> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Русский земледельческий юг

Русский земледельческий юг

Русский земледельческий юг, раздробленный административно между Белгородской и Воронежской губернии, был тем районом, энергичное заселение которого как раз проводилось 100 лет назад. Теперь здесь числилось около 1 млн. душ ревизского населения. Нельзя сказать, чтобы колонизация была закончена и в середине XVIII века. Еще не мало было здесь свободных стеной, еще в очень и очень многих местах жители позволяли себе роскошь переложной системы, поднимая целину или давно запущенную пашню, главным образом, под пшеницу. Еще продолжался сюда наплыв и вольных беглецов и невольных переселенцев нз Руси и Украины, так что во многих местах, поюжнее, рядом лежали села и слободы,здесь в большинстве крупные по населению, разных национальностей. Главный колонизатор края — помещик — нес с собою крепостное право. Но не мог он поглотить старых военных поселенцев, теперь уже давно ненужных в качестве военной силы по охране далеко отодвинувшейся границы и только старым именем (пахотные солдаты, служилые казакп и прочие) да особым видом отбывания военной повинности напоминавших о своем боевом прошлом. Их ряды государственного крестьянства пополнены еще — с обложением подушной — однодворцами, все еще не могшими забыть о своем «дворянском» происхождении и многократно поднимавшими вопрос о своих попранных правах. Почти ровно пополам делилось здесь население на крепостных и «вольных» разных категории, Такочень пестрым получился здесь и социальный состав населения. И борьба между классами и группами протекала здесь—в обстановке еще растущего, еще не вполне обжитого края — особенно резко, откровенногрубо. Процессы расслоения с ростом торговых оборотов, с внедрением промышленности шли здесь опять-таки болео открыто. Но во всяком случае этот край не был теперь уже каким-то придатком к Великороссии; это была ее вторая, хотя и не столь цельная национально, часть.

Всюду здесь земледельческое хозяйство—на первом плане. По из зерновых культур овес почти повсюду, а па юге иногда и рожь, уступали первое место пшенице — наиболее рыночному хлебу, который, при цене нередко в два раза выше ржи, легче мог добраться до потребителя и более удаленных районов. Из технических растений бесспорно царствует конопля, и в некоторых районах (Орловском и Брянском) ее выбрасывают на рынок в больших количествах. Рядом с земледелием — скотоводство, и не только для себя (на еду и для работы), но и на продажу. Удобрение здесь, можно сказать, еще нигде не применяется: земля родит и так. Но запасы соломы, достаточные луга позволяли держать больше скота, и избытки его продавали наезжавшим скупщикам. Разводили не только рогатый скот, но и овец в местах с большими пастбищами (на юге Воронежского края); отсюда предложение шерсти, овчин, сала.

Лесом край в большей части обеспечен был тогда достаточно хорошо, на западе (брянские места) даже с большими запасами, но кое-где, особенно на юге, испытывали нужду в строевых материалах (при тогдашних к ним требованиях: не меньше

4—6 вершков у отруба) и потому бок-о-бок с украинцами стали ие-репицать их манеру постройки —

плетневые, обмазанпые глвною хатки.

Местная рыба большого значения не имеет, и край снабжается в этом отношении с Дона и с Волги. Нет здесь и местной соли. Чтобы избавиться от необходимости чумаковать за ней по степи в Крым, усиленно развивают варницы в Бахмуте и на Торе и доставляют самосадку с Эльтона.

Мы видим, таким образом, что даже земледелие и скотоводство поставлены в крае в расчете на сбыт, что снабжение рыбой, в некоторых местах лесом, не говоря уже о соли, проводится при посредстве рынка. Тем более с ним связана обрабатывающая промышленность. Конечно, и здесь, как и в других местах, крестьянин старался обеспечить свои скромные потребности внутри хозяйства производством семьи. Но часто домашняя промышленность выступала и па рыпок, и не только с излишками. В благоприятной обстановке производство развертывалось прямо в расчете на сбыт: например, обработка дерева. В лесистых и связанных с речными путями, ведущими на Дон, районах Воронежского края строились лодки, готовились разные щепные изделия для донских казаков. На Украину были рассчитаны деревообделочные промыслы лесных районов но Десне, откуда сплавляли вниз и самый лес. Колесники, тележники и прочие тоже работали для рынка. Так асе обстояло дело с кожей, выделка которой и изготовление изделий сосредоточены в отдельных местах(наир., известен своими кожевниками и че-ботарямп Волхов). Конечно, на рынок работали мелкие, с примитивным оборудованием передвижные селитроварные заводы, бороздившие здесь по летам степные пространства, и так далее

Но со времен Петра и особенно в середине XVIII в крае выросла и мануфактурная промышленность, использующая местное сырье. Таковацелая группа суконных фабрик (пять предприятий) Воронежа и его района, отдельные суконные мануфактуры на других путях подвоза шерстп к центру —в Орле, Са.тгов-ском, Путивльском, Белгородском, Брянском, Карачевском уездах; канатные заводы Орла, от которого ежегодно по веснам отправлялись вниз по Оке большие караваны с хлебом, и Брянска—пункта разных отправок на Украину; полотняные мануфактуры в с. Ревнах Трубчевского у. (перенесенная с Украины) и в Волховском у., красочная фабрика в Севске, крупные стеклянные заводы Мальцова в Трубчевском у., бумажная мельница в Брянском у. и нек. др. Особо нужно отметить мощную группу железных заводов в Брянском у. (четыре), такую же группу в районе Липецка и еще четыре доменных завода, разбросанных в Елецком, Трубчевском и Белевском уездах. Кроме того, знаем мелкие доменки в Воронежском и Елецком уу. На базе своего железа создавалась и металлообработка, исключительно в форме мелких предприятий, которыми известен Елец.

В связи с этим попятно и довольно оживленное торговое движение. Мы уже попутно видели основные направления вывоза из края по Десне на Украину (деревянные и металлические изделия местные и разные товары из центра), но Оке в центр (хлеб, пенька) и по основным грунтовым дорогам к центру же скот, по системе Дона в казачьи станицы (хлеб, деревянные и железные изделия, холст и разные товары центра). Соответственно им определялись и более крупные торговые центры — Брянск, Орел, Воронеж. А затем идет ряд меньших по значению и связанных с этими же выводными путями илис внутренним оборотом —Болхов, Мценск, Елец, Лебедянь. При чем во рнутреннем обороте очень большую

Роль играют весьма многочисленные ярмарки, некоторые пз которых (Курская—Коренная, Лебедянская и нек. др.) имели не только районное значение.

Так южно-русский земледельческий район рисуется в общем, как живой и развивающийся, богато наделенный природой и еще не до конца использованный край.

Восточная часть черноземно-земледельческой полосы состояла из Тамбовской и Шацкой провинций Воронежской губернии, Алатырской и Арзамасской провинций Нижегородок, губ., и всей тогдашней Казапской губернии, кроме самой восточной Пермской пров. На этом громадном пространстве проживало, по данным третьей ревизии, около 1.900.000 душ. Крепостное право здесь было слабее, чем в западной части — едва ли более 40% населения находилось здесь в обладании помещиков, причем в большей мере крепостные скучены к западу от Волги. Свободное население также состояло здесь из различных групп—того же военного происхождения, как и на юге: пахотные солдаты, однодворцы, рейтары и прочие; но, кроме того, тут проживали черносошные крестьяне (особенно в Вятской пров.) и «ясашные инородцы». Довольно заметную группу составляли здесь казенные крестьяне с особыми натуральными, часто очень тяжелыми повинностями: это приписные к корабельным лесам, обязанные проводить для государственных надобностей лесозаготовки, и приписные к заводам, не только казенным, но и частным, для которых должны были по букве закона отрабатывать на рубке и возке дров, копаиии и доставке руды и проч. только свои подушные, по фактически, частью по дальности заводов от их деревень (до 600 верст; а время передвижения крестьянам ие оплачивалось), еще больше вследствие злоупотребленийзаводских управителей, тратили на этот принудительный и очень плохо оплачиваемый (по «плакатным» ценам еще петровских времен) труд по полгода и более. Кроме того, в этом крае большую роль, чем на юге, играли монастыри, продолжавшие, хотя и на ограниченном праве, владеть крестьянами (в Казапской губернии они составляли около 10% ревизского населения). Таким образом, паселение восточной земледельческой полосы было более пестрым по составу, чем на юге. Еще резче отличалось око по национальности. Кроме русских, которые в некоторых уездах были в явном меньшинстве, и немногих сравнительно украинских поселений на самом юге, здесь сосредоточено, можно сказать, все мордовское паселение (и мокша и эрзя), в районе к западу и югу от Волги; здесь живет и черемиса в пределах Нижегородской и Казанской губернии, здесь же па старых местах оставались чуваши, в Казанском крае проживали татары, в лесах Вятского края—уд-мурты (вотяки) и нек. др. При этом надобно иметь в виду, что именно на мордву, чувашей и татар пали со времени Петра изнурительные повинности по рубке и возке корабельных материалов; что, с другой стороны, как раз при Елизавете проходил новый лрипадов «религиозной ревности» поскорее «просветить истинным светом» «заблуждающихся», и то одним указом (1743) предписывалось сломать все «мосюлманские» мечети под предлогом, что их существование слишком соблазнительно для новокрощенных, то рассылались проповедпики всякими мерами крестить мордву и так далее Крещенье для худших элементов населения было способом избавиться от рекрутчины, избежать угрожающего за преступление наказания, получить дары, из-за которых некоторые ухитрялась креститься по несколько раз, захватить лучшие цуски пашни цугодин у своих пекрещешшх собратий, и так далее

При всех этих данных естественно, что в крае было не мало специфических местпых поводов дли недовольства, шли частые, чтобы не сказать поетоянпые, распри и столкновения между отдельными группами населения, вспыхивали по временам волнения, направленные против зем-левладельцев-помещиков, монастырей (наир., в 1757 г. в Шацк. у.), и много горючего материала тлело, не пробиваясь пока на поверхность.

Были известные особенности в этом крае и по части экономики. В области земледелия — это район гл. обр. «серых» хлебов: ржи и овса. Затем здесь же, и почти исключительно здесь, знаем засевы полбы. Технические культуры в большей части края сеялись почти только в пределах собственного потребления. Мепьшее по сравнению с югом значение имеет здесь и скотоводство, кроме прилегающих к Воронежским местам райопов Тамбовской пров. Лесом население было обеспечено здесь не в меньшей мере, чем на юге, и более равномерно повсюду; во многих местах здесь сохранились корабельные дубовые леса, оберегаемые для казны, и красные строевые леса, в которых проводились заготовки строительных материалов и для более бедного лесом Нижнего Поволожья. В местах, откуда шли отправки хлеба или других товаров, строились для них баржи. В ряде мест охота на зверя имела здесь серьезное экономическое значение, а бортничество и кое-где пчеловодство давали продукты на общегосударственный рынок. При наличии ряда крупных, еще не до конца истощенных рек, рыболовство в прибрежных селепиях носило промысловый характер, но все же и сюда, особенно в обделенные рыболовными угодьями места, доставляли разную рыбу, а лучшие сорта ее —чуть по повсюду, только уже не с одной Волги, а и с Урала (по тогдашнему Япка). Солью снабжают край Эльтон по Волге и Соликамские варницы по Каме.

Занятое на пашне, у реки и в лесу сельское население в общем меньше времени могло уделять мелкой промышленности, работающей па рынок. Довольно слабо развита она и в городах. Стоит внимания, пожалуй, только выделка кож в Казани, Чебоксарах, Елабуге и еще в некоторых городах. Но промышленность мануфактурного вида и здесь представлена довольно хорошо.

Прежде всего необходимо указать на железную и медную промышленность. Крупные «вододействующие» доменные и молотовые заводы сгруппировались в двух местах: на ряде речек бассейна средней Мокши в пределах Кадомского, Темннковского, Писарского и Краспослободского уездов было 7 заводов и на верхней Вятке 3 завода, из нпх семь построены в последние годы (с 1754-го). Рассчитаны они на удовлетворение потребностей ближайших, но более или менее обширных районов и потому дают не только полуфабрикаты в виде полосного и сортового железа, но и разнообразные готовые изделия, вплоть до «чашек для употребления иноверческих народов». Естественно, что бороться с крупными предприятиями, дающими десятки тысяч пудов продукции в год, оказалось не под силу мелким ручным доменкам, которые еще существовали в разных местах к востоку от Оки в первой четверти XVIII в и все исчезли к 1760-м годам. Между двумя «железными» пятнами, в районе нижнего точения Вятки и вдоль Камы от Ижа и до Мёши, разместилось 9 медеплавильных заводов, в протпвуположпость железным дававших только медь, а не изделия. Кроме металлургии, в крае принимались за обработку шерсти, двигавшейся по торговым путям с востока и юга к центру (суконные фабрики в Казани, под Тамбовом, в Сапожке и Шацком у.), за использование местного сырья — пеньки (парусные мануфактуры в Керенске и Шацком у. и канатные заводы у пристаней в с. Морше — будущем Моршан-ске—и у Вышецкои пристани на притоке Цны). Развивалось с 1750 года и стекольное производство, представленное четырьмя заводами в Тамбовском, Шацком, Цивильском и Казанском уездах. Было две писчебумажных мельницы, в Симбирском у. и в Вятке. Очень любопытным начинанием была крановая плантация при г. Троицком Остроге, при которой имелось и промышленное заведение, изготовлявшее краску.

По карте видно, что шире раскинулись и разнообразнее представлены промышленные предприятия в рай-, оне к западу от Волги; на востоке все связано с основными артериями, Камой и Вяткой, а на какую-нибудь сотню верст в сторону начиналась глушь с очень примитивной, подчас едва не первобытной экономикой. Это особенно касается области, заселенной уд-муртами. Попадаются и на западе такие «захолустья», где мордва и чуваши сумели в большой нетронутости донести свой быт до XIX века. Медленно делали свое дело административные вторжения, ограничивавшиеся сборами податей в казну, поборами в карманы чиновников, вы-требованием повинностей и формальным крещением, при котором старые боги не только не умирали, но даже не прикрывались христианской оболочкой, а жили рядом с Христом и популярным Николой.

