНЫ л,д дмьчгасий |

IV Западный via Промислеса - j скотоводческий

I Центрально-про- V Украинско земле IX Сибирьмышленный дсльческии

II Северный VIЦентрально-чел-X Уральский-гарногедс.и чес ай промышленныеменным наблюдателям он казался выделяющимся из соседних территорий; при переезде от Новгородских болот к Тверским местам, также и за Окою на востоке, и вскоре носле Дедилова на юге отмечают они не только смену природных условий, но и разницу в экономике. Только на севере эта граница менее уловима.

Этот обширный район был наиболее густо заселенным в тогдашней Р. Из

7.600.000 ревизских душ (в круглых цифрах), насчитанных в пределах Великороссии и Сибири в третью ревизию (1762—1764), свыше трети (около 2.750.000) проживало на территории центрального района. Здесь лее сосредоточивалось и много неревизского населения — чиновников и военных, духовенства и дворян. Тяготение столбового дворянства к «матушке-Москве»— факт хорошо известный. Стремление иметь свою «подмосковную» присуще чуть не всякому более или менее зажиточному помещику. А затем нужно помнить, что в центре Р. весьма рано стало развиваться поместное землевладение, которое уже давно поглотило здесь черные земли. Поэтому неудивительно, что процент помещичьих крепостных в составе ревизского населения в центре очень велик. Почти три четверти всего учтенного в третью ревизию населения (72®/в) принадлежало здесь дворянам. Поэтому в дальнейшей характеристике все время надо иметь в виду роль этого момента в жизни крестьянства.

Конечно, разместилось население в крае далеко не равномерно. Костромское и нижегородское Заволжье с его дремучими лесами и топкими громадными болотами, такого же характера местность между Владимиром, Рязанью, Касимовым и Муромом (знаменитые Муромские и Касимовские леса) и др. более мелкие им подобные пространства были заселены довольно слабо. Зато в других, более благоприятных местах густо расположились деревеньки, небольшие села и погосты. Довольно много (свыше семи десятков) стояло здесь городов, старых и старинных, частью совсем экономически не отличавшихся от окружающих их районов, но продолжавших по старине играть административную роль, частью бойких центров обмена и производства. Вровень с последними стояли и слободы и посады, вышедшие давно но экономическому значению из положения сельских пунктов или даже не бывшие ими и с самого начала, но по традиции продолжавшие оставаться на положении подчиненных селений.

Формально но старине главная масса населения занята была сельским хозяйством, но оно не только не определяло лица района, но и не удовлетворяло потребностей населения в пропитании. Редкие более плодородные пятна прокармливали жителей и давали кое-какие избытки хлеба для рынка. Громадная часть района жила привозным хлебом из разных мест. Со средней Волги, низовьев Камы, с Суры и с верховьев Оки шли в центр на судах по рекам и громадным]! обозами зимою серые «мужицкие» хлеба —рожь и овес; с Украины и юга Белгородской губернии доставляли пшеницу; из разных мест везли гречу и просо. II па обработке этого зерна для рынка в разных пунктах перевалов с одних путей на другие или у крупных центров потребления, в районе Нижнего и кругом Москвы и в др. местах вырастала технически по-прежнему слабо вооруженная, но экономически достаточно мощная промышленность — мукомольные, даже круничатые, мелышцы и крупорушки. С теми же рыночными целями, но для небольших местных рынков работали мелкие солодовни.

Плохо обеспечивал себя край мяе-ными продуктами. Не везде хватало лугов, не всюду можно было держатьдостаточно скота вокруг пашни, па соломе и отбросах зерна. II сведения 1760-х гг. дают низкие показатели по обеспеченности скотом, особенно помещичьих крестьян, имевших обычно скот в пределах продовольственных норм. Мало поэтому скотины давало на местные городские рынки окрестное крестьянство. II издалека, из Украины, из донских и астраханских степей, из Башкирии, пока она не истекла кровью в результате «усмирений», гнали по летам гурты волов, коров и овец па потребу населения, главным образом городского, в центре. Одни коломенские купцы гоняли «до 300 гуртов в год, считая по 100 — 120 скотин в гурте», то есть поставляли около 35.000 голов. И опять - таки на путях намечались пункты забоя скота для рынка, и вокруг забоя вырастали салотопни, иногда тут же и выделка сальных свеч, кожевенные заводы и прочие.

Все больше скудел центральный край рыбой; осетр становился редкостью в Москва-реке; не богаты были уловы осетровых и в 0;;е. II еще больше, чем сто лет назад, Поволжье, теперь уж преимущественно нижнее, от Саратова до Каспия,—слало сюда по зимам большие обозы с красной рыбой и черной икрою. Саратов стал одним из главнейших центров перевала волжской рыбы на внутренние рынки, а коломенские купцы (через Коломну лежал «рыбный» путь) играли крупную роль в этой рыботорговле. Другим районом, откуда шла хорошая красная рыба и икра, был в середине XVIII в Урал (ио-тогдашнему Яик). И от Яицкого городка на Самару и Симбирск, а дальше на Муром шли другие пути, по которым на рынки центра вливалась по зимам рыба.

