> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Рядовичей

Рядовичей

Рядовичей, о которых говорит Даниил Заточник, знает Русская Правда в числе населяющих княжескую вотчину слуг. «А в рядовиче княже пять гривен, а в смерде и в холопе пять гривен», то-есть рядович, смерд и холоп трактуются, в смысле размеров шграфаза ихубийство, одинаково. Считать рядовича «рядовым рабом», как делают многие исследователи, нет никаких оснований. Рядович — это человек, поступивший в число феодальных слуг по особому ряду — договору. Об этом ряде Русская Правда даст несколько указаний, когда говорит о происхождении холопства. Тот, кто «поймет робу без ряду», делается холопом, «поймет ли с рядом, то како ся будеть рядил, на том же стоит». То же и относительно тиунской или ключнической должности, в которую можно было вступить по ряду или без него. В Уставе Владимира Моно-маха имеется указание на рядовича, хотя он там прямо и не называется: «иже работает из робы, светает цену его перед послухи (это и есть ряд), да отпутается». Рядовичи упоминаются и в XV в и в том же качестве находящихся на работе в феодальной зависимости людей.

«Предъистория» капитала протекала и здесь так же, как и везде в других странах, в соответствующее время. Обеднение некоторой части крестьянской массы — ее обычный спутник. Нет недостатка в сведениях о том, что многие смерды, вообще небогатые, теряют возможность вести самостоятельно свое хозяйство и вынуждены искать помощи у богатых землевладельцев. От XII в мы имеем факты, свидетельствующие о том, что богатые люди «прилагают дом к дому, и села к селам, изгои ж, и сябры и борти и пожни, ляда же и старины», что они «имением не насыщаются», но «и свободные сироты (это и есть смерды) порабощают и продают». Обедневший смерд, потерявший возможность вестп самостоятельное хозяйство, вынужден бывал делать долги и иттп в кабалу, то есть продавать свою рабочую силу на самых тяжелых условиях, каких не знает капиталистическое общество. Рядовичи представляют одну из форм подобной кабальной зависимости. Другая, вероятно еще более многочисленная, группа, находящаяся в подобного же рода зависимости, носит наименование закупов.

Закуп ([ср. XXV, 443) иногда называется наймитом, а самый термин «найм» в то время обозначал и/о%-Закуп работает на барском ноле, барскими орудиями производства, но повидимому имеет и свои орудия, а иногда даже небольшое свое хозяйство. On отрабатывает ®/о°/# и до погашения долга не может уйти от своего господина. Это человек, закабаленный при помощи экономического принуждения, но формаего зависимости чисто феодальная. Владимир Мономах, прибывший на Киевский стол в момент восстания должников против своих кредиторов, рядом компромиссных мер ликвидировал восстание (смотрите ниже). Очень выразительным памятником его деятельности этогопериода служит та часть Пространной Русской Правды, которая носит особый заголовок «Устав Володимерь Всевододнча». Не подлежит сомнению, что «Устав» касается прежде всего вопросов о долгах во всех их формах, и, поскольку закуп так или иначе тоже был связан со своим господином долгом, то и закупов. Следы революционного происхождения законодательства о закупах очень заметны. Закупу гарантировано право суда со своим господином и право уходить от него для поисков денег, довольно точно определены случаи ответственности закупа за господское имущество, значительно защищены имущественные и личные права закупа. Бросается в глаза декларативность, рассчитанная на политический эффект, некоторых статей, касающихся закупа: господин может безнаказанно бить закупа только «про дело», отнюдь не «без вины», «не смысля», или под пьяную руку. Закуп имеет право жаловаться в суд па своего господина. Во всех этих гарантиях ясно чувствуется безвыходное положение закупа до восстания 1113 г. и желание законодателя поставить границы, хотя подчас и чисто словесные, господскому произволу. Во всяком случае, закуп юридически находится во временной зависимости от своего господина, фактически в большинстве случаев —вечно. Форма его эксплуатации при этом условии ближе всего подходит под понятие барщины.

Надо думать, так лее эксплоатирова-лись и изгои (смотрите). В очень скудных источниках, относящихся к этому предмету, изгои всегда представляются людьми, сидящими на чужой земле и прикрепленными к ней. Князь смоленский Ростислав в 1150 г. пере-даетво владение епископской кафедры населенную землю: «село Дроченское со изгои село Ясепское и с изгон». Митрополит Климент (смотрите XXIV, 335)

в XII в своем послании упрекает богатых людей в жадности к наживе и приводит в доказательство своей мысли факты привлечения на свои земли изгоев.

Необходимо подчеркнуть, что изгойство проделало большую эволюцию. В древнейшей Русской Правде изгой еще пользовался 40-гривенной вирой. Он тогда был выходцем из чужой общины, принятым в новую на равных правах с ее старыми членами. Совсем не то мы видим в XII в., когда изгой оказывается едва ли не па самой низшей ступени социальной лестницы.

Определение Владимирского собора 1274 г. дает понять, что церковь и, конечно, не только церковь в это время изыскивала разные способы увеличения рабочих рук в своих хозяйствах: «Аще ли кто от нищих насилье деюще или на жатву или на сеносечи или провоз деяти или иная некая». Под нищими здесь проще всего понимать не калек, хромых и слепых, а работоспособных, но обедневших людей, лишенных возможности вести свое хозяйство и тем самым превращающихся в удобный для эксплуатации объект на жатве, сенокосе, по извозу и прочие Собор называет применение труда этих людей «насилием», давая этим понять, что либо труд их оплачивался крайне скудно, либо самый факт найма свободной рабочей силы для данного момента казался явлением малопривычным. Последнее объяснение кажется более правдоподобным. Мы имеем очепь интересный пример того, е каким недовернем относилось население к возможности оплаты его труда. Наблюдая постройку киевского Софийского храма, князь спросил тнупа, почему мало трудящихся у церкви. Тиун ответил: «Дело властель-ское (то есть делается но инициативе людей, облеченных властью), и люди боятся, что будут лишены платы». Тогда князь приказа! возить деньгив телегах под своды Золотых ворот и объявить на торгу, чтобы каждый брал за труд по ногате в день (351 /2 к-на довоенные деньга). После этого охотников работать нашлось много.

Действительно, о найме личных услуг источники Киевской и Новгородской Руси говорят немного; ти и в виде исключения может заключить особый ряд, иначе должность .превращает его механически в холопа; наши источники еще несколько раз упоминают о наемном труде: заработную плату получают плотники при ремонте моста, лекарь за свои услуги, швед (портной) за исполнение заказа, ратай и пастух. Этот скрытый зародыш капиталистического способа производства не мог развиться рапьше, чем созрели необходимые для него исторические предпосылки.

Города Киевской, Новгородской и Сев.-восточной Руси (ср. ХУ, G32 сл.) либоочсньстарого происхождения,либо возникают в так называемый Киевский период двумя путями: это либо военные пункты, подобные тем, которые в большом количестве «рубили» первые русские князья, либо княжеская или боярская усадьбы со всеми их особенностями, обрастающие поселками ремесленников и купцов. Многие из крепостей превращались также в ремесленные и купеческие центры. Внешняя торговля, если она проходила через эти города, клала на них свой отпечаток. В Киеве, Новгороде, Пскове, Ростове мы рано можем наблюдать купцов разных национальностей, складочные места товаров, учреждения, связанные с торговлей. Но несмотря на то, что древний город Киевской Руси под влиянием международной торговли приобретал черты города, живущего за счет деревни, в его организации были все элементы обычного средневекового города, где сосредоточивалось выделившееся из деревни ремесло, вырастал рынок и где жило много феодалов. Плотницкийи Гончарный концы в Новгороде (смотрите XXX, 292) говорят об этом очень красноречиво. Если новгородцы слыли хорошими плотниками, то владимирцев ростовцы называют каменщиками. Раскопки, сделанные в Киеве, тоже говорят о наличии ремесленного производства в ранний период существования города. Титмар Мерзебургский (смотрите XVIII, 420/21) передает, что в Киеве в XI в было 8 рынков (летопись подтверждает существование двух). Из Печерского патерика мы узнаем, что в Киеве в это время были варяги, евреи, армяне, греки, венгерцы. Всех их приводил сюда прежде всего торговый интерес. Житие Феодосия Печерского часто упоминает киевский рынок, где монахи продавали свое рукоделие, чулки, клобуки или шапки и покупали предметы первой необходимости, иногда в долг. В Новгородской летописи записано под 990 годом известие о некоем гончаре, который из подгородной деревни рано утром вез в своем челне горшки на продажу в Новгород. Первый нам известный «старейший» город на северо-востоке Киевской Руси—Ростов — имеет ту же физиономию, что и другие города Киевской Руси. Господствующее положение военно-торгового города по отношению к деревне сказывается в том, что горожанин — купец или ремесленник — считался выше сельского жителя — смерда. Когда Ярослав (ем.) в 101G г. в благодарность новгородцам за их военную поддержку оделял их деньгами, то горожанину он дал в 10 раз больше, чем смерду, несмотря на то, что их функции в ополчении Ярослава были совершенно одинаковы. Неудивительно, что слово смерд, особенно для горожанина, стало словом обпдйым. Как мы уже видели, смерд часто бывал зависимым человеком, чего отнюдь нельзя сказать о горожанине. Городское вече — сила, с которой всегда