Такая «отсталость» отдельных мест — очевидный свидетель того, что и торговое движение сравнительно мало прорезывало край и очень неравномерно втягивало в оборот местное население. Действительно, основными путями, по которым из края и через крайнаправлялись товарные потоки, были реки —Волга, Кама, Вятка, для отправки местных продуктов, в центр и к далеким портам — еще Сура, Мокша, Дна, на юг, на Дон—Хопер. Грунтовые дороги были развиты еще слабо; важнейшие из них связывали с окраинами Москву (о них упоминалось вынге). Для торговой жизни края, точнее его купечества и торгующей части крестьянства, характерны энергичное участие в связях с центром Дона (главным образом, Тамбов и некоторые другие центры южной полосы) и Лика (Симбирск, Сызрань, отчасти Казань) и весьма крупная роль — особенно мусульманского купечества Казани и некоторых второстепенных пунктов—в торговом обороте с башкирами и Средней Азией (через Ореи-бург). Внутренний обмен обслуживался разъезжими торговцами и скупщиками и сельскими ярмарками. Крупнейшая в государстве ярмарка — Макарьевскал, хотя территориально и принадлежала к этому краю, была не местным, а общегосударственным торжищем, и местным товарам принадлежала на ней лишь совсем ничтожная роль.

Таким образом и с точки зрения экономической восточная часть черноземно-земледельческой полосы представляет картину большей пестроты, более резких контрастов, чем на юге.

В пределах европейской части государства нам остается познакомиться с самой южной мастью. На громадном пространство от Заднепровья до Лика в долготном направлении и шириною от полутораста-двухсот верст на западе, до тысячи, примерно, верст в Заволжьи и верст на 600 ио Лику простираются здесь почти девственные степи, прерываемые в низовьях Волги песчаными полупустынями. В них свободно расположилось довольно редкое (не подсчитанное в ревизию) и очень разнородное население: выходцы с Балкан на западе и

—на востоке — прикочевавшие в начале XVIIв.из Монголии калмыки,теперь, после знаменитого современника Петра хана Аюки, все крепче забираемые в русские руки, а рядом с первыми— украинские казаки, выходцы с Украины—слободские казаки, соседями калмыков—донские казаки и их ветви— волжские (с центром в Дубовке) и яиц-кпе казаки. Вечно цередвигакщиеся юрты калмыков, мирные на севере станицы донских казаков, исключительно военные городки яицких их собратий и полувоенные, постоянно готовые к отпору поселения «гусар», слободских казаков и такого же характера южные станицы донцов — таковы типы поселений. Первобытный край и примитивное хозяйство. На всем пространстве степей, у всех народностей и групп скотоводство — одно из осповных занятий. На западе, до земли донских казаков, его сопровождает земледелие, но какое! Дело не в примитивных приемах обработки богатейшего степного чернозема кусками, где кому взглянется, айв количестве его. Даже в Слободскую Украину ввозят хлеб с земледельческого юга. На Дону еще живет старый запрет заниматься хлебопашеством. Калмыки совсем не знают пашни; не хотят ее знать и казаки на Явке. Нся эта восточная часть пользуется привозным хлебом нз ближайших районов. Оттуда же идут разные изделья — утварь и орудия, материалы для обуви и одежды и так далее Если и прядут и ткут казачки на Лике и Дону, то прежде всего для своей семьи, на Япко гл. обр. верблюжью шерсть, на Дону — овечью, и готовят домотканное сукно, становящееся понемногу и объектом торговли. В Слободской Украине ткут и холст, но—характерная черточка— этим заняты мужчины, и притом работают они гл. обр. по найму, а не каждый для своей семьи; но и здесь холста не хватает, покупают привозный «из России». В обмен за все подвозимое, обмен большей частью без посредства денег, натуральный, отдают скот, шерсть, шкуры степных зверей (в числе которых видную роль объектов охоты играют дикие лошади и сайгаки), рыбу. Ее ловят особенно в крупных реках: Днепр, Доп, Яик — главные угодья вольного рыболовства, которое на Яяке проводится артельно, всем казачеством. Но Волга изъята из пользования вольницы почти целиком. Здесь—капиталистическое рыболовство, использующее силы наемных рабочих, почти исключительно пришлых. И отбиранье рыбных промыслов у калмыков — одна из серьезнейших ран, которую русская власть нанесла калмыцкому народу. Для засолки рыбы впрок используются местные соляные озера; бесплатное пользование ими — одна из немногих уже старых привилегий донцов и липких казаков. Западные поселенья получают соль с Тора и Бахмута, где развернуто солеварение. Волжские промышленники за плату нагребают бузун в астраханских озерах или покупают самосадку с Эльтона.

Выварка соли на Торе и в Бах-муте и добыча ее на Эльтоне (с 1747 г.) развертываются интенсивно. В пач. 1760-х г.г. эти пункты дают свыше трех четвертей всей рыночной соли, добываемой в европейской части государства (Тор и Бахмут более

1.700.000 пуд., Эльтон около 5 млн. пуд.). И на летний период разработок в пустынные места соледобычи гл. обр. из соседней земледельческой полосы при г екает бедняцкая масса, ищущая заработка.

Но и при таком примитивном хозяйстве в крае нет первоначального равенства. Начальствующие у балканских поселенцев, старшина в казацких обществах получают львиные доли народиого дохода; на Дону атаманы и прочие полулегально, пользуясь поездками «на Русь», закупают и селятпо хуторам крепостных. У калмыков ханы, нойоны (родовые владыки) и ламы (духовенство) держат в порабощении массу населения.

По более крупным рекам и частью по грунтовым дорогам (в Слободскую Украину, на Янк) наезжают с севера купцы с разными товарами и еще более за местными продуктами. Па местах еще не прошел процесс накопления свободных средств, не выделились свои купцы, а приезжим в большинстве районов (наир., на Дону) запрещено оседать на постоянное жительство. Поэтому и па местных ярмарках и на посещаемых жителями этой полосы ярмарках земледельческого края орудуют наезжие торговцы. Но Волга и здесь, хотя бы в северной части, исключение. По ней не только идет довольно оживленный, как мы уже знаем, обмен с прикаспийскими странами, це только импортируется налаживающий рыболовство капитал. Она притягивает и постоянных насельников. О ее верховьев и с Оки, утесняемые малоземельем, стремятся вырваться па волжские и заволжские просторы и помещики, вывозящие за собой крестьян, и сами крестьяне, бегущие от неволи. Идут к Волге и за нее русские и из черноземной полосы; селятся и украинцы, из которых рекрутируются обязательные «соляные возчики» для доставки соли с Эльтона вкамыпнш-ские и саратовские«магазейны». Двигается по лесной полосе дальше на юг мордва, кое-где оседают и чуваши из пензенских и более северных мест. Появляются южнее закамской линии помещичьи селения; один из таких пионеров, неутомимый и отважный новатор в хозяйстве —Рычков— создает даже в верховьях Сока две маленьких медеплавилыш. Южнее, у Иргнза, тайком ютятся тысячи свободных колонистов-беглецов. Но дальше не идут по степи: опасно; тут еще простираются кочевья калмыков, не упускающих случая захватить доходный русский нолон, который продается в Среднюю Азию. По Волге редкая цеиочка сел и деревень, почти исключительно но правому, нагорному берегу, доходит до Камышина. Южнее — несколько селений волжских казаков. Но уже кругом Царицына ни одной деревни. У истоков Ахтубы с 1757 г. создается казенный «шелковый завод» (шелководческое хозяйство), для которого частью привлекают всяких «безродных», частью насильно селят крестьян, разбегающихся от тяжелых условий жизни. А дальше, до самой Астрахани, ни одного постоянного населенного пункта, кроме Черного Яра и Енота-евска — крепостей, как и Царицын и Красный Яр. В самой дельте, южнее Астрахани, несколько селений земледельцев и садоводов татар и несколько поселков русских рыбаков у старинных учугов (перегородок на протоках для ловли рыбы). II все же, опираясь на приходящее к Волю население и рассчитывая на него как на потребителя, иредирнимчивые купцы пробуют на местных выходах руды ставить небольшие железные заводы у Малыковки (ныне Вольск), в Камышинском районе (вероятно, околос. Рудни), казна —на речке Толы-чеевой (на хоперских рудах). Но все эти попытки, как и затеи Рычкова, не привели к прочным результатам.

Настоящими городами — в смысле экономических центров — были только Саратов, пункт перегрузки соли и переотправки рыбы иа широкий рынок и больщого торга с калмыками, и оживленная торговлей и даже промышленностью (шелкоткацкие мануфактуры и кустарное домашнее тки-чество, выделка сафьяна и кожи) Астрахань. Но эти ласточки нового, и даже постоянные сельские пункты севернее Камышина, и даже капиталистами налаживаемое рыболовство не делали еще края прочно освоенным,

о правильной экснлоатациой его больших богатств.

Другим районом очень примитивных хозяйственных отношении была в середине XVIII в Сибирь (ср. Сибирь). По бе жизнь построена иначе, чем иа европейском юге и юго-востоке. Основную массу населения давали старинные здесь племена. К сожалению, мы не имеем для них никаких цифровых показателей. Их жнзпь сравнительно мало изменилась за столетне. Хозяйство, как и раньше, строилось по линии самоудовлетворения и в соответствии с природными условиями. Рыболовство, охота, скотоводство кое у кого, в более южных широтах— первобытное земледелие, чаще — комбинации разных отраслей, таковы основные занятия сибирских племен, конечно, с переработкой всей добычи для обслуживания семьи питаньем, одеждой, жильем и прочие По занесенные русскими купцами привычки к водке, к табаку создавали постоянные бреши в обеспечении собственных потребностей, а то вели и к развалу в хозяйстве, так как за эти дурманы, также за лоскуты материи, какие-нибудь побрякушки и прочие остяк или якут отдавал часто ловким обиралам-купцам не излишки, а существенно необходимое в ведении хозяйства или в самообслуживании. Платежи в казну, поборы администрации, у крещеных —сборы на церковь довершали работу купца, и обеднение, даже нищета, на ряду с эпидемиями и войнами между отдельными племенами или родами, вели, по общему мнению наблюдателей, к убыли туземной части населения.

Эта убыль едва ли покрывалась притоком новых жителей. Колонизация Сибири шла почти только самотеком, без содействия власти, которая, с своей стороны, слала сюда невольных насельников в лице преступного элемента и легализовала, как мыуже знаем, ссылку помещиками неугодных или ненужных им крепостных. Рост русского населения в Сибири шел непрерывно, но все же общий итог в начале 1760-х гг. оказывается совсем невысоким. По данным третьей ревизии в Зан. Сибири, или, по тогдашнему делению, в Тобольской провинции и значительной части Псетской провинции Оренбургской губернии было около 200.000 душ; на колоссальных пространствах Восточной Сибири, от Енисея до Великого океана и от китайской границы до Ледовитого океана, жило, примерно, 160.000 душ. При чем в Зап. Сибири русское население сосредоточено гл. обр. на юге (южнее 60-й параллели); иа востоке оно, в сущности, вытягивалось тонкой ниткой редких селении по торговому тракту, да спускалось, еще более редкими населенными пунктами, по основным рекам к северу. Даже юг от тракта, с более мягким климатом, с богатой часто почвой, пугал поселенца и тайгой и плохой обороной границы от возможных набегов. M, например, в Красноярском у., в котором тогда заключалась и поздиейшая житница Сибири— Минусинский край, на пространствах, равных хорошему европейскому государству, в годы третьей ревизии не насчитали и 3.000 человек муж. пола. Правда, к ревизским данным по Снбнрп нужно относиться с особой осторожностью: там, в необъятных пространствах, в глухой тайге или среди мало доступных гор так легко было укрыться от учета, от платежа податей и нр. Недаром же еще в XIX в путешественникам плп же ученым исследователям случалось открывать целые группы селений, не знавших над собой государственной власти. Пусть, поэтому, мы удвоим, даже утроим цифру красноярских ревизских душ, все равно эго будет ничтожная величина в соотношении с площадью.

Сибирский крестьянин не знал крепостного права; при громадности территории уездов не мог он быть черезмерно «опекаем» и администрацией. II потому более свободно, чем в Р., строил свое хозяйство. Но обстановка была такова, что ему нужно было рассчитывать почти исключительно на самого себя и в качестве производителя и в качестве потребителя. Многие тысячи верст пути ложились таким накладным расходом на товары, что не было смысла везти из Сибири или в Сибирь дешевые и особенно тяжелые продукты и изделия. Только более дорогие товары, как вывозимые из Сибири ценные меха, благородные металлы (впрочем, в ту пору одно серебро), выдерживали такую перевозку. И вот выходило, что даже в Зап. Сибири не было смысла широко развертывать земледелие. Точно так же не доставишь оттуда и продуктов скотоводства, рыбы и прочие Неудивительно, что Сибирь поражала тогдашних наблюдателей изумительно низкими ценами на все местпые продукты. По за то цены на разные изделия, которых не изготовишь дома, стояли высокие. Вот это и являлось стимулом к созданию в Сибири промышленности, имевшей в виду обслуживать местное население. Естественно, что такая промышленность возникала в районах более заселенных, так как только в них можно было рассчитывать найти рабочие руки и быстрее и с меньшими накладными расходами сбыть продукцию. Здесь мы находим три больших винокуренных завода, три стеклянных, две писчебумажных фабрики, две или три шляпных мастерских. Все они сосредоточены в районе Тобольска, Тары, Ишима, Верхотурья, Ялуторовска, Туринска, то есть в юго-западном углу Сибири. Если мы не встречаем здесь жолезных заводов, то, очевидно, потому, что эта часть Сибири с удобством снабжалась железом с Урала. А дальше на восток, в Красноярском уезде, знаем частный купеческий железный завод да в районе Енисейска мелкие ручные домницы. Па далекий восток дорого было доставлять даже сукно, и неподалеку от Иркутска еще с 1730-х гг. работала суконная фабрика. Мода на шелковые ткани, шедшие из Китая, хорошая транспортабельность основного сырья —шелка, который можно было получить тоже из Китая, дали основания для постройка в Иркутске и шелкоткацкой мануфактуры (в 1747 г.). Верстах в 200 от Иркутска был и свой местный небольшой (с продукцией около

1.000 пуд. главным образом готовых изделий) железный завод, впрочем остановившийся в 1758 г. за смертью владельца. Кроме того, для всего государства имели значение казенные серебряные и медные заводы на Алтае (производство начато Демидовым) и серебряные и свинцовые в Нерчинских горах. В качестве рабочей силы в последних применялись сослапныо преступники, на Алтае —переведенцы с уральских заводов; для черных работ там и тут употребляли приписных крестьян.