Еще более, чем раньше, и в отношении соли центр зависел от окраин. Стало совсем невыгодно эксплоати-ровать многочисленные еще в XVII в.,

содержавшие мало соли колодези в разных пунктах центра, и они уже оставлены. С широким развитием солеварения на верхней Каме, и особенно со времени начала (1747) разработки самосадочной соли в неистощимом озере Эльтои (за Волгой, на ю.-в. от Камышина), все менее выгодными становились и более богатые соляные ключи Балахны и Соли Галицкой. В первой, из боязни «оскудения лесов», одним росчерком пера (указ 1754 г.) все варницы были закрыты: во второй тогда же ликвидированы две из трех возобновленных после пожара 1752 г. монастырские варницы.

Точно так же, под давлением конкуренции крупных доменных заводов, уже без правительствевных указов, замерла добыча железа в мелких сыродутных горнах и в тульско-калужских местах, где не мог ее убить своими указами Петр, и во всех пунктах между Окой и Волгой и ближайших к Волге районах на севере. Только кое-где в захолустьях продолжали еще крестьяпе-нромышлен-никн «выдувать из руды железо» в ручпых горнах; так, знаем это производство в с. Лопшово Г1ош( хонск. у. (куда «рудную землю» доставляли из Угличск. у.) и по Ушке, в тогдашних Кологривском и Унженском уездах.

Этот перечень показывает, что в центре рыночные условия определяют характер хозяйства (конечно, с учетом и природных данных). Еще ярче вскрывается это из рассмотрения других видов хозяйственной деятельности здесь. Зерновые культуры плохо кормят, они мало или совсем не выгодны при конкуренции более плодородных мест. По технические растения имеют значение в хозяйстве и крестьянина и помещика. Лен во владимирских и галицких местах, конопля в районе Калуги и Серпухова и др. дают хорошие доходы. Именно московские дворяне дали в 1767 г. показательный расчет доходности десятины при засеве ее рожью, ко“ воплей и льном: 13 р. дохода от первой очень мало в сравнении с 20—30 р. от конопли и 40 — 60 р. от льна. Южнее, дворяне Воротынска и Пере-мышля считали, что десятина луга дает всего 4 — 6 руб. дохода, при посеве ржи он поднимается до 15 р., конопля приносит от 20 до 35 руб., а лен от 42 до 72 рублей прибыли. Выше мы отмечали «плодовитые» сады у помещиков. Пропаганда их доходности шла именно из центра; здесь они —и более всего в пределах Великороссии—в ходу. Но не одни дворяне так оценивали плодоводство. Пожалуй, даже не им принадлежит здесь пальма первенства. Славился на всю Русь своей впшней Владимир. Промышленные сады знаем и в др. городах центра, были они и у крестьян. Выросло до промышленного значения и огородничество. Славились тогда луком и чосноком Боровск и Верея, развозившие их но городам центра и Украины; Дмитров, кроме лука и чеснока, выращивал для продажи капусту, огурцы, отчасти мяту; Муром специализировался на огуречных семенах и так далее Все эти культуры сами по себе гораздо более трудоемки, чем посевы зерновых хлебов. Но сверх того с ними связываются и др. операции. Садоводство и огородничество обычно сопровождаются торговлей в развоз, блого продукция большей частью не скоропортящаяся. В районах больших посевов льна и конопли у крестьян обычно вырастали трепальни промышленного характера; шире, с расчетом на рынок, развивалось пряденье и ткачество.

С другой стороны, в центральном районе нередко встречаем ломки камня для доставки в город, жженье извести, иногда заготовку кирпича, часто рубку дров для рынка, заготовку строевого леса и так далее Широко развит был

Разнохарактерный отход на работы, главным образом в города, особенно в Москву и Петербург. Наконец, очень распространенным занятием является извоз, особенно в многолюдных семьях, а в селениях но трактам — содеряга-ние постоялых дворов.

Эти два последние промысла целиком связаны с громадным — по тогдашним масштабам—торговым движением в центральном районе. К одной Москве сходилось или от нее расходилось по крайней мере полтора десятка торговых дорог: старая дорога на север к Белому морю через Ростов — Ярославль — Вологду, Владимирская дорога к Нижнему, а далее в Казань и Сибирь, дорога на Муром к Средней Волге и далее на Яик, Коломенская дорога, шедшая далее на Саратов и Астрахань; через Серпухов—Тулу и Боровск —Калугу столица связывалась с Украиной, через Можайск и Смоленск с западной границей; путь Клин — Тверь —Новгород вел к Петербургу, и так далее А кроме Москвы каждый крупный торговый центр, в роде Ярославля, Нижнего, Тулы, Калуги и прочие, являлся сам узлом дорог, шедших в различных направлениях и в конце-концов оплетавших центральный район частой сетью фунтовых путей. В помощь им летом служили реки, и прежде всего Волга и Ока, а кроме того и более мелкне речки, по которым хотя бы сплавом шли суда и плоты.