1238—ш

считаются князья. В связи с этим характером старого города Киевской Руси образуются и классовые взаимоотношения в нем. Над массой мелких ремесленников и мелких купцов стоит хорошо организованная верхушка бояр (смотрите VI, 886 сл.), духовенства (смотрите XIX, 172 сл.), богатых купцов. Интересы этих представителей господствующих классов не всегда совпадали. Иногда мы можем наблюдать столкновения и внутри боярского класса, и между купечеством и боярством, но чаще всего мы видим борьбу низов с верхами, обострявшуюся по разным поводам — то должники восстают против высоких ростовщических 7о°/о, то бедное население города волнуется в виду высоких цен на соль, то по случаю голода меньшие люди начинают «избивать старую чадь». Часто мы можем видеть факты резких классовых столкновений, конкретные и непосредственные причины которых остаются нам далеко не ясными.

Ареной, где чаще всего происходили эти классовые бои, было городское вече (смотрите XII, 182 сл., и XV, 633). Нет никаких причин сомневаться в том, что вече есть собрание взрослых горожан, способных посить оружие, а часто и вооруженных, но отсюда пе вытекает, что вече было органом городской демократии. Только в отдельных случаях мы можем отмечать вечевые собрания, говорящие от имени городского демоса; и они относятся к моментам революционных движений. В обычной обстановке вечевым собранием в своих интересах руководили господствующие в городе классы. Не даром за всю свою длинную историю новгородское вече ни разу не выбрало на пост посадника или тысяцкого никого из среды ремесленников или купцов, а всегда голосовало за бояр.

Суздальский летописец считает изначальным порядок вечевых решений,

когда пригороды подчиняются вечевому решению старейшего города: «на чем же старейшие сдумают, на том пригороды станут». Но это был идеальный порядок, от которого отступали те из пригородов, которые чувствовали за собой силу отстоять независимость своих собственных решений. На вече обычно собирались в порядке городских общественных организаций (концы, улицы), вечевой дьяк записывал решения, которые удостоверялись печатями властей, тут же присутствовавших. Образчики вечевых грамот с печатями имеются в нашем распоряжении. Одной из обычных функций веча был «ряд» с князем. Князья в данном случае в качестве договаривающейся стороны принимали или отвергали предлагаемые вечем условия. Но так было далеко не всегда. Мы знаем не мало случаев, когда сильные князья завладевали городами при помощи своих дружин и садились на княжеском столе помимо воли веча.

В древнейшую пору разложения родового строя князь (ср. XXIV, 376) был не кто иной, как представитель патриархальной власти. Таких кня-зей-натриархов летописец при случае называет не один раз. Род Кия, по словам летописи, начал княжить у полян, а у древлян были свои князья, у дреговичей своп, свои у новгородских и у полоцких славян (смотрите Полоцкое княжество, XXXII, 528/30). Одного древлянского князя летописец называет по имени,—это Мал, так неудачно сватавшийся за Ольгу; тут же указаны и другие древлянские князья, которые «роспасли древлянскую землю» в противоположность князьям-завоевателям, грабившим ее. В более отсталых местах эти патриархальные князья просуществовали до XII в Владимиру Мономаху пришлось воевать с князем вятичей Ходотой, которого, одпако, летописец уже пе называет князем, так какэтот титул утвердился только за членами рода князей-завоевателен, осевших в Киеве и других центрах Киевской Руси. Это уже пришлые князья-варяги (смотрите). Скандинавское их происхождение не подлежит никакому сомнению. Они завладели главными пунктами на торговых путях и таким способом обеспечили себе властвование над населением на огромном пространстве. Основной признак их властвования заключался в собирании с населения дани. Сначала делалось это грубо, бессистемно. Меркой дани было терпение подвластных жителей. Но уже в×в формы сбора дани пачинают упорядочиваться. Ольга (ум. 969) уже устанавливает «уставы и уроки». Князь-завоеватель действовал не один. С ним была его дружина, и вместе с ней он представлял ту силу, которая и покоряла население и защищала уже покоренное от новых завоевателей. Отсюда, прежде всего, и вытекает практика договоров отдельных городов, стоявших во главе значительных территории, с князьями. В одной более поздней, правда (1307—1308), договорной грамоте Новгорода с князем Михаилом Ярославичем (ом. XXIX, 105) обнаруживается подлинная природа этих отоношений. Новгородцы с укором вспоминают, что князю Федору Михайловичу был дан стольный город Псков ц князь, живя там, хлеб ел, а как пошла рать, и он отъехал и город бросил. Не лучше поступил и другой кпязь, Борис Константинович: ему поручена была Корела, а он Корелу всю истерял «н за немце загонял». Как было указано выше, князья и их дружины в X—XI в превратились в землевладельцев, и вместе с тем дань незаметно стала заменяться земельной рентой (докапиталистической). По политическое значение князя, несмотря на ряд отклонений в различных местах, оставалось тем же:чт —военный специалист, облеченный властью до тех пор, пока между вечем, его призвавшим, и им самим существует соглашение. Необходимо все-таки помнить, что между самими отдельными княжествами,- как и между представителями княжеского рода, существовала иерархия. Отсюда князь Киевский, начиная с Олега (879— 912; см.) и Игоря (912—945; см.), носит название «великого», а остальные князья и «светлые бояре» — это «сущие под ого рукою», хотя эта рука и не лишала их значительной доли самостоятельности. Договор Олега с греками составлен не только от имени «великого князя Руского», а и от всех, иже суть под его рукою бояр и князей, а в договоре Игоря имеется к этому перечню характерное прибавление: «н от всех людпй Руские земли». Чем больше было отдельных князей под рукой великого, тем больше было и значение этого последнего. А второстепенные князья, как и сам великий, в своем стольном городе имели авторитет лишь постольку, поскольку их поддерживало вече.

Основной антагонизм в древне-русском обществе IX—XII вв. выражается в борьбе между землевладельцем и земледельцем, между низшими слоями городского населения и городской знатью, которая в большинстве случаев являлась той же землевладельческой правящей верхушкой.

Источники сохранили нам несколько фактов серьезных классовых конфликтов, в которых обнаруживаются столкновения противоположных интересов классов и отдельных внутриклассовых групниров jk. Обычно указывают на первое известное нам движение в Киеве 1068 г. После поражения, нанесенного русскому войску половцами, «люди кыевстии ирибегоша Кыеву и створиша вечэ на торговищи». Это вече потребовало от князя оружия и коней, чтоб г