В отношении торговли надо иметь в виду,что через Сибирь велся обмен с Китаем (в Кяхте), в котором видную роль играли иркутские купцы. Для внутреннего оборота в Сибири крупнейшее значение имела Ирбит-ская ярмарка, где сибирские торговцы запасались русскими и частью евро-иейскимп товарами и потом развозили их по более мелким ярмаркам и торговали ими в гостиных дворах болео бойких городов. К числу последних, кроме Иркутска, надо отнести Тобольск, Енисейск, Томск, и пек. др.

На самом стыке Европы и Азии, но среднему и южному Уралу, расположен грандиозный даже по тогдашним мировым масштабам промышленный округ. Он занимал восновном Пермскую провинцию Казанской губернии и Уфимскую и Оренбургскую провинции Оренб. губ. Если соединить крайние промышленные точки Урала, то получим неправильную, несколько вытянутую с севера на юг фигуру, длина которой от Петропавловского до Преображенского завода около 600 верст, ширина от Кяменского до Ижевского — около 500. Так в 1750-х гг. определились те географические грани, за которые промышленный Урал не вышел и в XIX воке. На этой площади третья ревизия насчитала несколько более 200 000 ревизских душ. По на этом же пространстве, по речкам, используемым в качестве двигательной силы, и в связи с более крупными водными путями, необходимыми для отправки продукции, разместилось около сотни крупных «вододействуемых» домснпых, молотовых и медеплавильных завозов. При чем здесь были самые мощные предприятия: только на Урале встречаем заводы с выплавкой 200.000, даже

300.000 пуд. чугуна в год. Естественно, что оип стали определяющим фактом в лица края. В связи.с их потребностями возникали новые, большей частью прямо подсобные промышленные заведения: кирпичные заводы, пильные мельницы, дававшие лес и самим заводам и па судостроение для отпуска их изделий. Для нужд производства необходимо было гнать смолу, готовить деготь. В связи с большими отправками каравапов, нуждавшихся в снастях и парусах, купец Дубровин поставил в 1760 г. в Екатеринбурге производство парусины и канатов. Необходимая для мехов кожа такжо постепенно начала выделываться иа месте, а по связи с этим возникали и салотопни и мастерские по изготовлению свеч тем более, что в свечах нуждалось горное дело. Так как обеспечение рабочего люда ио крайней мере самымнеобходимым продовольствием администрации заводов брали на себя, то около заводов появлялись «мутные» мельницы, крупорушки. Наконец, рабочие завода, очень плохо оплачиваемые на производстве, старались в пополнение бюджета использовать свои технические навыки вне предприятия, и на домах у них возникали разные мастерские по обработке железа, меди, дерева. Некоторые призаводские селения поражали ученых путешественников 1760-х гг. своей промышленной деятельностью.

Заводы были не только производителями, но и потребителями. Кромо того, что нужно самому заводу для производственных процессов, здесь надобно учесть его рабочее население и их, семьи. Собственное хозяйство рабочих было очень мало, и многое приходилось им брать со стороны. Да кромо постоянных «мастеровых» здесь необходимо иметь в виду приходивших па отработки приписных крестьян, которые из дому, за 300 — 400, а то и все 600 верст, из Вятской и Казанской провинции, не могли привезти, тем более принести (многие приходили для «пеших» работ) даже продовольствия на период работ. А приходили на заводы подработать и по вольному найму; собирались у пристаней партии судовых рабочих. Сверх того, в пределах этого же промышленного округа, в районе Соликамска, были крупные соляные варницы, также с немалым числом постоя ных рабочих, с дровосеками и возчиками леса, с судостроением и отправкой до полутора миллионов пудов соли. Отсюда понятно, какое мощное рлияние и на другио отрасли хозяйства оказывали горпое и соляное дело и металлургия на Урале: и земледелие, и скотоводство, и тем более разработка лесов— все велось с учетом нужд промышленности. Это особенно ярко видно на примерах помещичьих хо-

22зв_ш

зяйств владельцев заводов. Они переселяли сюда крестьян или всякими правдами и неправдами кабалили местных жителей и ставили их трудами запашку па продовольствие заводов, коневодство для нужд производства, а для лошадей приходилось запасать много сена, и так далее и так далее Словом, надо всем господствовали здесь интересы заводов и варниц. И все же потребности их не полностью обеспечивались в пределах края. Многое, особенно на удовлетворение населения, приходилось подвозить из Р. Урал щедро окупал эти поставки. Он давал стране почти полностью все получаемое в государстве золото (в начале 1760-х гг. немного более полутора иуда; Воиц-кий рудник в Олонецком крае давал всего около 21/я фунтов в год), свыше 710 всей выплавляемой меди и не менее7/ю приготовляемого железа, причем почти все шедшее в экспорт железо поставлял Урал; Соликамские варницы выбрасывала на рынок около 7, всей добываемой в государстве соли. Таков удельный вес уральской горной промышленности.

Но в отношении размеров ее Урал был близок к предельным для XYIII в и начала XIX в размерам. И здесь, как в промышленном центральном районе, сказывалось гибельное воздействие крепостной системы. Уральская промышленность, казенная и частная, обеспечивалась гл. обр. принудительным трудом крепостных людей и нриннсных крестьян. Да и «вольные», по крайней мере постоянные рабочие легко попадали в положение не лучшее, чем официальное крепостничество. Мы знаем, с какой охотой в этот период роста Урала его промышленники принимали всяких приходящих к ним людей, брали па работу, а потом, так как это были часто бездомные скитальцы, беглые крепостные, спасавшиеся от утеснений старобрядцы, укрывавшиеся преступники, опутывали их выдачами вперед харчей и денег, укрывали беспаспортных от взоров власти и зато распоряжались ими как собственными людьми. Естественно, что для таких «вольных» работников уровень зарплаты катастрофически быстро скатывался к давно отсталому от жизни уровню «плакатных» цен, установленных еще при Петре и обязательных для невольных рабочих. Для приписных крестьян их работа на заводах была прямым разорением, вынуждая их запускать собственное хозяйство. Естественно, что производительность труда была низкая что дисциплина поддерживалась толе ко палкой и кнутом. И в начал 1760-х гг. выведенные из терпены приписные крестьяне многих заводов отказались работать. Почва для пугачевского движения была хорошо подготовлена здесь уже в середине века.

Сделапный нами обзор районов лишний раз подчеркпул, как велики были сдвиги в стране на протяжении столетия, особенно за последние 15 — 20 лет. Но он же показал и теневую сторону этого движения, тяжелое положение массы населения и начавшую ощущаться гибельность для страны крепостничества.

9. В соответствии с значительным движением в области хозяйства стояли и дальнейшие шаги в области духовной культуры. Но как в сфере экономики крепостнический строг приводил к крайне неравномерному распределению участия в производстве и доли в потреблении произведенных благ, так и в отношении литературы, искусства, науки те же крепостнические отношения создавали исключительную привилегированность господствующих верхов. Жестоко эксплоатируемое и обремененное тяжелым трудом содержания, кроме самого себя, еще своих, все пышнее строивших свою жизнь господ, крепостное крестьянство, настоящие рабы в дворянском государстве, слишком мало имело возможностей для развертывания строительства в духовной области. Проникнутые грустью и тоской песни о доле девушки, жены и матери-крестьянки; полные безнадежности и вместе отчаянной и безрезультатной удали «разбойничьи» песни; культивирование старой, постепенно вымирающей под напором новых тяжелых впечатлений, более светлой и подчас гордой былины, уже давно спустившейся от дружинных поэтов в низы, ядавней прапрадедовской сказки, в которую все больше просачивались элементы современности (барин, генерал и прочие),— в области поэзии; поддержание также слабеющих с ростом бедности худо-жс .венных вышивок, деревянной резьбы и прочие — в других областях народного искусства, — вот, пожалуй, и все, чем наполнена духовная жизнь крепостных. Не у всех раздвигаются горизонты по мере все большего отрыва от родной деревни и растущих передвижений в поисках куска хлеба; у немногих идет творчество с осмыслением новых соотношений в жизни общества, с критикой существующего, давящего личнисть порядка, с поисками выходов к лучшему. В старых традиционных формах разработки кое-где новых тем в поэзии, поддержания и усиления протестующих нот в области религиозных воззрений проявляется это творчество. Старообрядчество (смотрите), особенно в его крайних течениях, осуждающих земную жизнь, отвергающих ее, зовущих иногда к самовольному (путем самосожжения и иначе) переходу в потусторонний мир, где «воздастся каждому по делам его», где «страждущие и обремененные» найдут успокоение с Христом; мистическое соктаптство («хлыстовщина»), дающее и здесь па земле 1 блаженство экстатических состояний,

когда совсем забывается вся тяжелая доля земная,—вот удел крепостного крестьянства. И характерно, что даже сохранение и развитие старых форм выработанного в предшествующие века и живого, действенного народного искусства, сохранение и расширение народной поэзии в гораздо большей мере было делом более свободных и более зажиточных в общем казенных (или государственных разных категорий) крестьян (на севере, в Сибири, на юге—среди однодворцев и др ). И не случайно, что новое учение с резким протестом против российской действительности середины XVIII в., с отрицанием не только официальной церкви, но и навязанного сверху государства для «избранного народа божия», в идеологии духоборчества (смотрите) рождается среди свободного, а не крепостного крестьянства, и в районе, где торговое движение и вторгшаяся промышленность быстро, в сторону неблагоприятную для низов, разлагали старые устои натуральных отношений с их большею сровнятельно равностыо экономического уровня — в местах тамбовсковоронежских.

По все более отслаивавшаяся Rep-хушка крестьянства, как уже указывалось выше, сливалась с буржуазией города и, конечно, постепенно, хотя и медленнее, чем в городе, поддавалась и в быту и в мировоззрении переделке под влиянием новых веяний. Медленно пока менялся и облик города; более бурно начнут вливаться в него волпы нового с 60-х, особенно с 70-х и 80-х гг., по и теперь жизнь но стоит на месте. Вернувшееся в деревни дворянство, из которого более зажиточные обычно имеют дома в уездном городе и но зимам от деревенской скуки перебираются туда, все более европеизируется в костюме и обстановке, постепенпо передавая эти новости и горожанам. Воинские команды, годами стоящие

2286—Ш

теперь постоем по квартирам городских обывателей, не только сильно теснят этих последних самим фактом вселения и еще больше своевольством, по и рассказами бывалых военных раздвигают стены замкнутого городского мирка, зовут к новому, развивают фантазию. И дворяне и особенно военные являются лишними потребителями, для которых работают местные и окрестные производители, для которых купцы завозят издалека новые, соблазняющие и обывателей товары —сахар, кофе, чай, «немецкие» сукна и прочие Создание постоянного базара, становящегося обязательным почти в каждом городишке, учреждение ярмарок, собирающих хотя на короткое время тысячи людей, появление, мануфактур, забира-ющ !хся в такие захолустья, как Пугивль, Керенск, Тамбов (который «на карте генеральной кружкам отмечен не всегда» даже еще в XIX веке), расшатывают старую экономику, превращают город административный в город экономический (хотя оставались еще и захудалые пункты с именем «город»). Принудительно создаваемая со времен Анны специальная духовная школа — семинария, появляющаяся в двух-трех десятках городов, не только дает повышенное, вплоть до элементов философии, хотя и отсталой, образ вание поповичам, но влияет и на горожан. Появляется более книжное духовенство; одиночки его лаже получают образование в академическом университете, — как Платон, будущий митрополит московский, даже за границей, в Галле,—как Симон Тодорский, наставник цесаревны Екатерины Алексеевны (будущей Екатерины II). Но в постоянном общении с духовенством, с сотнями семинаристов, живущих на квартирах тех же обывателей, вкусы к книге, даже к «премудрости», получает и купеческая молодежь. Иные самоучкой, при содействии сверстпиков-бурсаков или под руководством более ревностных в просвещении префектов и профессоров семинарии, занимаются самообразованием, и позже один, увлеченный церковным красноречием, выступает е проповедями в церквах, оставаясь купцом по занятиям, другой по устным преданиям и собранным у обывателей документам пишет историю родного города и так далее Навстречу потребности в среде разночинцев (конечно, города) в образовании, появляются и уже непрерывно действуют гимназии для них — рядом с дворянскими в Москве и Казани (видимо, участие в Семилетней войне было причиной задержки открытия их в других городахц Открыты для свободных горожан и стены московского университета (созданного в 1755 г.), доступен и акде-мический университет, как раз теперь ожививший свою работу при энергичном участии Ломоносова и др. Выросла и изменила свой харахсгер книжная продукция. Петр думал о «пользе» и пренебрегал беллетристикой, но большинство изданных при нем тяжеловесных по языку и часто трудных по теме трактатов находили очень ограниченный круг читателей. Теперь, в 1748 г., дается указ Академии паук «стараться при Академии переводить и печатать на русском языке книги гражданские различного содержания, в которых бы польза и забава соединены были с пристойным к светскому житью нравоучением». И если при Анне издавалось в среднем 14 названий в год книг гражданских, а в 1741 — 1750 гг. выходило по 15 книг, то в 1751 — 1760 гг. их было уже 23; в эти годы и вырастал новый читатель, на потребу которого в 1761 —1770 гг. издано уже 105 названий ежегодно. Росли и тиражи изданий. Академическая типография, единственная, работавшая на русского читателя гражданского шрифта, оказалась не в состоянии удовлетворять требованиям, и в 1750 г. открыта вторая — «для удовольствия народного». Очевидно, теперь книжное дело стало, наконец, доходным. Конечно, не одно дворянство читало эти книги. Очень скоро человек, воспитывавшийся в конце 50-х гг., определенно скажет, что у нас в Р. только те книги расходятся, кой приходятся по вкусу мещанству, г.-е. городскому населению (Новиков).