1236—их“

продолжать борьбу с половцами. Князь Изяслав (си. XXI, 514), по каким-то неизвестным причинам, отказал, чем и днл повод к восстанию. Вече разделилось пополам: одна половинаотправилась освобождать арестованного соперника Изяслава, кн. Всеслава (смотрите XI, 513/14), а другая пошла «претися со князем» Изясла-вом, который встретил восставших в своем дворе, окруженный друяс ной. Князь выглядывал из окна, а внизу стояли восставшие. Дружинники видели опасность и указывали князю: «видиши, княже, людье взвыли», и предлагали послать кого-нибудь для охраны Всеслава. Но было уже поздио. Всеслава уже успели освободить, и вече ввело его в княж-двор. Изяславу пришлось спасаться бегством в Польшу. Богатство Изяслава было разграблено—«бесчисленое множество злата и сребра, кунами и белыо». Через 7 месяцев Изяслав вернулся с польской военной помощью (он был женат па сестре польского короля Казимира) и жестоко расправился с восставшими: 70 человек «чади», участвовавших в освобождении Всеслава, было казнено, «а другая слепиша, другая же без вины погуби, не испытав». Наступила очередь бежать Всеславу. Вот и все, что рассказывает летопись. Тут далеко пе все ясно. Кто собственно встал против князяе Какие слои киевского обществае Несомненно только, что это была «чадь», «людье», то есть низшие слои населения, что они «грабили» княжеское имущество. Эта терминология употребляется летописцем применительно к массам, к низшим слоям киевского населения. Из дальнейших киевских событий, способных несколько осветить эту сторону дела, можно указать па факт перемены политического курса кн. Всеволода (смотрите XI, 498/99), сидевшего на киевском столе (1078—1093) по смерти Изяслава. Он был тогда ужестар и в старости «нача любити смысл уных, совет творя с ними». Из противопоставления «уных» «первой» дружине видно, что Всеволод окружил себя людьми новыми, приблизил к себе более демократичные слои киевского общества, которым летописец не сочувствует. Он сообщает, что «начата ти унии грабити, продавали люди». Грабити и продавали здесь значит облагать налогами и пенями (в Псковск. летописи имеем, например: «насиловаху и грабяху и иро-даяху их поклепы и суды неправедными»). Новые люди, ставшие у власти, изменили старые обычаи, и князь этому стал сочувствовать. С этим фактом следует сопоставить отмену остатков родовой мести и замену их денежным индивидуальным штрафом — реформа, относящаяся к этому же времени (древнейшая редакция Рус. Правды). Заканчивалось разложение старой патриархальной организации, на сцепу выступали новые общественные формы, новые люди, с новыми, более жесткими приемами экеплоатации массы, что и не замедлило вылиться в более отчетливые формы протеста. Под 1113 г. в летописи излагаются события с большой яркостью. После смерти Святополка (смотрите XXXVII, 576) «кияни разграбиша двор Путятил тысячьского, идоша на жиды и разграбиша я» (смотрите X, 433). Собравшееся вече обратилось к Владимиру Мономаху с приглашением на киевский стол. Посланные сказали князю: «Поиди, княже, Киеву; аще ли не поидеши, то веси, яко много зло уздвигнется, то ти по Путятин двор, ни соцькнх, но и жиды грабити, и паки ти поидуть на ятровь твою и на бояре и на манастырс, и будеши ответ имел, княже, оже ти манастыре разграбить». Мономах явился и путем ряда мер установил мир. «Устав Володимирь Всеволодпча» (смотрите выше, 351, несомненно, связан с этими событиями, и его содержание помогаетнам понять их сущность. I Го смерти Святополка, говорится в Русской Правде, Владимир Всеволодович созвал дружину свою на Берестове и на съезде постановили: кто занял деньги но 50% годовых, то проценты эти можно брать только 2 года и затем уже искать лишь капитала, а кто брал такой процент 3 года, тому не искать и самого капитала. Дальше делается попытка урегулировать различные возникающие из долга отношения. Много места отводится закупу, тоже через ссуду попадавшему в зависимость к своему господину. Несмотря на то, что этот «Устав» писан с очевидной целью успокоить восставшую массу, едва ли можно сомневаться в полной реальности отображения в нем иоложения низших классов общества. Те же отношения мы можем встретить и в Новгороде и во Владимире. В 1136 г. в Новгородо происходят крупные события, когда городские низы избивают бояр и революционное вече изгоняет князя, между прочим за то, что он «не блюдет смерд»; в 1174 году во Владимире дело начинается убийством князя Андрея (смотрите III, 102/03), представителя новой политики, нам уже известной на примере кновского князя Всеволода, после чего горожане разграбили дом княжеский, золото и серебро, одежды и драгоценные ткани, домы посадников и тиунов. Приходили грабить даже и крестьяне из деревень. Все эти движения показывают, что масса населения, зависимая от феодалов и торгового капитала, в городах выступает против этого гнета, причем обычно выступает с какой-нибудь из враждующих между собою групп, лишь в некоторые только моменты поднимаясь до самостоятельных выступлений. Нельзя забывать, что в древне-русских «республиках» господе гво патриархальной аристократии в итоге сменяется новой феодальной верхушкой и аристократией капитала, но процесс этот идет через короткий период, когда хозяином русских городов является демос. Этот период падает на первую половину XII века приблизительно, с некоторыми незначительными отклонениями для различных центров, объединяемых властью Киева.

Перемена во взглядах княжеской власти на своп права и обязанности, поиски иных путей и методов властвования, обострение внутренних противоречий в городе и деревне —все это признаки роста производительных сил внутри страны и в то же время упадка старых форм жизни, связанных с гипертрофией внешнего рынка, с поисками новой дани, превращавшейся в товар лишь в руках завоевателей. Перед нами, несомненно, прогрессивные явления в области экономики, и тем не менее они и логически и хронологически связаны с так называемым «упадком» Киевской Руси. Этот «упадок», столь же условный, сколь и несомненный, не может быть объяснен без учета международных отношений, в которые втянуто было восточное славянство и которые и далп своеобразный эффект в форме Киевского государства. Пока Днепр и Волхое служили оживлепной дорогой для е ропейской и азиатской торговли, города, стоявшие па этом пути, росли и процветали. Но когда с XII века Европа проложила новые, более удобные пути, старые торговые центры по великому водному пути стали заметно глохнуть. С IX по XI в Русь не только справлялась со всеми внешними опасностями, но и сама вела успешное наступление в разных направлениях, особенно на восток и юг. С конца XI в картина сильно меняется. Половцы (смотрите) начинают одолевать. Но прежде чем испытать последний и решительный удар от татар, Киев в 1169 г. перевес разгромот собственного князя, несколько раньше перед тем переселившегося на северо-восток. Андрей Боголюб-ский (1157 —1174; с.ч.)ж вет во Владимире (смотрите Владимирское великое княжество, X, 427). Перед; ним стоят иные политические задачи, чем перед старыми киевскими князьями. Он имеет целью сохранить за собой господство на путях из Новгорода в Поволжье. Он стремится сажать своих сыновей на Новгородском столе, дважды захватывает Новый Торг, (смотрите Торжок), этот ключ-город на торговом пути из Новгорода на «низ», начинает наступать па новгородские колонии «Заволочье» (смотрите), отнимает у них северные дани и торговые пути. И снаряженный им знаменитый поход на Киев (смотрите 111, 102) вызван столкновением с Киевом из-за господства в Новгороде. Его брат Всеволод «Большое гнездо» (1176 — 1212; см. XI, 497/98) продолжает ту же политику. Киев остался в стороне. Южному поэту («Слово о полку Игореве»;см.) ничего не оставалось больше, как бросить Всеволоду заслуженный упрек: «Ни ыыслию ти прилетети издалеча огня стола поблюсти».

С конца XII в ярко очерчиваются новые политические единицы, корнями уходящие в Киевскую Русь — Украина (смотрите), Новгород Великий (смотрите) и Ростовско-Суздальская земля (смотрите Суздальское великое княжество). Каждая из них продолжает свою особую историческую жизнь. Татарское завоевание (смотрите ниясе), ускорившее назревание процесса превращения древней Руси в деревенскую феодальную страну, где городу отведено было более скромное, зато и более прочное место по сравнению с×— XI вв., ставит нас прежде всего перед фактом разрушения городов. И больше всего это относится к «матери городов русских», Киеву. Последний удар, нанесенный этому городу

(1240), надолго лишил его возмояс-ности подняться из своих развалин.

О начала XIII в значительную роль в делах Киевского государства начинают играть галицкие князья, стремящиеся завладеть Киевом, связать его судьбы с Галицко-Волып-ским княжеством (смотрите XII, 369), и ко времени татарского нашествия мы видим в Киеве уже галицкого па-местника. Во второй половине XIII века князья систематически не живут в Киеве, потому что им здесь нечем стало жить; представителем города Киева в это время является староста, отстаивающий в Орде интересы своего города. То же относится и к главе русской церкви, киевскому митрополиту, который переселился во Владимир. Другие города оправились сравнительно быстро. Особенно эго необходимо подчеркнуть относительно городов правого берега Днепра по Бугу и Роси. Но нужно сказать,что татары «били и мучили» главным образом представителей высших классов общества, сельское население и городских ремесленников они мало трогали, заставляли лишь платить в свою пользу дань. Летописец сообщает нам по этому предмету любопытную подробность относительно Болоховской земли. Татары не тронули здесь сельского населения, «да им орють пшеницю и просо». Галицкий князь Владимир Василько-вич (1269— 1289) в 80-х готах XIII в своем завещании отписал ясене своей город Кобрыпь «с людьми и з данью»: «Како при мне даяли, тако и по мне ать дають княгине моей», поясняет князь. То же и относительно села Городел, которое он передает «с мытом». И здесь князь распоряжается: «Людье како то на мя страдали,тако и на княгиню мою по моем животе». Эти факты относятся к Галицко-Волынской земле, где, как мы видим, феодальные отношения продолжают существовать и развцватьсн (смотрите Галицкое княжество, XII, 367/76). Крестьяне всех категорий эксилоатируются по-прежнему, торговые пошлины продолжают поступать в казну феодала. Галицко-Волынское княжество связывается экономически и политически с Литвой, Польшей и через них с Западной Европой. Папа Римский утверждает за Галицким князем титул короля. Отношения между этим королем и феодальным боярством, с одной стороны, и феодальными городами, с другой, носят типичный характер борьбы феодального боярства с центральной властью, которую поддерживает торговый капитал. Очень яркий пример этих отношений дает нам Ииатьевская летоинсь, описывая борьбу Даниила Романовича (1211 —1264) за Галич (смотрите XVII, 568/70). Бояре-феодалы не хотели Даниила; горожане, наоборот, обнаружили себя яркими его сторонниками, «любяхуть же и гражане». Когда Даниил приблизился к городу, горожапе бросились к нему, «нустишася яко дети ко огчю, яко пчелы к матце, яко жажющи воды ко источнику». Енископ Артемий и «дворьский» Григорий пытались было удержать их, но, убедившись в своем бессилии, пошлп, скрепи сердце, вместе с горожанами: «изыдоста слезныма очима и осдабленомь лицемь и лижюща уста своя». Им не оставалось ничего больше, как обратиться к князю: «Прииди,княже Данило, приими град». Бояре вынуждены были следовать примеру своего епископа и просить прощения у князя. Беспрерывные феодальные войны, таможенные перегородки между владениями феодалов мешали торговому капиталу развивать свою деятельность. Отсюда сочувствие и поддержка купцами князя Даниила Романовича в его объединительной политике и ожесточенная борьба его с боярством. Князь Давило, победитель Галича, живет, однако, не в нем, а в новом городе Холме,

им самим построенном, так как в старом городе нелегко было уживаться даже с побежденным боярством. Точно также поступил и Андрей Боголюб-екий и — гораздо позднее — Иван Грозный. Города Галицко-Волынского княжества, опираясь па поддержку князя, начинают освобождаться от власти феодалов и получать право на самоуправление,— явления, очень хорошо знакомые западно-европейским городам в период феодализма. Купцы в этих городах, однако, еще не создают нового способа производства. Их коммерческие операции покоятся на скупке продукции крестьянского и ремесленного труда. Последний быстро развивался, впитывая в себя технику как соседпих западных стран, так и принесенную с востока татарами. В XIV в Галицко-Волынская земля и другие украинские земли (в т. ч. Северская, см. Северское княжество, XLI, ч. 6, 523/24) попадают под власть Литвы и Польши, где год новой властью, по существу такой же феодальной, идет дальнейшее пх развитие (смотрите Украина, XLII, 134 сл.).

2. Новгород Великий. Одна из наиболее серьезных причин упадка Киева — передвижка международных торговых путей —в северной, волховской части великого водного пути из варяг в греки сказалась в усилении и расширении торговых связен и с европейским Западом и с азиатским Востоком. Оживление балтийской торговли, образование Ганзейского союза и одного из важнейших его пунктов па острове Готланде (Висби) явились для Новгорода новым фактором его дальнейшего роста (смотрите XIII, 529/30). Памятниками успехов балтийской торговли Новгорода являются договоры Новгорода с немцами, из которых древнейший, дошедший до нас, относится к 1195 г., и торговая переписка ганзейских купцов с Новгородом, откуда выясняются размеры и характер торговли ганзейских городов с Новгородом (смотрите XXX, 285). Нужно к тому же сказать, что Новгород имел ряд преимуществ перед Киевом уже в период варяжско-греческой торговли: одним из самых дорогих товаров, шедших на заграничные рынки, была, как известно, высокого качества пушнина, которой в Приднепровья не было и быть не могло. Все лучшие пушные породы водятся лишь на севере. Южный летописец с удивлением слушал и записал сказание, слышанное им от ладожских стариков, ходивших за Югру и за Самоядь. Опи видели там тучи, из которых валились то веверицы младые «яко то перво роже-ны», то «оленци мали», которые потом начинали расти и расходиться по земле. Эго та самая Югра, которая прекрасно знала новгородцев, приходивших сюда за соболями и серебром, и которой хитростью удалось в 1193 г. перебить всю новгородскую экспедицию. Не удалось только отстоять свою независимость: Югра рано значится в числе новгородских колоний Тот же летописец слышал рассказ новгородца Гуряты Роговича, который имел связи с Печорой, уже тогда, то есть в конце XI в., обязанной данью Новгороду. Посланный от Гуряты на Печору отрок успел побывать и в Югре, которая, как он убедился, соседит с Самоядыо. Югра сообщила отроку, что в горах года три тому назад стал слышаться «клич велик и говор»: люди, заключенные в горах, «секут гору, хотяще просечися». Через просеченное оконце эти люди меняют железные изделия на меха. Сказания во всех отношениях интересные. Они ясно говорят о старых интересах Новгорода на далеком северо-востоке. И делается вполне понятным широкий размах новгородской колониальной политики. Древнейшая из дошедших до нас новгородская договорная грамота 1265 г. в перечне волостейновгородских называет «Волок со всеми волостьми, Торжок, Бежице, городок Палиць, Мелеча, Шипино, Егна, Вологда, Заволочье, Тре, Пе-ремь, Печора, Югра», то есть охватывает громадные северные пространства, простирающиеся на восток за i раницы Урала. Колонизаторами были, главным образом, бояре со своими дружинами (смотрите ушкуйники), совершавшие далекие походы за данью, в их руках превращавшейся в товар. Шла колонизация и мирным путем: крестьянские коса, топор и соха захватывали новые земли, где крестьяне и оставались в качестве новых насельпивов края среди финских племен до того времени, когда боярская рука ложилась и на них, превращая их в подданных в буквальном смысле слова, то есть в плательщиков дани. В дошедшей до нас грамоте 1137 г. кп. Святослава Ольговича св. Софии называются 27 княжеских населенных пунктов к с.-в. от Онеги, до Белого моря и Пниеги. Население этих земель должно было давать определенные суммы денег на содержание Софийского храма. Чем ближе к Новгороду и его пригородам, то есть городам, лежавшим на новгородской территории и зависимым от главного города, тем гуще располагались боярские вотчины, полностью осваивавшие себе населенную смердами землю. Стремление новгородского боярства к захвату новых земель объясняется тем, что в этих землях были неистощимые богатства, спрос на которые рос на рынках Европы и Азин. Сюда, на север, стремились и ближайшие соседи Новгорода, князья суздальские и камские болгары. На этой почве между Суздальской землей, Новгородом и болгарами рано началась конкуренция и вражда. Ряд условий, однако, заставлял их поддерживать худой мир. Большой город, каким был Новгород, не мог прокормиться споим хлебом и постоянно нуждался в привозе с

«низу»; нужен Новгороду был и свободный путь через Суздалыцину для своих товаров. С другой стороны, торговый капитал низовой земли дорожил связью с Новгородом, посредником в торговом общении с Западом. Долго шла глухая борьба, окончившаяся в конце XV в победой низа. Нельзя забывать, что через Суздальскую землю лежала очень важная для всех русских земель торговая дорога в Азию, откуда через Каспийское море Волгой шли товары, и прежде всего шелк, и куда отправлялись русские товары (рабы, лен и др.). Не случайно в Новгороде мы встречаем «Хопыль-скии ряд» и «хопыльских» купцов. Если к этим благоприятным для Новгорода условиям присоединить, что ей не коснулся или очень мало коснулся татарский разгром, что он принужден был только платить победителю дань наравне со всеми русскими землями, то мы не будем удивляться процветанию Новгорода и после того, как южная часть великого водного пути из варяг в греки потеряла свое значение. Вполне понятным делается, что именно Новгород после Киева унаследовал «старейшинство во всей Русской земле», продолжавшееся до момента, когда он должен был склонить голову перед новой силой, выросшей в бассейне Оки. Несмотря на то, что целый ряд условий, способствовавших развитью городов по великому Днепровско-Волжскому пути, объединял север и юг, несмотря на то, что, как мы уже видели, в основном экономический, социальный и политический строй Киева и Новгорода был один и тот лее, все же особенности положения сообщили Новгороду и его пригородам свой особый отпечаток.