Какую же «забаву» находил читатель в издаваемой тогда книгее Начиная с переведенного Тредияковскнм и изданного в 1747 г. «Телемака» Фенелонова, идут через весь XVIII в все в большем и большем количестве переводные романы, и наряду с ними продолжают бытовать и переписываться старые романы и повести. Среди романов середины XVIII в было не мало фривольных, даже скабрезпых. По иногда они были таковыми только по форме, в роде тогда же переведенных и из тайных «философических» ромапов Вольтера. Однако, даже и отк| овенпо фривольный р ман нередко играл тогда «просветительную» роль: он приучал, приохочивал к книге. Кроме того, романы Фенелона, Вольтера и др. давали гораздо белее, чем только фабулу. В доС1упной, а то и увлекательной форме они раскрывали новый мир, и внутренний мир человека, и внешний мир жизни иных народов, иных государств. Они ставили вопросы о закономерности общественной жизни, трактовали вопросы политического устройства и так далее От них переходили к более серьезным книгам, особенно знающие иностранный язык. Конечно, среди горожан знание иностранных языков было редкостью, но все же среди купцов, езжавших торговать в Германию, Англию, это явление вполне возможное. Воздействовала на читателей и своя русская литература, особенно — любимая тогда сентиментальная песенка.

Необходимо упомянуть и о театре. После Петра, он вновь заперт во дворце, служит развлечением особо приглашаемых лиц, потчуя их при Анне итальянской оперой и немецкой драмой, а при Елизавете той же итальянской музыкой, но уже французскими трагедиями и комедиями. Однако, на этом дело не остановилось. Рядом с дворцом в Петербурге шляхетский корпус (игравшийвесь XVIII в роль своеобразного «культурного» уголка, довольно широко влиявшего, благодаря открытью дверей своих кабинетов посредством на глазах у Rcex проводимых опытов, например сельскохозяйственных, через своих учителей и воспитанников) начал в 1749 г. ставить более доступные и в смысле пропуска посетителей и в отношении понимания русские «ппесы»— гл. обр. трагедии и комедии своего бывшего воспитанника, «российского Корнеля, Расина и Мольера» в одном лице — Сумарокова. Скоро корпусные артисты выступали уже и во дворце. А 7 мая 1757 г. в невской столице состоялось «первое представление для народа (а не только придворных или дворян) вольной трагедии русской за деньги». Впрочем, в Петербурге открытые спектакли длились недолго; с 1761 г. билеты на них стали распределяться по чинам, и только в 1780-х ir. вновь появился здесь доступный всем обеспеченным людям настоящий театр. Зато в Москве, по почину тоже воспитанника шляхетского корпуса Хераскова, с того же 1757 г. прочно водворился публичный театр. Конечно, посещало его и купечество. Ведь даже не в столице, а в Ярославле и именно в купеческой среде родился nepi ый в Р. публичный театр под руководством Волкова.

Значительно быстрее шел и глубже захватывал процесс разложения старого быта и старых взглядов в дворянской среде. Только нужно пониматьее с известным ограничением. Дворянская мелкота, владевшая десятком-двумя, а то и меньше душ, мало отличалась по своей жизни от мужиков. Нередко такой «Т5арин» шел за сохой рядом со своим подданным,а «барыня», как и крестьянка, вела сама все домашнее хозяйство, имея разве в качестве универсальной помощницы бездетную и бесхозяйную вдову или девку-перестарка из своих крестьян. Иное видим у дворян средней обеспеченности, а особенно в богатой верхушке. Единодушным хором наблюдатели и критики Р. 1750-х, 1760-х гг. утверждают, что быстро исчезала старая простота и на ее место водворялась «пышность». Императорский двор стал проводником нового уклада жизни. После Петра он рьяно усваивал роскошь и при Елизавете всеми силами подражал законодателю мод—французскому Версалю. Правда, этой роскоши хватало только на па радиые ком наты дворца, тогда как в задних жилых покоях господствовали чуть не убожество и грязь; правда, богатой обстановки имелся лишь одип ассортимент, так что при переездах императрицы в Москву вместе с ней перевозили из Петербурга мебель (как об этом с сарказмом свидетельствует Екатерина), по для непосвященных, знакомых только с открытыми для гостей залами, эта роскошь казалась ослепительной. Обстановке соответствовали и костюмы самой императрицы, пе надевавшей дважды ни одного (парадного, надо думать) платья, и ее придворных. В параллель с этим стояли и чарующие архитектурные формы царских покоев, особенно Зимнего дворца. Тут можно было «облагораживать» вкус учиться ценить «изящное» в обстановке. Богатая знать. — в первую очередь Разумовские, Шуваловы, Воронцовы, и вызванные «из грязи в князи» старые родственники Екатерины I, ставшие теперь графами, Скавроиские, Гендриковы ипр., а за ней и другое столичное дворянство —тянулась за двором, а от столицы в пределах возможного старалась не отставать дворянская провинция. Архитектурные палаты и «свои» церквп, которые строились для богачей лучшими зодчими, заграничная или своя, по иностранным образцам сооруженная мебель зал, гостиных и кабнпетоп, также выписанные из Европы статуи в «регулярных» садах, картины па степах комнат, большой штат прислуги, одетой в богатые ливреи, уже начавшие появляться свои хоры, оркестры — правда, истощали дворянские карманы, но позволяли владельцам ощущать себя резко отличными от «подданных» и от прочих «черных людей» благородными господами, окончательно превращали, особенно молодое поколение, воспитывавшееся в новой обстановке, в бездельников, смотревших на жизнь как на непрерынный праздпик, считавших своим назначением наслаждение всеми и всяческими красотами и утехами. Как вести свою жизнь, опять-таки увлекательно проповеды-вал живым примером двор, а за ним и столичные сферы. Слишком вольные, чтобы не сказать резче, нравы самой императрицы находили подражателен в верхах. Флирт, игра в любовь, свободные отношения полов и браки лишь для прикрытия действительных связей с другими стали обычными в придворной столичной среде; менее обеспеченное и менее взыскательное провинциальное дворянство удовлетворялось принужденными к тому, часто сменяемыми сожительницами и сожителями из своих крепостных. Эти «вольные» отношения становились положительно модой. Скоро морализирующие или политиканствующие критики подвергнут злой насмешке или бичующему осуждению это «развращение нравов» в благородном дворянстве. Особенно должно возмущать нрп-вдечеиье к этому подневольных удовлетворнтелеи и удовлетворительниц барских прихотей. Но во всем этом своеобразно и даже уродливо сказывался протест личности против религиозно-моралистических запретов, стремление высвободиться из-под старой монашеской ферулы, отдаться всей воле «светского жития». Двор же учил красиво обставлять это «житие» не только мертвыми предметами, по и поведением самих искателей и практиков его. Обязательным требованием становились изящность манер, изысканная галантность в обращении кавалеров с дамами, учтивая любезность последних с первыми; вырабатывался тот своеобразный стиль речи, который вскоре с неподражаемым искусством будет пародировать, бичуя сатирой петиметров и модниц, Новиков в своих журналах. Конечно, и тут, как в императорском дворце, не нужно забывать изнанки. Щеголю в кружевах и шелковом кафтане ничто.внутри не мешало сейчас же после любезностей в гостиной идти командовать на конюшне кнутобонством по отношению к провинившемуся лакей или повару, даже бить палкой нелюбимую жену, а моднице в фижмах и с мушками— собсI венными руками раздавать пощечины горничным в девичьей. Европейская галантность жила боко-бок в тех же покоях, в том же лице с «азиатской», или проще — с обычной помещичьей грубостью и распущенностью. Плоско и поверхностно понимаемое учение французских просветителей, казалось, оправдывало и благословляло такую «свободу» пустившейся «во вся тяжкая“ личности, переставшей бояться «казней ада», забывавшей об упреках совести. II так как наиболее популярным в Р., вплоть до портретов на табакерках, из французских проповедников свободы б;>1 и Вольтер, то имя «вольтерьянец» стало потом нарицательным для вольнодумного в вопросах религиозных (обычно до поры-до времени, до тяжкой болезни, до тяжелых испытаний, когда наступало «обращение к богу», ханжество), фривольного в нравах сластолюбца-барина, считающего с Вольтером, что свобода—для избранных, а парод — это быдло, скот, нуждающийся в ярме и погонщике.

Но необходимо учитывать, что на ряду с такими поверхностными, даже примитивными «свободолюбцами» были тогда и другие, более глубокие и [ более искренние ценители и искатели свободы. Ведь тогда же, в той же среде жили и вырабатывали своп взгляды и будущие критики всех этих модников, взяточников и крепостников и прочиенр.С другой стороны, именно в середине XVIII в впервые появились в Р. масонские ложи с русскими учениками и мастерами(см.масонство). Как пи относиться к масонству, но нельзя не признать, что в ием проявлялись проблески серьезных морально-философских исканий, попытки вместо традиционного воззрения найти более «разумное». Конечно, и масонство становилось модным увлечением, и в ложи входили люди только потому, что другие, особенно более знатные, вступили в них, но это гл. обр. позднее: в середине XVIII в круг русских масонов довольно узок, фантастические росказни об их обрядах пугают простых любителей новых развлечений.

II для людей более серьезного склада 1750-ые годы давали и средства, развивающие ум, и пищу для удовлетворения исканий, особенно когда речь идет о дворянстве. Среди дворянства все шире распространялось знание иностранных языков, особенно французского. II не все ограничивались уменьем болтать в гостиных и занимать дам на маскарадах и куртагах. Любителям серьезного чтения (а таковые были,—Болотов, Дашкова не одинокие примеры) были доступны в оригиналах Вольтер и Монтескье, Дидро, энциклопедисты, английскаялитература и немецкая философия. Шире распространено и больше давало теперь обученье. Кроме шляхетского корпуса, все расширявшего состав и программы, —Морская академия, дворянские гимназии в Москве и Казани, ври чем даже последняя уже в первый год имеет почти сотню учеников. Из дворянских юношей гл. обр. соотояли и первые контингенты московского университета. А затем в эту пору создавались почти исключительно для дворянских детей частные пансионы, содержимые иностранцами; все более обычными становились в достаточных помещичьих домах иностранцы-воспитатели. Верно, конечно, что они дали обильную пищу для сатириков следующих десятилетий и увековечены во Вральмане фонвизинского «Недоросля», но опять-таки не все были отрицательными фигурами, как мы знаем из мемуаров.

Общество времен Елизаветы не только учится, но и творит. Возьмем литературу. Ее деятели не ограничиваются Ломоносовым (с.к.), Сумароковым (смотрите) и Херасковым (сл«.), о которых говорили старые к>рсы литературы. Более мелкого калибра писателями были: Ржевский (смотрите), Демидов, Нарышкин, Нарт ов и др. Стоит отметить, что эти имена сплошь, кроме Ломоносова, принадлежат дворянам. Наоборот, в области изобразительных искусств первенствопринадле-жит разночинцам. Середина XVIII в.— это время деятельности архитекторов Чевакипского, Ухтомского, Кокори-нова, расцвета таланта Растрелли и начала работ крупнейшего зодчего Баженова (смотрите), время творчества известных граверов Соколова и Чеме-с< ва (смотрите), а в области живописи разворошенье после октябрьской революции дворянских усадеб и столичных хранилищ, частных и общественных. вскрыло ряд крупных дарований. В 1750-х гг. основана и Академия художеств (сначала при Академиинаук, а с 1757 г. в качестве самостоятельной), и с нее русская художественная культура пачала свое прочное развитие.

Наличие ряда писателей вызвало к жизни первые русские журналы. Их родоначальником были серьезные, почти тяжеловесные «Ежемесячные сочинения», выходившие с 1755 г. при Академии наук. Они сравнительно мало места уделяли беллетристике и все же имели по 600 подписчиков ежегодно. А затем появились частные, преимущественно литературные журналы: «Праздное время, на пользу употребленное» (1759— 1760), «Трудолюбивая пчела» Сумарокова с 1759 г., «Полезное увеселение» с 1760 г., —и все не могли жаловап ся на равнодушие публики. Для любителей политических новостей, которых но было в журналах, кроме «С. - Петербургских ведомостей»- существовали теперь еще «Московские ведомости» (нзд. университетом и имевшие до 600 подписчиков).

Наконец, в середине же XVIII в родилась и русская наука. Коли бы ее представлял только один гениальнейший, удивительно разносторонний Ломоносов, этот подлинный «первый русский университет», то нельзя было бы и говорить о более или менее широком движении. Но в науке, как в литературе и в искусстве, знаем ряд деятелей. Рядом с Ломоносовым действовали: Крашенинников — ботаник в Академии наук, Румовский— математик в московском университете, Котельников, Барсов, Поповский и др. И характерно, что в этой сфере дворянство если и играло роль, то роль меценатов (особенно Ив. Ив. Шувалов), а деятелями выступали сплошь разночинцы.

Показателем определенной духовной зрелости русского общества нужно признать и зарождение сатиры европейского тииа. Она была ещеочень робка по своим формулам, узка цо темам и довольно беспомощна по части стиля. Но смеяться над чем-нибудь своим значило и стоять выше того, над чем смеешься, и сознавать свои силы, чтобы п< зволить себе смех над самим собой. Еще интереснее, что главенствующие классы не довольствовались голым верховенством, но и считали нужным оправдать, прежде всего для самих себя, свое положение в обществе. Дворяне выступили сами. Молодые публицисты в тогдашних журналах смело пошли на защиту дворянских позиций, очевидно смутно ощущая, что новости жизни идут против них. Исходным пунктом их трактовки была модная, революционная в определенных руках, теория естественного права. Казалось бы, из признания равенства всех людей по природе с неизбежностью следовал вывод о противоестественности крепостного права, о неправомерности всех дворянских привилегии. Но ум помещика нашел выход. Эго природное равенство является, так сказать, равенством в идее, в возможности. Разве в семье—основной ячейке общее) ва, созданной самой натурой, все равные Разве дети не нуждаются в помощи, в опеке родителейе II вот воскресала старая идея Петра о том, что «народ наш, яко дети». Только теперь дворянские публицисты считали, что дворянство поело принудительной петровской и уже добровольной позднейшей школы вышло пз детского возраста, само готово к ролп во.питателя. На положении ребенка оставался народ, крепостные (дворянские публицисты не посмели всех, кроме себя, объявить детьми). Наш «несчастный», «невежественный» парод нуждается в опекуне, в воспитателе, даже вооруженном палкой, потому что его надо «приневоливать» идти к лучшему будущему—ото тема, которую многие будут развивать еще и в XIX веке.