Трудно разобраться в далеком полулегендарном прошлом этого города. Несомненно одно, что выгодное расположение рано сделало его нейтральным пунктом подуразбойннчьей торговли варяжских викингов. Отсюда они овладевали всем водным торговым путем до самого юга. Но даже и тогда, когда главная стоянка князя с дружиной была перенесена в Киев, Новгород не переставал играть важную роль как крупнейшее звено на северном конце великого водного пути. Сюда посылались из Киева в качестве посадников самые близкие к киевскому князю люди, быстро, однако, сраставшиеся с интересами этого города, ум евшего отстаивать свою независимость. Связь между Киевом и Новгородом внешне поддерживалась общностью власти, платежом в Киев дани «мира деля», но это не мешало ему жить и своей собственной жизнью, особенно расцветшей после упадка Киева. Когда из летописных рассказов мы узнаем, что Ярослав, будущий Ярослав Мудрый (ем.), будучи новгородским посадником Владимира Святого, подготовляет освобождение от власти Киева, что тот же Ярослав с новгородцами ведет успешную борьбу с братом и выгоняет его из Киева, то мы должны представлять себе дело значительно сложнее: задействующими лицами, изображаемыми в летописи, необходимо видеть вполне конкретные и реальные общественные силы Новгорода, интересы которых выливались в действиях этих лиц. В летописи дело изображается так: Ярослав отказал (1014) в платеже дани Киеву (2.000 грввен ежегодно). Киевский князь, в данном случае отец Ярослава Владимир, собирается в поход против Новгорода. Смерть помешала исполнить его намерение. В это же время в Новгороде было сосредоточено много собранных Ярославом в виду военной опасности варягов, которые неосторожно позволили себе «насилие деяти на мужатых женах». Изложение да ьнейших событий весьма неясно: «иовгородцы» ночью, воспользовавшись отсутствием в городе Ярослава, перебили варягов. Вернувшийся Ярослав разгневался на «гражан», собрал «вой славны тысящу», «обольстил» тех, кто участвовал в варяжском но-громе, и часть их перебил, а часть бежала из города. В эту же ночь пришло известие о смерти Владимира Св. и о вокняженин Святополка (смотрите), предварительно избившего своих братьев. Утром Ярослав созывает остаток «новгородцев» на вече, произносит покаянную речь по поводу «в безумии» учиненного им избиения «новгородцев» и просит «новгородцев» помочь ему справиться с братом. Вече решило его поддержать. Собралось войско, на 7, состояпшее из «новгородцев» и лишь на V, из варягов, с помощью которого он и утвердился в Киеве (1016 — 1054). В благодарность за помощь Ярослав прежде всего вознаградил воев своих деньгами — «старостам по 10 гривен, а смердам по гривне, а новгородьчем по 10 гривен всем», затем отпустил их домой, снабдив их грамотой, тут же названной иначе «правдой и уставом», за чем в летописи непосредственно следует «Правда Русская» древнейшей редакции. Этот факт помещения, вслед за приведенным летописным рассказом, «Русской Правды», казавшийся многим исследователя бессмысленным, имеет для нас исключительное по важности значение, так как помогает нам хотя бы отчасти разобраться в сущности происходивших событий, столь мало вразумительно изображенных летописью. Не приходится сомневаться, что «Русская правда» есть уставная жалованная грамота, прототип позднейшей уставной Двинской (смотрите ХУЛ, 43/45) и, может быть, многих других, до нас не дошедших. Всякая такая грамота имеет целью зафиксировать права и обязанности различных общественных классов или внутриклассовых группировок. Если мы всмотримся в содержание этой «Правды», то прежде веего заметим, что в ней зафиксирована победа над

Родовым строем: ограничен круг мстителей, месть поставлена под контроль власти, установлен денежный штраф вместо мести, возложена ответственность за преступления на личность преступника вместо ответственности родовой общины, известной еще Маврикию (VI в н. э.) и в виде пережитка сохранившейся в дикой вире (смотрите). В древнейшей Правде мы видим и другие старые пережитки, которые еще продолжали уживаться с новыми общественными отношениями. (О вставке, сделанной в «Правду» в связи с новгородскими событиями 1016 г., смотрите выше, 342). Кто мог быть заинтересован в укреплении этого нового строяе Несомненно, новые феодалы, столкнувшиеся со старой патриархальной аристократией. Эти новые люди вышли частью из местной новгородской среды, частью появились в Новгороде пришельцами и прежде всего из соседней Скандинавии (варяги). В этом аспекте, повидимому, только и можно понимать события 1016 года. Перед нами один из крупных эпизодов борьбы двух укладов, осложненной национальною враждою, в основе базировавшейся на противоречии интересов старой родовой знати и новой, крепнувшей на почве развивающейся торговли. В эту борьбу втягивались и другие классы, еще недостаточно сильные, чтобы действовать самостоятельно, но очень удобные в качестве средства борьбы в руках верхов новгородского общества. Эта борьба велась в течение двух приблизительно столетий и окончилась тем, что патриархальная аристократия вынуждепа была уступить место новой феодальной знати. Один из этапов этой борьбы характеризуется очень заметным усилением значения городских низов, ремесленников и мелких купцов. Летописные новгородские источники указывают нам па 30-е и 40-е годы XII в., как па поворотный момент в этой истории. Цод

1136-м годом новгородский летописец записал очень интересные факты, не всегда поддающиеся точному анализу, но все же способные ввести нас в самые подлинные отношения классов и внутри-классовых группировок между собой. В 1136 г. новгородские общественные низы ведут агитацию в самых крупных пригородах новгородских — Пскове и Ладоге — против своего князя Всеволода. Необходимость этой агитации объясняется силой политической партии, на которую опирался Всеволод. Однако, противникам Всеволода удалось собрать вече в достаточной степени солидарное, чтобы привести в исполнение основную задачу — изгнание князя. Он был арестован со всем своим семейством, посажен в «епиекопль двор», где и просидел 2 месяца, стерегомый день и ночь стражей по 30 человек «с оружием». Эти подробности говорят о том, что епископ оказался на стороне восставших против князя, как подтверждается и тем, что он оставался на месте до своей смерти, между тем как бее высшие должностные, лица старой власти были смещены и многие пострадали, что усиленная охрана в надежной крепости (епиекопль двор был тогда уже массивным каменным сооружением) имела целью воспрепятствовать сторонникам князя, которых было много, освободить его. Драма развертывалась в очень сложной обстановке. Обвиняли.—князя в том, что он «не блюдет смерд», хотел покинуть Новгород для Переяславля, показал себя неумелым на войне и в дипломатии. Положение нового князя Святослава Ольговича оказалось тоже очень трудным. Не поладил он с епископом,с одной стороны, с другой — сторонники старого князя устроили на Святослава неудавшееся покушение («стрелиша князя милостив-ци Всеволожи, но жив бысть»). К старому князю бегут из Новгорода многие «добрые мужи», то есть представителигосподствующих классов. В самом Новгороде идет движение, и «добрые мужи» сделали попытку вернуть князя Всеволода (послали ему тайно весть: «пойди, княже, хотять тебя опять»), но в своих расчетах ошиблись, потому что когда узнали об этом «людье», «мятеж бысть велик Новгороде» и стали «людье» грабить дома эмигран-тов-бояр, обложили бояр, сторонников Всеволода, контрибуцией в 1.500 гривен и отдали ее купцам для подготовки к войне. Не следует забывать, что новгородцы в это время термином «купцы» называли все городское население, исключая правящие городские круги (об организации купеческих сотен см. XXX, 287/88). Тут многое неясно, по несомненно обнаруживается резкое столкновение некоторой части бояр и «людей», к которым примыкают и купцы. Весьма возможно, что Всеволод был представителем той же политики, которую проводил несколько позднее Андрей в Суздальской земле, Всеволод в Киеве (смотрите выше, 359/60).

После этих событий мы можем наблюдать в политическом строе Новгорода ряд крупных перемен: все высшие должности стали выборными (епископ, посадник, тысяцкий), князь потерял всю свою землю, которая перешла к св. Софии, превратившейся из княжеского храма в вечевую святыню, оплот власти веча; все функции князя цопали под самый мелочный контроль верховного веча. Князь вынужден был переселиться из города на Городище. Это положение князя в Новгороде не могло не затрагивать интересов соседних княжеств, связанных с этим окном в Европу, и онн пробовали, правда неудачно, общими усилиями восстановить старое положение; и только в 1196 году «вен князи выложиша Новгород в свободу», то есть вынуждены были признать за ним ряд особенностей, характерных для городов этого типа. Такой порядок установился в Новгороде, как и во всех больших торговых городах средневековой Европы. Всюду необходимость более прочной торговой организации приводила к тому, что низшие классы населения, в феодальных имениях приниженные, в городе приобретали некоторую свободу; так образовались и французская коммуна, и немецкие городские общины, возникло так называемое Магде-бургское право с разными привилегиями для горожан, и так далее (смотрите юрод, XV, 628 сл.,638). Наоборот, сельское население Новгородской области эксплоа-тировалось больше, чем в других частях Руси, именно благодаря тому, что Новгород в своем экономическом развитии шел впереди.