даже и после ликвидации крепостного права. И вот крепостничество облагорожено до роли необходимой, «естественной» школы, воспитательного дома. Дворянство оказывается не захватчиком преимуществ в беге жизни, не похитителем народной воли и крестьянского труда. Наоборот, оно обременено (очевидно, от природы) тяжелою и ответственною ролью отца-кормителя и пеступа при ребенке-крестьявстве («вы — отцы, мы—ваши дети»—частая формула в устах крепостных). К чести дворяп-ских публицистов этой поры нужно сказать, что они высказывались против 1фшшостей помещичьего самодурства и излишеств помещичьей эксплоатацпи. настаивали на человеческих, «семейных» отношениях. Но мы видели, что жизнь шла мимо их рацей в этом направлении. Был и еще неудобный пункт в их конструкции. Когда ребенок станет самостоятельным, роль воспитателя должна кончиться, но о далеком будущем не беспокоились дворянские публицисты 1750-х и начала 1760-х годов.

Буржуазию, купечество не решились они прямо включить в свою школу. Не выдвинула русская буржуазия и своего пророка, который бы сформулировал ее взгляды на ее место в государстве. Но в переводном трактате немецкого профессора под скромным заглавием «И тори-ческое описание о мануфактурах», появившемся в 1756 г. в академических «Ежемесячных сочинениях», русская буржуазия нашла то, что ей было гужгг; не даром лес настоящий певец русской буржуазии в 1780-х гг., М. Чулков (смотрите), счел нужным перепечатать этот не касавшийся Р. трактат в одном из томов «Истории российской коммерции». Осторожный немецкий бюргер не лез в открытый бой с юнкерством за права своего класса. Такое настроение хорошо подходило к периоду своеобразногоперемирия между купечеством и дворянством в Р. В трактате спокойно, в форме исторического повествования доказывалось, что мануфактура, дающая готовые изделия из сырья, поставляемого земледелием, скотоводством и прочие, первенствует над сельским хозяйством, играет большую роль в жизни государства, создает богатства народа. А отсюда следовало, что и класс—создатель мануфактуры, есть настоящая соль земли. Благонамеренный профессор не делал и революционных политических выводов, не громпл дворянского абсолютизма, не требовал буржуазной конституции. Не доросла до нее и русская буржуазия. Трактат проводил только идей о так называемой подзаконной монархии, когда законы, изданные властью, должны быть обязательны и для нее самой, ограничивают ее деспотизм. Но эту же мысль отстаивали и более умеренные французские просветители. Ее провозгласит (очевидно, под давлением или в осуществление чьих-то пожеланий) первый манифест Екатерины II, который потом она всячески старалась забыть.

Так чужими устами поквиталось с дворянством российское купечество. Мы видим, что и в области духовной культуры буржуазия старалась не отставать от дворянства, что в некоторых областях творчества уже в середине XVIII в первенствовал разночинец, которого мы обычно считаем типичной фигурой XIX в.

10. Если в середине XVIII в рост производительных сил начал испытывать, ио крайней мере в наиболее развитых районах, противодействие со стороны старой формы производственных отношений, то во второй половине столетия, особен; о к концу его, обнаружился уже настоящий конфликт новых явлений со старыми вобласти общественно-экономической. В связи с этим изменились и ход жизни,

и характер деятельности руководящих общественных сил, и образ действия правительства. Мирная, спокойная в общем жизнь российских верхов сменилась периной, беспокойной, с напряженной борьбой, с докучливыми заботами в настоящем, с тревожными опасениями за будущее. M, конечно, взаимоотношения классов сильно обострились. Вторая половина XVIJI в отмечена не только открытыми и очень широкими выступлениями угнетенных, но и борьбою — в разных видах — буржуазии и дворянства и отдельных групп в каждом из этих классов между собою. Само собой понятно, что и в сфере публицистики контакты нарушились, и мы можем паблюдать в литературе столкновения различных общественных тенденций и критику правительства и справа, и слева. II этот обстрел шел, несмотря на то, что, вместо вялой, ленивой, со скромными задачами и малой инициативностью работы правительства и его оргапов в прошлом, развернулась теперь энергичная деятельность с широкими планами, с постоянными попытками направлять жизнь государства в соответствии с личными замыслами. Медленное течение процессов жизни без ярких (фактов сменилось бурным течением событий, одно другого красочнее; скромная, незаметная внепшяя политика — блистательной дипломатической работой и громкими победами в военных столкновениях на суше и на море; восстановительное и за-илатное законодательство уступило место мероприятиям реформаторским, законодательным памятникам широкого, общего значения. Серая толпа тусклых, безликих государственных сановников, ие только не претендовавших на роли творцов, но бывших плохими исполнителями законов, сановников, из рядов которых не выделишь и десятка государственных людей, сразу заслонилась шумпым выступлением целого ряда и па разних поприщах блиставших деятелей, увенчанных от имени современников всяческими лаврами, а со стороны власти — пышными титулами. И все это возглавлялось императрицей, скромно считавшей себя гепием своего народа, стремившейся непрерывно играть роль и сумевшей присвоить себе успехи, достигнутые теткой, и мероприятия свергнутого мужа, которому помогла своими «Записками» стяжать в истории прозвание «скомороха». Такими чертами можно передать общее впечатление от тех 34 лет (1762—1796), которые принято было когда-то называть «веком Екатерины Великой».

Па перепутьп от Елизаветы к Екатерине лежит кратковременный эпизод царствования Истра /7/(1761—1762; см.). Владетельный принц Голштейн-1отторпского герцогства по рождению, он, волей могущественной тетки, в 14 лет превратился в наследника Российской империи, но по ближайшем ознакомлении е ним и после появления у него сына—Павла -был предназначен к устранению от престола; однако, волей судьбы, помешавшей Елизавете осуществить это намерение, стал императором. Немец до мозга костей, пылкий почитатель Фридриха Прусского, с которым его тетка вела войну, Петр, еще ранее не считавший несовместимым с званием наследника русского престола сообщать Фридриху решения конференций, в которых сам принимал участие, теперь, получил полноту власти, одним из первых актов прекратил поенные операции против Пруссии (ем. Семилетняя война, ХХXVIII, 237/41), объявил себя другом прус-ск-ого короля и намеревался действовать в его защиту. Этот радикальный поворот русской внешней политики не мог встретить особых возражений в руководящих кругах государства. Война с Пруссией была мало понятна дворянству, не связана с его кровными интересами. Разрыв при этом с Англией был уже явно не в интересах и дворянства, и купечества, поскольку Англия играла исключительно крупную роль во внешней торговле Р., особенно в отношении закупки русских товаров. Прямыми пожеланиями дворян продиктован манифест 18 февр. 1762 г., провозгласивший «вольность» для дворян в от-1 ношении службы, поездок за границу,-получения образования (смотрите дворянство, XVIII, 86); и все это — при сохранении за помещиками их земель и «подданных», причем особый ма- нифест в июне 1762 г. разъяснял j волновавшимся крепостным, что их освобождения не будет. В соответствии с интересами дворянства была об—> явлена и давно назревшая секуляризация принадлежавших монастырям, архиерейским кафедрам и прочие духовенству имений с крестьянами (едг. XIX, 191; XXIX, 265/66; XXV, 563/64, нрил. 2/4). Этим помещики-дворяне избавлялись от главного, хотя и значительно к этому времени ослабленного, конкурента в области земле- и душевладения, а казна дворянского государства с отбираемых у духовны. владельцев крестьян получала в свою пользу лишние доходы в виде оброков, дававших в 1760-х годах свыше 1.500.000 р., что при бюджете тех лет примерно в 20 млн. р. составляло весьма значительную сумму. Но, независимо от волн инициа-1 торов этого мероприятия, оно должно быть рассматриваемо как начало раскрепощения крестьянства. Ведь освобождению, и при том с землею, подлежало около 1 миллиона душ,

то есть свыше 13% всего ревизского населения Великороссии и Сибири. Эта сторона секуляризации была мероприятием по линии роста буржуазного развития. В том же направлении должно быть учтено и то обстоятельство, что среди монастырских кре- 1 стьян было немало зажиточных и прямо богатых, уже принимавших участие в торговом обороте страны. Теперь, освобожденные от опеки, они могли сильнее развернуть свою торговлю, поставки и прочие II в более поздние годы можно видеть, как приливали в города и вписывались в гильдии бывшие монастырские крестьяне. Наконец, совершении вопреки желаниям власти и дворянства, секуляризация не могла не послужить лишним толчком к стремлениям на волю и крепостных помещичьих, обостряла взаимоотношения между барами и мужиками. Впрочем, и реализация провозглашенной при Петре III меры проводилась уже при Екатерине, и все ее следствия обнаружились уже после него. Еще более монопольность дворян, как душевлательцев, подчеркивал указ Петра о воспрещении фабрикантам и заводчикам покупать к предприятиям земли с крестьянами и отдельно людей. При этом необходимость теперь шире обращаться к наемному труду сулила также выгоды дворянам, крестьяне которых, как мы уже видели, особенно лонуж садись искать сторонних заработков. Но, конечно, этой мерой, оставшейся прочпым законом вплоть до Павла, русские мануфактуры, особенно но-вооткрывавшиеся недворянские предприятия и новые отрасли производства, должны были в большей мере лриоб| етать черты капиталистической промышленности. Если к этому прибавить еще уничтожение Тайной канцелярии, с удовлетворением встреченное образованным обществом, снижение цен на соль, важное в области народного питания и развития заготовок впрок мяса, рыбы и прочие, смягчение режима в отношении старообрядцев и даже прокламирование чуть ли не полной свободы вероисповедания (уf аз Синоду 25 июня), то нельзя не признать, что этих мероприятий более чем достаточно для каких-нибудь 7 месяцев нового царствования. Совокупность таких «либеральных» распоряжений созгает существо той новой программы и практики абсолютизма на Западе в то же примерно время, которые обычно называются «просвещенной монархией».

Эти меры должны были создать популярность, особенно в дворянских кругах, Петру III, хотя он сам менее всего повпнен в провозглашении нового режима. Уже манифест о вольности дворянской вызвал большие, далее неумеренные восторги. Считали, что немногие государи кончали так, как Петр начал свою «деятельность» (Чернышев), пели в стихах о том, что этой мерой император «России (так под пером дворянского поэта звучало слово — «дворяне») вольность дал и дал ей благоденство» (Ржевский), предлагали (сгоряча) поставить в честь Петра «бриллиантовую статую на жемчужном пьедестале» (Рычков). Трезво смотревшие политики не приняли мер к осуществлению нереального по дворянским достаткам проекта зарвавшегося хвалителя, но сенат в полном составе явился благодарить государя за этот манифест (на неприятный, диссонирующий конец его, выражавший надежду, что свободные отныне дворяне не будут «обегать» государственной службы, и приглашавший «содержать в презрении» не служащих, намеренно не обращали внимания).

И, конечно, но анекдотические указы, не мальчишеское поведение взрослого императора, не пренебрежение супругой и умолчание о сыне в манифесте о вс1унлеиии на престол привели к бесславному финалу Петра III: во всем этом не было, в сущности, ничего, могущего изумлять петербуржцев, видевших iipi емннков Петра 1. Едва ли могли иметь серьезное значение приказы и тем более намерения в отношении церкви и русского духовенства: сошли же с рук Аннеиздевательства над архиереями и взятие многих духовных, в том числе и архиереев, в Тайную канцелярию. Неприятное впечатление производило на петербургских патриота афиширование восторженного почитании не давнего врага Р., вплоть до преклонения перед его портретом на публичном празднике. Но могло но задевать честолюбия сановников выдвигание на первые места голштинцев, а заласканная при Елизавете гвардия тяжело переносила оатегнение свое голш1 нпским отрядом. Наконец, решительно восстанонлял против Петра и гвардию, и дворянство, и купечество, прежде всего в Петербурге, его план, уже начатый реализацией в июне,— повести русскими силами и средствами войну с Данией для отвоевания обратно, в пользу Голштинии, Шлезвига. Здесь дело было не только в том, что армия и гвардия не пылали жаром воевать за чужие, непонятные интересы, но война с Данией запирала выходы для Р. из Балтийского моря и должна была прекратить почти целиком торговлю с Западом (кроме Швеции и Германии), что было бы весьма чувствительно прежде всего живущему этим оборотом торговому Петербургу, а потом и всем экспортерам вообще; недаром же к заговору в пользу Екатерины имел ближайшее отношение английский посол. Бот прн наличии этой канвы заговорщики могли с упехом плести в разнообразных петербургских кругах узоры всяк lx сплетен про Петра и особенно про его намерения, дли которых пьяная болтовня императора давала много материала. С другой стороны, через доверенных лиц императрицы активные сферы столицы хорошо и в преувеличенных ф>рмах осведомлялись о иатриотнческо-русском и либеральном образе мыслей Екатерины. Кроме того, участников дела могла привлекать ц надежда на хорошую награду в случае успеха. Приходится говоритьо Петербурге и его руководящих силах, потому что, несмотря на настойчивые внушения официальных актов и участников переворота, что воцарение Екатерины было проведено единодушным желанием «всего народа» и даже приглашением ее на трон «от народа избранными верноподданными», собьпии 28—29 июня 1762 г. (ем. XXXII, 135/36) были таким же «петербургским действом», как и предыдущие дворцовые перевороты,только в отличие от них теперь все происходило ясным днем с более широким вовлечением в дело всего петербургского гарнизона, особенно гвардейских полков, при участии с самого начала предо1авителей знати наряду с рядовым офицерством. Петр III не только «беспристрастно и непринужденно» отказался от власти, но и был убит (6 июля) в пьяной драке с офицерами охраны. Населению его смерть была объяснена «припадком ге у. о рроидм ч еским ». Так открывалось новое царствование, которое уже по о стиятельствам начала не могло не проявить себя мерами либера!изма, патриотизма и милостей.

Был отменен поход за Голштинию, но удержан мир с Пруссией, вскоре (1764) скрепленный союзным договором в целях совместных действий в Польше. С самого дня переворота и по сентябрьские коронационные дни награды сыпались на участников воцарения. Были розданы сотни тысяч рублей, невзирая на дефицит в бюджете 1762 г. в 1.152.000 р. при 15.350 000 всего дохода; в частную собственность отданы десятки тысяч душ крестьян, хотя великой княгиней Екатерина довольно решительно высказывалась против крепостного права. Но больше всего награждались чинами и орденами, также ведшими, конечно, к лучшей служебной карьере, дававшими более высокое жалование, обещавшими лучшую пенсию. Но этими более блестящими, чемстоль доходными, как два первых вида пожалований, наградами не все награждаемые были довольны; слышались речи, что императрица «палкаловила чести, га нечего ести». Далее,были вновь торжественно повторены почти все либеральные указы Петра III, но при проведении их в жизнь оказалось весьма различное к ним отношение.

Секуляризацию церковных и монастырских крестьян — для удовлетворения духовенства и еще более потому, что освобождение этих крепостных вызвало надежды и волнения помещичьих «рабов»,—пытались отменить. Но за этим последовал такой ропот и такие волнения уже вышедших на свободу и не желавших возвращаться под чужую власть «экономических» крестьян (смотрите XXV, 563/64, прял. 3/4), что пришлось секуляризацию подтвердить.

А одновременно было более чем наполовину сокращено число мона-етырей: из 881 обители только 385 оставлены на государственном содержании, и то с очень ограниченным числом иночествующих, остальные или совсем ликвидированы, или, оказавшись внештатными, умирали постепенно сами. Вместе с тем решительный, но одинокий протест против секуляризации ростовского архиерея Арсения Мацеовпча (смотрите III, 564/65) привел к осуждению его —но воле императрицы — самим раболепным синодом, который все же потом должен был выслушай ь резкую речь государыни, назвавшей членов церковного управления «государственными особами, состоящими под властью монарха» прежде всего, а потом уже «и законов евангельских»; эти факты прямо свидетельствовали о конце самостоятельной роли церкви.

Тайная канцелярия вновь объявлена уничтоженной, но одновеменно создан-пая секретная экспедиция при Сенате с томи лее задачами действовала в течение всего царствования ученицы французских философов, и Шеш-ковский (смотрите) в 1780-х и 1790-х гг. внушал не менее ужаса, чем когда-то Ромодановский (смотрите) и Ушаков (смотрите): недаром Радищев, узнав, что отдан в руки Шешковского, упал в обморок. А 4 июня 1763 г. в Москве, потом и в др. городах, с барабанным боем публиковался вслух «манифест о молчании», увещавший всех «верноподданных единственно прилежать своему званию и должности, удаляясь от всяких продерзких и непристойных разглашений», под угрозой «всей тяжести» гнева царицы. Ссылка в Сибирь мелких дворян Хрущевых и Гурьевых (1762), высылка в деревню камер-юнкера Хитрова и в крепость св. Елизаветы капитана Н. Рославде-в), (1763) — участников переворота 1762 г. — были наглядными уроками того, к чему приводят «продерзкие и непристойные разглашения», а казнь Мировича (1764; см.) учила, до чего доходит «вся тяжесть» гнева императрицы в случаях выступлений против нее. И это — факты первых, наиболее «либеральных» лет ее царствования. А чем дальше, тем давление власти на мнепия населения становилось сильнее, расправа со смеющими «свое суждение иметь» производилась все круче. Вот практика того, что под пером «певца Фелицы» (а за ним и кое-кого из историков) звучало так, будю она

. . «народу смело О всем и въявь и под рукой II знать, и мыслить позволяет II о себе ие запрещает II быль, и небыль говорить».

Уже в июле 1762 г., повторив (но умалчивая об этом), только в более широковещательной форме, меру Елизаветы, новая власть объявляла решительную, но чисто словесную войну «скверному лакомству и лихоимству», примеры которых заставляли «содрогаться» сердце императрицы; но на практике страдали, как и ранее, только отдельные, слишком зарвавшиеся взяточники, а порождавшие их общественный строй и система управления оставались без изменении. 15 янв. 1763 г. был дан действительно гуманный приказ о запрете производить пытки привлеченных к суду, хотя и ограниченный в применении только уездными органами, но его боялись даже опубликовать, очевидно из опасешш протестов дворянства, требовавшего самых жестоких мер в обеспечение личности и собственности дворян от возможности покушений снизу, со стороны их «подданных». M, конечно, при такой секретности указ, несмотря на напоминания, «забывался», пытки продолжали практиковаться, применялись и в отношении впадавших в преступления «благородных». Об этом хорошо знало и «вышнее правительство»—и бездействовало. Даже, наоборот, — правда, не в уездных судах,—по велениям самой императрицы в интересовавших ее делах «расспрашивали с пристрастием под батожьем», а то и хуже.

В эти же годы были заявлены заботы -о здравии всего населения империи и создана (1763) Медицинская коллегия, но более или менее заметпые практические результаты этих забот проявились лет через 20, и то в отношении лишь городов, с учреждением в системе губернских установлений Приказов общественного призрения (смотрите VI, 17). Были созданы для «несчастливо рожденных младенцев» Воспитательный дом в Москве (1764), потом второй в Петербурге (1770), точно в столицы со всех концов государства могли приносить подкидышей, а смертность взятых в дома, достигавшая иногда почти 100% и не спускавшаяся ниже 50%i сводила совсем к скромным цифрам число «облагодетельствованных». Совершенно в стило рационалистической педагогики той поры пытались создавать «новую породу людей» путеморганизации особых закрытых институтов для мальчиков и девочек и, конечно, были обмануты в ожиданиях (смотрите Бецкий). После иеудачяых опытов Петра и Елизаветы составить новое уложение на основе действующих законов задумано было, с привлечением к работе,—как это практиковалось и ранее, в том числе и при Елизавете,— представителей от населения, выработать совершеннейшее законодатель-сво, исходя от рациональных принципов. Старательно разрабатывалась избирательная процедура в эту комиссию, чтобы заранее обезвредить все возможные опасности для власти, а сама императрица тайком от всех готовила для будущей комиссии «Наказ», долженствовавший служить главным руководством прп работе ’(смотрите Наказ- Екатерины II, XXIX, 548/52). С большой помпой проведены были выборы с устранением от них недовольного секуляризацией духовенства и не признаваемых гражданами помещичьих крестьян, с нажимом администрации там, где опасались сепаратизма (на Украине) или какой-нибудь оппозиции; с еще большими торжествами открыты заседания комиссии под налзором преданного видам императрицы А. А. Вяземского (смотрите) и под председательством верного ей А. И. Бибикова (смотрите). По комиссия не сумела отвлеченные начала применить к конкретным нуждам страны; на заседаниях ее вместо ожидаемой мирной и почтительной работы зазвучали ноты резкой, хотя и в парламентарных формах, классовой борьбы по вопросам принципиальным, проявилась критика власти, и под первым благовидным предлогом (турецкая война) «представительный орган» ликвидировали (1768). Р. не получила новых законов, долженствовавших составить мировую славу «мудрой» законодательнице и обесл печить «блаженство всех и каждого»; только в руках власти остался мате

Риал, дающий сведения о состоянии разных районов государства и — главное— о нуждах отдельных групп населения (см.колшСмл,ХХ1У,59ч/603). А старый орган «вышнего правительства», сенат, проявлявший кое-какую строптивость и в части своего состава вздыхавший по некоторым притязаниям, был разбит на 6 деловых департаментов и прибран к рукам с назначением в качестве генерал-прокурора кн. Вяземского (1764), которому «секретная» инструкция прямо предписывала «не уважать» составившихся там «двух партий» (смотрите XXXVIII, 257/58).

Свободы вероисповедания, как и свободы мнения, «просвещенная» государыня не разрешала подданным. Но смягчение практики в отношении старообрядцев поддержано и продолжено вплоть до уничтожения (уже в 1780-х гг.) в официальных документах самого порнцательното наименования их «раскол! никами», отмены двойной подати и предоставления права служить по общественным выборам. Это касались, конечно, согласий открытых, примирившихся с «еретической» или даже «антихристовой» (с точки зрения их основоположников) властью, руководимых в это время купечеством. Никакой политической опасности такие группы уже по представляли, а ослабление режима в отношении их развязывало силы и средства буржуазии: старообрядцев-купцов, и при том крупных, было много в Москве, в Нижнем, Ярославле, К луге и разных других торго-ых и промышленных центрах. Для массы старообрядцев большее значение имели прекращение взимания двойной подушной, сокращение административных утеснений и продиктованный планами увеличения населения в империи призыв бежавших за рубеж с объяглением амнистии (1762). Вот тогда вернувшиеся из Польши поповцы создали ряд поселений за

Волгой на притоке ее Иргизе, где появились и знаменитые в истории поповщины иргизские монастыри (смотрите cmapoo6pHihiecm(fo,XLl, ч. 4, 380, 378).

Тем же желанием умножить число жителей, заселить пустующие пространства на востоке и юге и в то же время прилечь в страну технически лучше вооруженных земледельцев, ремесленников и фабрикантов, могущих служить примером для русских и содействовать росту и улучшению производств, — продиктовано развитие мер времен Елизаветы по части приглашения в Р. иностранцев (смотрите колонии иностранные в России, XXIV, 526/28). Только теперь во вкусе новой широковещательной политики это реализовано в специальном манифесте, напечатанном на равных европейских языках и распространенном во многих странах Европы. Деньгами на проезд, освобождением от податей, материальным содействием в устройстве хозяйства и прочие были привлечены в течение 1760-х—1790-х гг. около 75 тысяч колонистов (об. п.), гл. обр. из Германии, а также из южной Евроиы, с о. Дого, из Турции, из Крыма и с Балкан. Надежды в смысле технического прогресса оправдались в малой степени, в отношении насаждения промышленности почти совсем оказались тщетными; не все поселенцы были даже порядочными землепашцами или ремесленниками. По во всяком случае на юге, в Полосы! и особенно в Нижнем Поволжьи, пстепенно выросли и окрепли новые населенные пункты. M, в частности, старообрядческие поселения по Ир-гизу и немецкие колонии по Карама-ну и др. речкам установили, наконец, бо лее тесные связи Яика с центральной Р., но в то же время стеснили ;еще более пределы калмыцких кочевий.

1k С первых же дней новой власти (проявилось большое внимание к интересам буржуазии. Если подтвержденпе запрета Петра III покупать крепостных и вызывало вначале протесты со стороны фабрвкаптов и заводчиков, позже вполне примирившихся с этой мерой, то за другие акты слышались постоянные благодарности и хвалы со стороны купечества. Отмена всех монополий торговых и промышленных (кроме казенных и дворянской в отношении винокурения), ослабление, а потом и отмена правительственного контроля за производством и объявление полной свободы в организации промышленных предприятии (1775), уничтожение разорительных для купечества государственных служеб, восстановление права солеварения в Балахне и др.,— вот ряд мер в этом направлении. Расширение консульской службы, либеральный, по с охраной интересов русского производства, тариф 1767 г., свободный вывоз хлеба, особенно через Архангельск, и беспошлинный—пшеницы (1768), учреждение коммерческого банка в Астрахани (1764) и банковских контор в ряде городов (1768—1773), создание в Н.-Новгороде «торговой компании» с казенной ссудой в 20.000 р. (1767), разнообразное содействие средиземноморской такой же компании, поощрение морского судостроения, начало сооружения ряда каналов, учреждение штурманской школы и коммерческого училища (впрочем, слишком общеообразовательного, а потому и мало привлекшего к себе купеческих детой), — вот другая серия не менее существенных мероприятий. Наконец, стоят внимания и акты, поднимавшие вес купечества, как отмена для купцов ставившей их на одну доску с «подлым» народом «подушной» и взимание вместо нее одного процента из свободно объявляемого капитала (1775), а позже и отмена для купцов унизительных телесных наказаний, устаповлепие почетных званий и отличий для болеобогатых и «беспорочно служивших» по выборам, а равно действия но части благоустройства российских городов, начавших теперь по новым планам (е 1760-х гг.) принимать более «регулярный» вид, выдача им больших ссуд по случаю пожаров, поощрение каменного строительства, — все это приближало купечество к благородному дворянству.

Такие мероприятия отражали рост, значения буржуазии в государстве и вместе с тем позволяли шире развернуться новым экономическим яв- > лениям, в которых все заметнее становится участие и дворянства. В 1760-х и 1770-х гг. появилось немало новых промышленных предприятий. Мы не имеем о них данных от 1780-х гг. вследствие ликвидации мануфактур - коллегии, их ведавшей, по цифры за 1775 г. говорят о значительном приросте. Напр., суконных «указных» мануфактур вместо 46 стало 76, полотняных оказалось 72, а было в 1762 г. 53; хлопчатобумажных предприятий можно насчитать уже свыше десятка и так далее Впрочем, темпы роста теперь отставали от того, который можно наблюдать во второй половине 1750-х гг.; особенно это заметно в такой определяющей отрасли производства, как металлургия. Этим подавались первые знаки грозного явления, которое развернется в 80-х гг. Росла в 1760—70-х гг. и торговля; впрочем, и здесь наши данные ограничиваются одппми внешними оборотами: в 1762 г. они выражались почти 21 млн. руб., в 1778—80-х гг. в среднем немного менее 30 млн. Заслуживает внимания, что рост впеш-пе-торгового оборота несколько отставал от увеличения числа мануфактур; а если еще иметь в виду, что промышленные предприятия одновременно становились в общем и более мощными, что, с другой стороны, в русском экспорте теперь все более заметную (хотя и далеко не нервостепенную) роль начинает играть хлеб, то можно прийти к выводу, подтверждаемому и другими показаниями, что отрасли крупной промышленности, работавшие раньше главнейшим образом на внешний рынок (черная металлургия, полотноткац- кая), все больше поворачивали фронт к русскому потребителю.