В 1209 г. в Новгороде снова обострилась классовая борьба. На этот раз вызвал восстание низов новгородский посадник Дмитр Мирошкинич и его братья, очевидно захватившие в свои руки власть в городской республике. Восставшие обвиняли Дмитра и его братьев в том, что они «повелеша на новгородцах серебро имати, а по волости куны брать, но купцам виру дикую и повози возити». Разграблены были их дворы и двор отца их Мирошки, села их распродали, и челядь, имущество движимое отобрали, а избыток «разде-лиша по зубу, по 3 гривны по всему городу», векселя (доски) передали князю. Их оказалось «бесчисла». Многие тайно хватали и «от того раз-богатеша». Дмитра самого убили. Труп его привезли его сторонники в Юрьев монастырь для погребения, но враги пытались не допустить этого и «хо-тяху с моста сврещи». Только епископ Митрофан убедил их не делать этого. Князь, повидимому, был бессилен что-либо предпринять, обещал по требованию В сставшнх выслать детей Дмитровых и его близких, у которых при этом тоже отбиралось сребро «бесчисла». Перед нами захват власти крупнейшими капиталистами в городе, злоупотреблявшими своей властью,—

факт, имеющий много аналогий в жизни итальянских городских республик (смотрите Венеция, Флоренция и др.), только в Новгороде в данном случае не удавшийся. Следы властвования Дмитра и его сообщников сказывались и позднее. Разбежавшиеся из Новгородской земли смерды переманивались на старые места 15—20 лет спустя после убиения Дмитра; для тех, кто оставался на старых местах, восстанавливались старые по рядки «прежних князей». Демократический характер повой власти сказывается и во всем поведении Мстислава Удалого, князя Торонецкого (aw.XXIX, 390/91), заменившего в Новгороде суздальских князей, поддерживавших Дмитра и его политический курс. В промежутках между своими блестящими походами он является перед нами в роли устроителя внутреннего порядка, что обычно сопровождается у него «снованием» богатых повгородцев и конфискацией у них имущества, которым он пользуется для общественных целей. При его поддержке избрал был и владыка Антоний (в миру Добрыня Ядренкович) на место изгнанного Митрофана, сторонника Дмитра. Совершенно определенно известно, что за Антония стояла «простая чадь».

Еще ярче обнаружилась классовая рознь в Новгороде в 1255 году, в момент наступления Александра Невского (смотрите) на Новгород. «Цело-ваша св. Богородицю меныиии, яко встати всем, любо живот, любо смерть, за правду новгородскую, за свою отчину». В го же время «бысть в вятших совет зол, како победити меньшии, а князя ввести на своей воли». Дело было решено компромиссом. Князь не решился идти против меньших и ограничился лйшь отставкой их посадника. Так пезаметно орудие в руках борющихся двух слоев господствующего класса превращается в самостоятельную политическую силу, которой, правда, и на этот раз недолго пришлось пользоваться завоеванным положением.

Если не считать отдельных попыток боярства восстановить свое старое положение, попыток, иногда и удававшихся, то можно считать, что с средины XII и до конца XIII века хозяином в Новгороде стало демократическое вече {см. XXX, 289). Это была демократия купцов и«черных людей» (мелких торговцев и ремесленников; см. XXX, 287/88). Очень характерные факты сообщаются летописцем, когда он повествует о событиях этого времени. Он находит необходимым заносить на страницы своего повествования имена людей без отчеств, то есть людей простого происхождения, не стесняется рядом с боярами ставить в качестве общественных деятелей ремесленников, котельников, щитнп-ков, опонников, серебренников, кожевников. Люди «молодите» сопровождают князя Ярослава во время его временной отлучкп из Новгорода. В это время, несомненно, слоасплось и правило, попавшее с некоторыми дополнениями в Новгородскую судную грамоту (с.м. XLI, ч. 5, 234/35): «Судили всех ровно, как боярина, так и жптьего, так и молодчего человека». Не следует, однако, думать, что это была демократическая республика в полном смысле слова. Во главе Новгорода в качестве выборных должностных лиц стоят попрежнему бояре, только не те, кто руководил политической жизнью раньше, и не одни, а в окружении представителей демоса. Перед нами развертывается сложная борьба низов против боярства, давно потерявшего внутреннее единство. Древнейшая пз дошедших до нас договорных грамот Новгорода с князьями (1265) рисует перед нами политический строй, каким он успел сложиться в течение этого периода к середине XIII в {см. XXX, 290).

Князь, его жена и бояре не могли приобретать земли в новгородских пределах, принимать закладпиков, управлять при помощи своих дружинников без посадника, вообще не могли предпринимать не только ничего нового, но не выполнять никаких своих функций вообще. Строго очерчивался круг предоставлявшихся ему возможностей (один раз в 3 года ездить в Ладогу летом, в Ру су в те же сроки зимою, охотиться на кабанов не ближе, чем за 30 верст от города, ездить на Взвад на охоту каждый год, но в это время не заезжать в близлежащую Русу и так далее и так далее). В договорах неоднократно вспоминаются мелкие обиды прежних князей, которые новый князь обязуется ликвидировать: «а что твой брат отъял был пожне у Новгорода, то ти не надобе», «а что брат твой деял насилие в Новего-роде, а того ся, княже, отступи». Лишение права приобретать землю не давало возможности князьям и их дружине превратиться в новгородских феодалов, пустить корни на новгородской почве и стать в какой бы то ни было мере «хозяевами» новгородской земли. До мелочей ограничивая князя в его деятельности в Новгороде, вече постоянно подчеркивает обязанность князя пропускать новгородских купцов с товарами через его собственные княжеские владения беспрепятственно («а гостю нашему гостнти по Суздальской земле без рубежа»). Князю разрешается торговать в Новгороде не только с новгородцами, но и с немцами, но не непосредственно: «а в немецком дворе тебе торговали нашею братнею». Некоторая самостоятельность предоставлялась кпязю в его дворе на Городище, но зато этот двор рассматривался одиноким островком среди новгородских владений. Грамота спешит подчеркнуть, что княжеские «городские попы» не имеют права на дань в новгородском погосте. Такое положение мало удовлетворяло князей, и тем не менее мы видим, что окружающие Новгород княжества часто конкурируют между собой из-за него. Дело объясняется тем, что владетельным князьям важно было держать связь с этим, тогда единственным, водным путем из их земель в Западную Европу.

Князь в Новгороде был одним из республиканских магистратов, рассматривался всегда рядом с посадником (смотрите XXX, 290/91, и XXXIII, 102/04), когда-то ставленником, уполномоченным от князей, с конца 20-х годов XII в превратившимся в выборного, в каком положении он и просуществовал до самого конца новгородской независимости, до того момента, когда московский победитель поставил свои ультиматум: «вечу не быть, посаднику не быть». Связь между вечем и посадником была подчеркнута еще раз. Нельзя, однако, думать, что на протяжении XII—XV вв. и вече и посадник оставались неизменными. За этот период времени они успели пережить очень большую эволюцию: из ставленника демократического революционного веча посадник очень скоро, уже к концу XIII века, превратился в представителя интересов господствующего боярства. В новгородской конституции посадник был самым чувствительным барометром состояния политической погоды. Новгородские летописи наполнены сообщениями о низвержении одного посадника, замепе его другим, об убийствах, заточениях, возвращениях пострадавших и низложенных носадннков и тому подобное. Образовалась особая влиятельная группа «старых» (то есть бывших) посадпиков, которые так назывались в отличие от «степенных», в данный момент стоявших у власти. Функции посадника те же, что и князя. Они вместе и судят, и управляют, и ходят па войну, но вся их деятельность протекает под контролем веча.

Несколько в стороне стоит другая выборная от веча политическая сила— тысяцкий (смотрите XXX, 291/92). В товремя когда Новгород, как и большинство городов Киевской Руси, представлял собой торговый центр,где хозяевами были вооруженные купцы, роль тысяцкого должна была быть очень заметной. Он был начальником купеческих сотен. Купеческие сотни и тысяцкий сохранились и позднее, но в процессе феодализации общества власть переходила в руки феодалов-бояр. Между ними шла борьба, в итоге которой старое боярство уступало место новому, сильному огромными земельными богатствами, изобилующими сырьем и металлами. Тысяцкий, оставаясь военным, как и вся правящая феодальная верхушка любой феодальной страны, сохранил за собой одну из старых функций: он был тесно связан с торговлей и с купечеством. В качестве председателя особого суда по торговым делам он стал посредником между купцами немецкими и русскими.

Новгородская церковь также фео-дализировалась. Представитель ее, новгородский епискоц-владыка, унаследовал о г князя, до переворота 30-х—40-х годов XII века—крупнейшего землевладельца, все его земельные богатства и сам стал большой политической силой (с.и. XXX, 293/94). Его стали выбирать на вече так же, как и посадника и тысяцкого, вводили во владение Софийским домом, и с этого момента он становился таким лее республиканским магистратом, как и его выборные товарищи. Его функции далеко переходили за границы управления новгородской церковью; он был хранителем новгородской казны; вместе с усилением политического значения боярства выросла и роль владыки в качест: е судьи: кроме церковного, «святительского» суда, мы в XV в видим его в качестве председателя высшей судебной инстанции, куда переносились сложные деда самим судьей после разбора их в первой инстанции. Это так называемый

«доклад»; как у крупнейшего феодала, у него было много своих вассалов, выполнявших различные функции по управлению церковью, землей св. Софии и составлявших его дружину, к XV веку выросшую во «владычный полк»; наконец, он стал председателем Совета господ (с.н. XXX, 290).