Если буржуазия должна была остаться довольной новым правительством, хотя, конечно, заявляла все ббльшпе требования, то отношения с новой властью дворянства, особенно руководящих группировок «благородного сословия»,устанавливались не вполне гладко. Мы видели отклики недовольства в его среде даже наградами за переворот. Проявлялось оно и в отставках (далеко не всегда добровольных) сановников и рядовых служащих, а отставные, уезжая заграницу (как гр. М. Воронцов, гр. И. Шувалов) или группируясь в Москве, составляли центры брюзжащих, критикующих власть. С дворянством связан ряд фактов, вызвавших определенное недовольство властолюбивой императрицы: пьяная болтовня Хрущевых и Гурьевых о воцарении заточенного Ивана Антоновича, разговоры в более значительной среде об устранении, даже путем убийства, временщиков Орловых (дело Хитрово), план организации госуд. совета с аристократически - ограничительными тенденциями Никиты Панина {см.), замыслы К. Разумовского сделать гетманство наследственным в своей фамилии, безрассудная попытка освободить и воцарить Ивана Антоновича (смотрите), предпринятая Мировичем (смотрите), составившим и проект обвинительного против Екатерины манифеста. И все это—на протяжении первых двух лет ее царствования. Понятно, что императрица настроена недоверчиво по! адресу первенствующего сословия, окружавшего ее и при дворе, и в сенате, в Петербурге, в Москве и впоездках по стране. И если даже в 1762 г., по ее собственным, вероятно преувеличивающим «опасность», словам, она напоминала зайца, которого «поднимают и гонят изо всех сил», она все лее решилась отвергнуть уже подписанный манифест об учреждении папинского совета, то позже она не только не склонна была делиться с кем-нибудь властью, по и выслушивать настоятельные, тем более обязательные советы. Она желала быть самодержицей, оправдывая для других в «Наказе» такую форму правления «обширностью» Российской империи, и хотя стремилась внушить мысль, что ее самодержавие совсем не деспотизм, по существу была настоящим деспотом. Веб и все должны зависеть от нее, всё должно направляться ее волей. Вот почему так обошлась она с «вольностью дворянской». Манифест Петра не был отменен, ко и не был («конфирмован»; дворянству обещан «залог монаршего к пему благоволения», а пока в практике применения манифеста старались урезать даже «вольность» уйти в отставку; когда же комиссия об этой вольности, составленная из сановников, представила свой проект о правах дворянства, /стараясь конструировать его как самостоятельное сословие, а права его Ьонимая как неотъемлемые, ненарушимые и для самодержавного государя,— императрица отказала ему в утверждении. Понятно, что «обобрав президента Монтескье» при составлении своего «Наказа», она старательно опустила все места «Духа законов», где речь шла о необходимости разделения властей в качестве гарантии свободы, о политических привилегиях дворяпства, противостоящего монарху и ограничивающего его власть. Ека-рина, наоборот, хотела забрать это орянство в свои руки, сделать своим орудием. Процессы, протекавшие тогда в Р., давали к тому известную возможность.

В этом направлении работало уже ранее начавшееся «оскудение» дворянства. Еще ббльшими, чем при Елизавете, роскошью двора, за которой тяпулась знать, пышностью придворных празднеств, на которые приглашались сотни и тысячи людей и в параллель которым в меньших размерах устраивались приемы, балы, маскарады и проч. провинциальными администраторами, позже еще дворянскими обществами и предводителями дворянства, втягивались в большие расходы посетители и подражатели этих увеселений. Дворянское хозяйство не выдерлсивало обращенных к нему требований. II если в 1760-х гг. мы имеем сведения о крупной задолженности даже таких магнатов, как Шуваловы, Воронцовы, то в 80-х и 90-х гг. дефициты — постоянное явление в дворянских бюджетах и крупнейших душевладельцев, начиная с Куракиных, Голицыных, даже Шереметевых, и средних по достаткам, в роде Тутолмина, Межакова, Огарева, и дворянской мелкоты, стремившейся в удобствах жизни поставить себя «по-благородному». Попятпо, что, несмотря на юридическую возможность не служить, большинство искало службы, то есть прежде всего жалованья и «безгрешных доходов», с нею связанных, и если уходило в отставку, то на короткие сроки для устройства дел, для перемены служебного поприща. II Екатерина понимала, что делала, когда в эту жаждущую денег толпу бросала свои подарки и .подачки. За время ее царствования из казны прямо деньгами или в виде ценных сервизов, табакерок и нр.

ушли миллионы рублей, было роздано более 400.000 ревизских душ в награду «отлично служащим», а еще более прислуживающим иа постах военном, гражданском и особенно придворном. Награды, доходы и жалованье привязывали к службе. А служба, тем паче весьма обычное тогдаприслужпванье власть имущим, вплоть до императрицы, обюрокрачивали дворянина, особенно, когда он занимал высокие посты, отрывался от местных связей. И неслужащее, и служащее по дворянским выборам, а также па невысоких местных постах, в роде заседателей и прочие, дворянство, угодничая перед сильными мира этого и заискивая у них, в то же время считало их отщепенцами, «изменниками» своему природному «званию». Круги московской и провинциальной оппозиции состояли, гл. обр., из неслужащих и отставных, и такие «охулители» мероприятий времени Екатерины, как занимавший высокие служебные посты кн. М. М. Щербатов, — не правило, а скорее исключение. И роль служащих в создании нужного власти мнения прекрасно понималась тогда: недаром все крупные фигуры явилпсь в свои уезды на выборы дворянских депутатов в комиссию 1767 г. С другой стороны, попрежиему в ряды, дворянства вливались, расстраивая единомыслие его, новые люди из разных слоев, путем службы и пожалований. Такие «выскочки», и в немалом числе, оказались и в группе высшей знати,— это прежде всего фавориты императрицы. И характерно, что все эти получавшие графские и княжеские титулы Орловы, Потемкины, Васпльчиковы, Мамоновы и прочие и прочие сплошь были из мелкого дворянства, а то и проходимцев неведомого происхождения (Зорич). II все протесты «столбового» дворяиства против внедрения «новых людей» — в наказах депутатам комиссии 1767 г., в работе самой комиссии и в др. случаях— ни к чему не приводили. Наконец, единство настроения дворянства подвергалось сильному разложению со стороны обуржуазившихся представителей его. Все больше встречаем мы дворян фабрикантов и заводчиков, хотя далеко по во всех случаях числившееся за помещиком предприятие и действительно им создано (были мануфактуры их крепостных под их именем) или им эксплоатиро-валось (знаем не мало случаев аренды принадлежащих дворянам помещений и рабочих рук купцами). Все чаще, особепно в 80-х и 90-х гг., можем наблюдать дворян в роли поставщиков, подрядчиков и откупщиков, хотя такие «неблаговидные» для благородного шляхетства занятия довольно часто прикрывались именами приглашаемых в компанию купцов или велись под фирмой собственных крестьян. Знаем даже дворян - торговцев; известным в литературе примером их является автор «Бригадира» и «Недоросля», торговавший предметами искугства, но другие спускались и до более прозаических предметов. Тот же Фонвизин, отражая, конечно, целое течение, перевел появившийся во франции в 1756 г. и изданный у нас в 1766 г. трактат аббата Куайе «Торгующее дворянство», в котором высокому сословию бросался земной, но привлекательный и недурно обосновываемый лозунг: «обогащайтесь и честноюжизнию составьте государственное благополучие; упражняйтесь в купечестве!». И даже такие столпы дворянско-помещичьего мировоззрения, как кн. М. Щербатов, всеми силами стремились сделать монополией дворян-! ства все операции с земными «про-изращепнямн». Близость в настроениях и еще более настоятельная потребность чужими капиталами зачинить дыры в своем бюджете вели к довольно частым и даже не в низах дворянства «мезальянсам» — бракам с купеческими дочерьми и вдовами— и Фонвизин далеко не единственный и этом отношении пример.

При таких разнообразных подтачиваниях помещичьих классовых позиций, естественно, но отличались настойчивостью и упорством дворянскосословные политические требования,

не могла похвалиться устойчивостью и определенностью программы дворянская оппозиция. Можно было окриком или простым выражением недовольства заставить умолкнуть голоса требующих, легко было угрозой немилости или более или менее щедрой наградой перетянуть критика в число «преданных слуг ее императорского величества». Поэтому Екатерина и могла, разобравшись в обстановке, отклонять, и чем позже, тем с меньшими трудностями, политические притязания, «заразившие“ лишь часть дворянства. Но, с другой стороны, она полностью поддерживала социальные права и привилегии помещиков. Правда, в первые годы, еще не вполне оцепив сторонников самодержавной власти и пе сознав разлагающих дворянство процессов, она, нап:ы, работая над инструкцией но выборам в «Комиссию по составлению проекта нового уложения», старательно стремилась заранее оставить дворянских депутатов в меньшинстве в пленуме комиссии, заставила своих приверженцев участием в кампании воздевствовать на тексты наказов, ловким ходом дала комиссии верного себе председателя и так далее Тогда же в противовес политическим чаяниям дворянской среды она выдвигала пугалом крепо тной вопрос, выдвигала, правда, очень дипломатично. Даже великой княгиней она, находя, что «противно христиапокой религии и справедливости делать людей, которые все родятся свободными, рабами»,— считала, одпако, что устроить «крутой переворот» в отношении рабства «было бы плохим способом заслужить любовь землевладельцев, которые полны упорства и предрассудков». Императрицй она более дорожила «любовью землевладельцев», чем думала о принципиальной постановке ликвидации рабства. В «Наказе» она уже говорила только об «отвращепии» «злоупотреблении рабства», о возможяости «учредить нечто нолезное для собственного рабов имущества». Но когда ее предварительным цеизораы-дворянам показалось, что мнения об определении размеров выкупа или о создании для помещичьих крестьян особого сельского суда из их выборных опасны, что они «могут разрушить самые стены общественного порядка», опа, столь неуступчивая в других случаях, здесь с легкостью вычеркивала такие «разрушительные» положения: цель была достигнута, ее политический оппонент напуган. Но и после под рукой она выставляла или позволяла выдвигать больную ;для помещиков тему: то созданное но ее инициативе и на деньги, инкогнито ей пожертвованные, Вольное экономическое общество (сд«.) объявит конкурсной темой Еонрос о собственности крепостных и увенчает наградами сочинения, говорш шие об ограничении произвола помещиков; то в Комиссии 1767 г. допускается обсуждение крепостного вопроса, причем и в дворянской среде находится цз-мошшк — Коробьин, выступающий, по всей видимости, по указаниям Ека-тернпы, ‘за освобождение крестьян. Когда Сумароков выступит с резкой критикой ан1ипомещпчьпх тенденций «Наказа» и будет писать, что «наш низкий народ пикаких благородных чувствий еще не имеет» и потому нуждается в благодетельном руководстве помещика, императрица основательно замечала: «п иметь не может в нынешнем (то есть угнетенном) состоянии»; когда ее критик рисовал идиллические картины взаимной любви крестьян и помещиков, при которой последние «живут покойно в вотчинах», Екатерина язвительно прибавляла: «бывают зарезаны отчасти от своих». Но когда крепостные даже не резали своих господ, а только отказывали им в повиновении, императрица посылала против них войска. Точно так жо и для усмирения приписных к уральским заводам крестьян, находившихся в «возмущении» с 1760 г., был послан с военной силой кн. Вяземский. Он сначала экзекуциями и «увещаниями» привел к «повиновению» отказавшихся работать, а потом заставил управителей казенных и владельцев частных заводов пойти на некоторые уступки. Только теперь, после длительной забастовки многих тысяч крестьян, было восстановлено вознаграждение им за время прохода на завод и обратно, были точнее определены сроки и характер выполняемых ими работ, а позже, в 1769 г., была, наконец, изменена оплата рабочего дня их: цены были подняты вдвое против «плаката»

1724 г., по которому до этих пор велся о ними расчет. Таким образом | ! приписные упорной борьбой кое-чего добились. Помещичьи крестьяне мно-гочпсленпыми, но разрозненными вы- I отуплениями не добились ровно ничего. Наоборот, в 1767 г. указано не принимать от крестьян жалоб на помещиков, в том же году“иредписано синоду внушать сельскому духовенству «о неписанйи людям и крестьянам на их помещиков прошений», и в соответствии с этим с каждого ставленника в духовные чины стали отбирать такую подписку. Все сельское население, кроме помещичьих крестьян, обременялось дополнительными платежами: к 1 р. 70 к. подушного и оброчного сбора в 1768 и 1783 гг. / ‘ прибавлено в два приема еще 2 р. оброка, а в 1794 г.—30 коп. подушных (уже со всего крестьянства, включая и помещичьих), t.-jj,. обложение поднято jia 135%. А сверх того та же деревенская масса вынесла на своей спине почти всю тяжесть поставок рекрут в армию в длительных и очень кровопролитных войнах «века Екатерины» (смотрите инже — войны Р.).

Пет надобности подробнее показывать, что растущий процесс расслоения деревни все резче отлагал внизуполуголодную, нищую бедноту, что прп словесной борьбе с лихоимством— f особенно в отношении безответной и далекой от глаз правительства деревни — разыгрывались аппетиты хищ-; ной и глумливой администрации, что постоянная нужда в деньгах вела к усилению эксплуатации крестьян со стороны помещиков. При благоприятной конъюнктуре для зерна, пеньки, льна помещичьи имения уже начинали : превращаться в «фабрики» земледельческих продуктов, иногда и скотоводства; и если они были сопряжены с винокуренным заводом, полотняной фабрикой и прочие, то крестьяне пп лето, ни зиму не были предоставлены самим себе. К 1780-м годам процент барщинных крестьян по 7 губерниям черноземной полосы достигал уже 74 (в отдельных губ. даже 90) и даже по 1В губ. менее благоприятной нечерноземной полосы был выше половины (55%). В качестве новинки появилась и настоящая плантаторская система ведения хозяйства, при которой крестьяне, как американские негры, совсем не имели своей запашки, все время работали на барина, получая от пего основные продукты пптапия месячными выдачами (по ним и система окрещена именем «месячины»); яркую картину ее дает уже Радищев в своем «Путешествии». Для оброч-, ников один лишь денежный оброк возрос примерно вдвое: с 2—3 руб. 1760-х годов до 5—6 руб. в 1780-х гг., а росли одновременно и натуральные оброки.

Нельзя упускать из виду, что чем

[более втягивалось крестьянство в торговый оборот, тем более и более становилась деревенская беднота и среднее крестьянство объектом экс-плоатацнн еще со стороны торгового капитала, а нужда в деньгах в деревне развертывала широкое поприще для ростовщиков. При этом и скупщиками крестьянских продуктов, и поставщиками в деревню сторонних товаров,

и кредиторами для нуждавшихся все значительнее, рядом с буржуазией городской, выступали свои деревенские «сильные» люди. Неудивительно, что обеднение, обнищание крестьянства шло вперед быстрыми шагами. Естественно, при отсутствии всяких запасов, что голод был, можно сказать, постоянным явлением в русской деревне то в одном, то в другом районе. И обычно фигурирующий в рассказах об «эпохе Екатерины» голод 1787 г. только выделялся из ряда обычных захватом огромной территории. И другой спутник нищего и к тому же невежественного и лишенного медицинской помощи населения — эпидемии были бытовым явлением в русской деревне. И в этом отношении всегда упоминаемая чума 1771 г. отличалась лишь размахом, да отме-мечсна еще крупным движением в Москве (смотрите Амвросий, II, 414). Дополнительным бичом для крестьянина были эпизоотии, во многих местах регулярно ежегодно поглощавшие тысячи голов скота и лошадей и тем еще более подрывавшие неустойчивое крестьянское хозяйство.

Не лучше было и положение все выраставших в числе фабрично-заводских рабочих. Ничтожная, все более отстававшая от стоимости жизни плата еле-оле обеспечивала полуголодное питание и вынуждала идти к станкам не только рабочего, но и его жену, и малолеток-детей. Длинный рабочий день истощал последние силы. А жестокости и издевательства хозяев и мастеров исчерпывали терпение работающих, усиливали бегство, вели к забастовкам и прочие.

Печальные картины являли окраины,

S6eiiHo на востоке и юге. Не опра-шаяся от последпего погрома пкирия терпела тройной гнет; заводчики за бесценок или прямым насилием захватывали куски земли и леса для своих заводов, и нужда еще гнала башкир работать на этих заводах в качестве чернорабочих по добыче руд, перевозке и прочие; в «замиренный» край с богатыми, нетронутыми сохой землями, с обилием лесов, с ценными рыбными ловлями шел русский помещик, которому вырезали лучшие угодья, стесняя башкирское хозяйство, а он приводил своих крепостных из перенаселенных районов; наконец, не дремала в хищениях и самообеспечении администрация. Южнее, на Яике, прошли уже времена «равенства»; все больше выделялась старшина, льнувшая к империи и готовая в любую минуту продать казаков, а императорская власть, для которой военно-оборонительпое значение Яицкой линии против напиравших с востока киргизов было очень велико, пользуясь всякими случаями, все прочнее забирала казаков в своп руки, укрощая силой волнения недовольства. В Поволжья калмыки, почти лишенные рыболовства и все более стесняемые в районе кочевий, в главной массе в 1771 г., пограбив доступные русские и немецкие селения, успели уйти в Мопголию, потеряв в бегстве не только много скота, но и людей. Оставшихся всех сосредоточили к западу от низовьев Солги и совсем уже — через их знать — сделали подданными Р. На Дону старшина переходила к земледелию и рассчитанному на сбыт скотоводству. Захватывались в частное пользование атаманов и есаулов громадные юрты, появлялись по речкам и даже у самого «вольпого» Дона хутора, населенные купленными в центре «на вывод» креностпыми. Пошли исчисления казаков и «ипогородиих». Лишь призраки вольностей оставались в головах у казачества. Украиной императрица была особенно недовольна. Все здесь не правилось ей: и властная, желающая сохранения привилегий старшина, и духовенство, простирающее «иногда власть свою духовную над мирскою»,

и «несообразимое смешение правления воинского с гражданским», и вредные даже «самим посполитым людям (то есть крестьянам) с места па место переходы», и система хозяйства с «закоонелой к земледелию и к другим полезным трудам леностью» и так далее II новому правителю — после окончательной ликвидации гетманской власти — Румяпцеву дается £наказ (1764) по возможности все унифицировать, обрусить во всех отношениях край и население (ср. XLII, 183/84). В предосторожность от всяких случайностей ликвидируют на Украине пороховые заводы, для поддержки русской политики раздают земли и крестьян русским помещикам. Рядом с их «вечными» крепостными переходы «малороссиан» совсем уж нетерпимы, и они, наконец, ликвидируются, правда уже позднее (1783).

Таким образом, горючего материала, могущего вспыхнуть в любой благоприятный момент, было сколько угодно. Опасность в случае такого пожара грозила одинаково всем гос-’подствующим. II это было ясно уже в 1760-х гг. Чаяния ниаод. допрежнему готовы были облечься в форму ожиданий своего «народного» царя. Петр III объявленными им «вольностями» монастырских крестьян, старообрядцев и таинственной судьбой рано привлек к себе внимание народа. Он легко мог превратиться в такого царя, который каждому даст желаемую им «волю». Уже в 1763 г. на Урале были толки, что Петр III жив, и духовенство о здравии его служило молебны. И до Пугачева появлялось много лиц, готовых играть роль императора-благодетеля, и некоторые, как Богомолов на Нижней Волге, имели временный успех. Все эти случаи относятся в югу и юговостоку. Опасное для верхов настроение в центре широко развернулось в серьезном волнении в Москве в 1771 г. в период чумы. И потомупонятно, что, пугая дворян вопросом о крепостных, Екатерина только вела политическую игру; для нее своими были дворянские, а но крестьянские интересы. 11 грозные дни пугачевского движения (смотрите Пугачев и пугачевщина, XXXIV, 11/62) и кончилась эта поверхностпая распря друзей.

Движение 1773—1775 гг. охватило I громадную территорию на юго-вос-/ токе, на ней проживало около одной пятой всего населения империи. По и в центре государства и даже к западу от Москвы бродили эмиссары восставших, распространялись воззвания нового императора с призывом к восстанию, к истреблению помещиков. И призывы эти встречали сочувствие. Массы обездоленных и угнетенных только ждала приближения отрядов Пугачева для того, чтобы ринуться в бой. Так, кроме районов, уже охваченных грозным пожаром народного гнева, вырисовывалась опасность повсеместного восстания низов. В отрядах, сражавшихся под знаменем Петра III, действовали разные группы населения. Янцкие казаки и башкиры, горнорабочие и поменшчьп крестьяне, немецкие колонисты и низы городского. ши:сд.ешш били деятельными участниками борьбы. У каждой группы восставших были свои цели, имелись особые требования, вплоть; до противоречии в отдельных случаях —например стремление башкир разорять уральские заводы и настойчивые жс-лания сознательных рабочих сохранить металлургические предприятия, обратив их в промышленную базу для воорулсения народной армии. Но и при расхождениях в частностях, при выдвиганиях специальных задач, всех восставших воодушевляло общее стремление к воле, все горели единой ненавистью к самодержавно-помещичьему режиму.

И вот перед лицом крайней опасности был заключен «союз» дворянства и верховной власти. Дворяне иодмантией императрицы искали защиты своих «прав», имуществ, жизни; Екатерина объявила себя «помещицей» и снисходительно вннмала тому, как провинциальные дворяне «равняли» ее с собой.

Чрезмерным напряжением всех сил, оставшихся в распоряжении госиод государства, мобилизацией дворян, переброской с фронта внешней войны (с Турцией) ряда военных частей на фронт внутренний, посылкой против ;«банд мятежной черни» лучших полководцев удалось нанести сокрушительные удары восставшим. Долго потом тушилп отдельные. очаги и с ярой ненавистью жестоко расправлялись с побежденным врагом. II естественно, что залечивание чуть не смертельных ран, заботы об укреплении едва не сброшенного режима становятся в центре внимания правительства.

Сильиый удар нанесло восстание хозяйственной жизни государства.

Здесь нужно учитывать пе только разгромленные и выжженные усадьбы помещиков, пе только разрушенные заводы и пострадавшие города. Около двух лет громадная часть государства была театром ожесточенных боев, но действовали промышленные предприятия, не сеялись госиодские ноля, прекратилась торговля. II это но связности уже всех частей государства но могло пе отражаться на целом, должно было дезорганизовать хозяйственную жизнь и в районах, не переживших непосредственно бурь гражданской войны, тем более, что настроенно крестьян и рабочих и в этих последних прямо требовало осторожности, нс позволяло натягивать поводья. Л потом надо было восстановить уничтоженпое, наладить порванные взаимодействия. Удар пришелся по больному месту; трещины в крепостнической стране расходились шире. II надо было бросать вылашаемые из низов сотни тысяч рублей на поддержку разоренных дворян; нужно было помогать возвращению к «нормальному» течению жизни.

11. Некоторые эпизоды внутренней войны обнаруживали неустойчивость в отдельных частях правительственной армии. И вообще она нуждалась в увеличении состава и в усилении мощи, чтобы быть готовой поддерживать трон и помещиков против ио-кушепий внутри и давать возможность вести активную политику вовне; II вот, несмотря на мирные после 1774-го годы, продолжались усиленные рекрутские паборы. Мерами главным образом Потемкина росли формирования, менее связанные с крестьянством. Тем же Потемкиным и Суворовым внедрялись новые взгляды в среду руководящих, поднималась в меру безопасного для социально-господствующих классов уровня сознательность солдат, проявлялась большая, чем раньше, заботливость об армии и в том числе о пизших кадрах ее.

На очередь выдвинулся вопрос о реформе административной. Еще в 1760 гг. дворяне требовали в наказах «приближения власти к населению»: или прямо говорили о необходимости и целесообразности передачи власти в уездах в руки местных помещиков, или просили предоставить шляхетству выбирать помощника воеводы или особых защитников дворянских интересов, которые заседали бы в воеводской избе. Смысл всех этих заявлений был один и тог же: хотели более активной защиты дворянского хозяйства, имущества и жизни от мятущихся или прямо мятежных подданных и не доверяли в этом бюрократии или были недовольны ее действиями. В эпоху пугачевщины единый и универсальный владыка в уездах,

—часто очень больших по числу населения и по площади и очень причудливых по фигуре территории,— воевода обнаружил неуменье или пе-розможность обеспечить даже нормальный в понимании помещиков порядок. II вот снепшо была разра- I ботана и в 1775—1785 гг. осуще-стелена реформа местного управления (ем. губерния, XVII, 311 сл.). Вместо

2.0 губерний Р. разделена теперь на 50, с более равномерным раенреде-лением по ним населения, с однообразным подразделением на уезды, которые приобрели теперь более правильные конфигурации. Освобождая больше времени у администрации для прямых задач управления и наблюдения за порядком, создали параллельно административным особые органы судебные и финансовые н—для новых забот о «населении» — «Приказы общественного призрения» (в губ. городах), ведавшие школами, больницами, богадельнями и прочие Подчеркивая большое расстояние дворянства от остальных групп населения и горожан от деревенщины, организовали П отдельные учреждения для каждого сословия (кроме помещичьих крестьян, которые, ведь, не считались уже подданными государя, а только своих господ). Получился аппарат более сложный, чем в эпоху Петра, но теперь для него уже доставало людей. Более того. Громадное количество новых должностей, открывшихся в | провинции, было кладом для местного дворянства, которое могло с удобством найти приработок (а то и основное содержание), не отрываясь вполне и надолго от хозяйства, как то было при полковой или столичной службе. Вместе с тем дворянство получало на мостах власть в свои руки, и не только в том виде, что. оно в качестве членов и заседателей : сидело в разных присутствиях, но еще более в том, что руководитель новогоуезда капитан-исправник был прямо “двоф1ятм~ядранником. За центром оставлено лишь верховное руководство и назначение на важнейшие должности. Наместники, назначаемые свыше представителя нмпе-

Ратрицы, не стесняемые никакими коллегиями, осуществляли всю полноту власти в губернии. А над ними стояли, объединяя два-три наместничества, генерал-губернаторы из особо доверенных лиц императрицы (Г1. Потемкин, гр. Воронцов, кн. Репнин, ген. Кречетников и под.).

Когда осуществление губернской реформы подходило к концу, были торжественно объявлены (1785) «жалованные грамоты» дворянству и городам; была заготовлена и грамота сельскому, конечно «вольному», населению, но так как ей лишний раз резко подчеркивалось полное бесправие помещичьих крестьян, то из опасения сделать ее возбудителем новых волнений среди крепостных поостереглись излить «монаршие милости» и на их ближайших соседей —государственных крестьян разных категорий. Грамота дворянству (смотрите XYIII, 87 сл.) была только систематизацией ранее | добытых им прав и преимуществ.

Правильнее конструировано теперь и // зародившееся, особенно в 1760 гг., дворянское самоуправление, приуроченное ‘к губерниям. Губернское дворяп-ское общество получило право юридического лица; за ним закреплено право надзора за администрацией с возможностью непосредственных обращений к верховной власти. Но даже и теперь, когда «залог монаршего к нему благоволения» был реализован, шляхетство не получило ни положения независимого сословия, ни всеимперской организации. Более того, и на местах предводители дворянства, являясь непременными участниками разных комитетов и заседаний, в которых должны были отстаивать дворянские интересы, фактически оказывались подручными губернаторов, и последние нередко являлись закулисными организаторами выборов угодпых им предводителей. Грамота городам (смотрите город, XY, 649 сл.) формулировала права отдельных группгородского населения, особенное внимание уделяя купечеству (смотрите об этом выше), и пыталась впервые конструировать город как всесословное целое с единой, составленной из представителей от разных категорий горожан, «шестпгласяой думой». Говорим: «пыталась», так каквдействительности в очень многих уездных городах никак пе могли организоваться думы в виду наличия только двух-трех групп населения.

Новые мероприятия на базе хозяйственных успехов предыдущих десятилетий отозвались большим оживлением жизни в провинции и вызвали заметные видоизменения. При проведении губ. реформы ряд старых городов, лишенных всякого экономического зпачения, был переведен в «заштатные» или даже превращен в сельские пункты (гл. обр. на севзападе и в центре). Наоборот, организация новых уездов потребовала создания и новых административных центров. В ранг уездных городов, естественно, старались возводить более крупные и экономически живые сельские пункты и посады, но крепостпой строй вносил в эту схему очень существенную поправку. Если село становилось городом, то жители превращались в большой их части в мещан и купцов. Но нельзя же было обратить в российских граждан помещичьих крестьян. И потому нередки случаи, когда при наличии крупных и богатых помещичьих сел и слобод на роль уездного центра приходилось брать ничем не замечательное какое-нибудь казенное, в крайнем случае дворцовое село, которому трудно или невозможно было стать экономическим центром. В общем рее же и центры были подобраны территории были сконструированы достаточно удачно для целей и дворянского, и даже буржуазного государства: бед. радикальных изменений административное деление конца XVIII

в. дожило до революции 1917 г. (за исключением сильно колонизовавшихся позже районов).