Демократия мелких торговцев и ремесленников никогда не была в Новгороде осуществлена полностью. Демос играл лишь роль тарана в руках боярства, борющихся представителей родовой знати и усиливающейся новой феодальной торговой аристократии. Оптовая торговля с Западом, обширные колониальные предприятия обусловливали сосредоточение богатства в немногих руках, и масса «купцов», сохранившая за собой внутренний сбыт, не замедлила попасть в зависимость к тем, кто был подлинным хозяином товаров, идущих за границу, то есть крупных феодалов-землевладель-цев (смотрите XXX, 287). Рост крупного землевладения делал огромные успехи (смотрите XXX, 286). Стоит только заглянуть в новгородские писцовые книги конца XV в., где, однако, отражены и более ранние отношения, и мы легко можем убедиться, как мало осталось на пространство новгородских пятин земли, не освоенной боярством, церковью, житьими людьми, отчасти купцами. В параллель с этими очевидными фактами нужно поставить давно уже отмеченный факт исключительного интереса к земле и к поземельным тяжбам Новгородской судной грамоты: процесс этого рода обставлен льготами (нет судебных пошлин, установлен льготный срок для разбора земельных тяжеб), в качестве землевладельцев называются боярин, житий, купец. Церковь ие названа здесь, потому что она не «целует креста» вообще, между тем как статья Грамоты именно и говорит о том, что «целовать (крест надлежит) боярину и житьему и купцу, как за свою землю,

так и за женнну». О зависимом от церкви населении, а эта зависимость шла прежде всего по земле, упоминают другие статьи Грамоты. Смерды, жившие по погостам, оказались в подавляющем большинстве зависимыми от своих господ, в положении, близком к холопам, то есть в крепостном состоянии. В договоре Новгорода с польским королем Казимиром 1471 г. об этом говорится совершенно определенно: «А холоп или роба или смерд ночнет на осподу вадити, а тому ти, честны король, веры ие пять». Приниженное положение смердов отмечено летописью и в Пскове, до XIV в считавшемся одним из пригородов новгородских (смотрите XXXIII, 662/65).

Кроме бояр, как мы видели, владели в Новгороде землей и житьи люди. Это—новое образование, выделившееся из массы купечества, за которым оставалась в сущности только развозка заграничных товаров по остальной Гуси. Настоящим хозяином положения в Новгороде, успевшим поставить в зависимость от себя купечество, было боярство, владевшее всеми источниками, поставлявшими товар на заграничные рынки. Вполне понятно стремление купечества овладеть этими источниками путем приобретения земли. Так образовалась промежуточная социальная группировка между всемогущим боярством и купечеством. Это и есть так называемые житьи люди (ср. XXX, 287). Они продолжали заниматься торговлей, но только владение землей сообщало им известное положение на определенной ступени феодального общества, на верхах которого продолжало стоять все то же боярство. Новгородская судная грамота социальное расстояние между боярином, житьнм и мо-лодшим выражает в отношении 5:2:1. Эти цифры красноречивее всяких слов. Новгородская судная грамота отражает главным образом жизнь ХУ в., указывая таким образом, в каком направлении развивались классовые отношения за время новгородской независимости. Классовая структура общества приняла вполне четкие формы, которые теперь уже совсем нетрудно становится различать в сообщениях наших источников. Вместо старых, довольно туманных обозначении классов—«старевшие и меньшие»—в XV в мы всюду встречаем бояр, житьих, купцов, черных людей и — в деревнях— смердов. Между господствующими классами и черными людьми образовалась пропасть, прекрасно отразившаяся в законодательном новгородском сборнике (Судная грамота), оформленном на новгородском вече в 1440 году, но, конечно, слагавшемся в течение нескольких веков и сохранившем в последней редакции ряд наслоений, прощупываемых даже неопытным глазом с сравнительной легкостью. Уже говорилось выше о том, что правило о равном для всех классов суде не могло появиться тогда, когда молодшне люди уже никакого отношения к отправлению правосудия не имели, что естественно его нужно относить к другому, более раннему времени, от которого сейчас остались лишь воспоминания, не перестававшие, однако, беспокоить бояр и житьих людей. Больше всего они боялись, как бы новгородские черные люди не вздумали явиться в суд «на пособие». Разрешалось для этого присутствовать только двум человекам «от конца или от улици и ог ста и от ряду» (полный перечень всех городских организаций). Все, что сверх дозволенных двух, это будет «наводка», строго и решительно запрещаемая законом. Правда, закон предполагает «наводку» возможной и со стороны бояр и житьих, как и со стороны молодших, но весь строй Новгорода этого времени говорит, что опасность грозила господствующим классам снизу, опас-нооть вполне реальная, не раз подтверждаемая фактами новгородскойобщественной жизни. От средины XIV века мы имеем свидетельство обострения классовой жизни в Новгороде очень яркое. В 1340 году Новгород столкнулся с Москвой из-за дани в Торжке. Поссорились те, в чью пользу шла дань, то есть прежде всего боярство. Дело приняло серьезный оборот: готовилась война, но развязка событий наступила раньше и иначе, чем судили бояре. Воевать «не восхотеша чернь» новгородская, а в Торжке «всташа чернь на бояр», вооружилась и напала па дворы боярские, освободила арестованных москвичей; бояре спаса лись в Новгород бегством «только душею, кто успел», а дома их преданы были разграблению и разрушению и «села их пуста положиша».

Мы имеем достаточно данных, чтобы говорить о том, что уже к концу XIII века общественные низы были оттеснены на последнее место и самое вече потеряло прежнюю свою власть. Внешним образом как будто все оставалось по-старому, вече но было упразднено, но главной политической пружиной стало не оно: старосты от новгородских концов, посадник, тысяцкий, бывшие посадники и тысяцкие и группа сильных бояр под председательством епископа,общим числом около 50 человек, составили «Совет господ» («новгородская господа», см. XXX, 290), который с этого времени стал вершителем судеб Новгорода, уступая свое место вечу лишь в моменты обострения классовой борьбы, когда последнее снова становилось реальной силой. Но это были лишь моменты. Обычная жизнь Новгорода и его пригородов шла под руководством этого Совета.

Концы (смотрите XXX, 292/93; до XIII века их было четыре, а в XV в пять и семь), образовавшиеся, повндимому, из слобод, окружавших детинец, продолжали сохранять свою старую организацию, но и здесь сказалась общая политическая перемена. Во главекопца и кончанского веча становятся бояре и житьи люди, которые заменяют собой болео демократические слои населения в важнейших учреждениях: боярин и житий от каждого конца присутствовали в высшей судебной инстанции, староста кончан-ский, тоже боярин, заседал в Совете господ. Кончанские и даже уличан-ские вечевые собрания подготовляли решения, выносившиеся уже в готовом виде на вече, и делцется вполне понятным, почему иногда отдельные концы организованно выступали на вече и отстаивали свои позиции против других концов. Эти совещания знати в различных инстанциях, от улицы до общегородского Совета господ, конечно, устраняли открытую борьбу за власть на вече, вносили больше порядка в работу отдельных частей государственного аппарата, но это значило, что власть окончательно перешла в руки господствующих классов и прежде всего боярства. Неудивительно, что московскую власть, во второй половине XY века уже антибоярскую, по словам летописи, «новгородцы люди житии и молодшии сами нризваша» (смотрите XXX, 295). В истории Новгорода мы не раз видим купечество выступающим против боярства. Ряд фактов общественной жизни Новгорода, предшествовавших этому заключительному в истории независимого Новгорода событию, ясно говорил о его неизбежности. До какой степени дошли классовые противоречия в Новгороде, можно видеть на ярком примере 1418 года. Достаточно было некоему молодшему человеку Степанко обратиться к толпе с призывом помочь ему рассчитаться с боярином Даниилом Ивановичем, чтобы толпа схватила боярина и, предварительно «казнивши его ранами близь смерти», сбросила его в Волхов. Рыбак, спасший утопающего, делается жертвой народного негодования, после чего начинается настоящий бой. Вооруженные противники сражались «как на войне». Сначала бояре были обороняющейся стороной, потом наступающей. Победа осталась за ними, но использовать ее до конца они не решались и не могли.

Старые и неизбежные отношения Новгорода с Суздальской землей припали более угрожающий для Новгорода характер с тех пор, как выросла Москва, сумевшая стать центром экономической и политической жизни всей так называемой Северо-восточной Руси. Московский торговый капитал на почве конкуренции давно уже враждебно встречался с новгородским в богатейшей и близкой к Москве старой новгородской колонии Заволочье (смотрите). При великом князе московском Василии Дмитриевиче в 1397 г. Москва захватила эту колонию не оружием, а ловким политическим маневром, основанным на учете взаимных отношений между новгородской колонией и ее метрополией. Двинские бояре, несомненно испытавшие на себе гнет новгородского боярства, откликнулись на призыв Москвы «задаться за пее». В период очень непродолжительного господства Москвы на Двине вел. князь московский успел послать- двинским боярам свою уставную грамоту, ту самую, о которой приходилось уже говорить выше. Интересно отметить для полноты аналогии с Русской Правдой, что Василий Дмитриевич рекомендовал дви-няпам «ходить по этой грамоте» точно так же, как и Ярослав за 380 лет перед этим предлагал новгородцам. Ярослав закреплял за господствующими классами в Новгороде их права, так точно и Василий обошелся с верхушкой своих новых подданных, только что оказавших ему немалую услугу. Следовательно, по этой грамоте мы можем познакомиться с состоянием двинского общества. Молчаливо признав совершившийся факт раздела земли новгородских бояр между двин-

13зв—in

скани воеводами и их «друзьями», двинскими боярами, московский князь укрепляет позиции этих последних. Грамота заботится о неприкосновенности бояр и их вассалов, не только физической, но и моральной. «А кто кого излает боярина или до крова ударит, или на нем синевы будут, и наместницы судят ему по его отечеству бесщестпе. Тако ж и слузе». А если сам «осподарь огрешится, ударит своего холопа или робу, а случится смерть, в том наместницы не судят, ни вины не емлют». Через 100 лет мы увидим иное направление московской политики но отношению к Новгороду и Пскову: московская власть начинает поддерживать низы против верхов и пользуется обильными плодами своей повой тактики. На это были свои причины (он. ниже). Крестьян грамота нс касается, предоставляя боярству полную свободу в этом отношении. Из других классов грамота выделяет купцов с тем, чтобы подчеркнуть их право свободной и беспошлинной торговли на территории великого князя. Из той же грамоты мы довольно отчетливо можем видеть феодальный скелет общественного строя Двинской земли, которая в этом отношении едва ли отличалась от других новгородских колоний, находившихся па одной ступени развития: феодалы-бояре, их слуги-зассалы, с зависимыми от них крестьянами и холопами, и купечество. В эту среду насильственно водворяется жадлый до наживы новгородский боярин. Что-активный протест местный феодальной верхушки против этого водворе, ния был в 1387 г. не случайным, можно видеть на поведении двинян, правда, уже в более сложной обстановке, в 1471 г., когда они опять охотно перещли на сторону Москвы.

Если новгородское боярство имело полное основание бояться Москвы и по возможности выступать против нее, то с таким же основанием оно обращало свои надежды па соседнюю, враждебную Москве,Литву, где власть находилась в руках князей и панов. В случае унии Новгорода с Литвой новгородские бояре могли но только рассчитывать сохранить свое привилегированное положение, но и освоить новые земельные пространства, годные для разведения льна и пеньки, продуктов, на которые вырастал спрос в Западной Европе, которая и стала получать этот товар, но только не через Новгорода через Ригу. Однако, вопрос, с кем быть, с Литвой или Москвой, решался не одним новгородским боярством, а и другими новгородскими общественными классами, интересы которых не совпадали с боярскими. Наконец, и это самое главное, инициатива в дальнейших событиях окончательно выпала из рук новгородского боярства и перешла в руки Москвы, которой и суждено было разрешать эту большую и сложную пробюму совсем не так, как хогелн этого новгородские бояре. Для того чтобы понять, как это произошло, необходимо познакомиться с исто-ряей Ростовско-Суздальской земли, где на юго-западной окраине, в узле скрещении новых торговых путей, и выросла Москва.

3. Ростовско-Суздальская земля. Арабские писатели в своих известиях о стразе руссов, славян и финнов очень рано называют Волгу с ео главнейшими притоками Окой и Камой в качестве хорошо известпых им путей восточной торговли. Неоднократно они говорят и о Доне. Клады восточных монет, о которых приходилось говорить выше (см.329),являются прекрасным комментарием к этим письменным сказаниям. Обилие городищ по берегам Оки заставило одного из виднейших археологов говорить о ней, «как бы об одной непрерывной боевой позиции»; скандинавские погребения в Ярославской и Владимирской губерниях и многочисленный ряд дру-

nix известий указывают совершенно определенно на то, что бассейн Волги и Дона, очень давпо заселенный различными племенами, находившимися между собой в самых разнообразных отношениях, был рано втянут в международную торговлю; что до момента, когда этот район обычпо включается в традиционную историю Р., здесь давно уже текла своя собственная жизнь, полпая мелких и крупных по своей эффективности событий, которые могут объяснить нам и возникновение славяно-финских объединений, своей западной частью входивших в состав так называемой Киевской Руси. Однако, необходимо помнить, что как Киевская Русь, так и великий водный путь из варяг в греки — факты сравнительно позднего времени; что Киевская Русь появилась в итоге очень сложных предшествовавших событий; что на востоке и до нее и рядом с ней продолжали развиваться очень старые отношения, далеко не безразличные для истории РостовоСуздальской и соседних с ней областей, которым поело падения Киева суждено было сыграть в истории восточного славянства столь видную роль. Так старая теория, облеченная в художественную форму И. О. Ключевским (смотрите), о передвижении славян с юго-запада на северо-восток, о ску-чивании их «в треугольнике между Окой и Верхней Волгой» и образовании новой «великорусской» народности с новыми общественно-политическими формами, находящимися в разрыве с прежней традицией, — рушится сама собой.

Время возникновения Ростова и Суздаля так же теряется в неизвестной нам дали прошедшего, как и древнейшие судьбы Новгорода и Киева. Все эти города встают перед нами в готовом виде no т пером первого нашего историка на страницах его «повести временных лет» и обнаруживают полное ого бессилие объяснить ихпроисхождение. Только современная нам археология и лингвистика начинают раскрывать картины прошлого, цепью причин связанные с теми фактами, которые часто до этих нор по старой традиции наша наука признавала за изначальные.

Обильные археологические находки монет в междуречьи Оки и Волги обнаруживают несколько путей, ведущих от нижней Оки в различные места на верхней Волге. Один из них идет через Ростовское озеро. Находки по среднему течению Москва-реки говорят за использование именно среднего ее течения в качестве торговоколонизационного пути, чего нельзя сказать ни о верхнем, ни о нижнем ее течении. Восточные монеты, здесь найденные, датируются второй половиной VII в., VIII и IX вв., то есть они одновременны с находками на путях к среднему Поднепровью. Отсюда, конечно, неизбежен вывод об одновременности торговых СВ зей с Востоком как Приднепровья, таки «Залесской» стороны. И летописец соответственно исторической действительности записал, что первый же варяжский конунг, утвердившийся в Новгороде, посадил одного из мужей своих в Ростове, спеша взять в свои руки один из центральных пунктов восточного торгового пути. Тот лее летописец ука-ывает, что в Ростове не >вые насельники—меря, в Муроме—мурома. Места находок монет соответствуют путям славянской колонизации, шедшей по рекам и занимавшей берега озер. Если в эпоху Рюрика выдвигался здесь ближайший к Новгороду и на перепутьи расположенный Ростов, то к концу×в видную роль в торговле стал играть лежащий восточнее Муром. При свете этих данных становится вполне понятным желание Владимира Святого связ1ть этот далекий край живыми нитями с Киевом через посылку туда двух своих сыновей, Бориса и Глеба; понятна также и за-

1336-Ш»

интересованность в этом крае Владимира Мономаха, Юрия Долгорукого (1090 — 1157; см.) и Андрея Боголюб-свого (1157 — 1174; см.). См. Суздальское великое княжество, XLT, ч. 5, 445/46.

В пределах Ростовской области ми видим те же административно-хозяйственные организации сельского населения, что и в Новгородской земле. Это — погосты (с.н.). В 1107 г. болгары (смотрите болгары волжские) «обступиша град (Суздаль) и много зла сотвориша воююще села и погосты» (Воскрес, лет.). В Лаврентьевской летописи под 1071 г. записан следующий факт. Был голод в Ростовской земле. Два волхва вышли из Ярославля и «поидоста по Волзе, где приидуча в погост, ту же нарекаста лучшие жены, глаголюща, яко си жито держит, а си мед, а си рыбы, а си скору». Отсюда они направились в Белоозеро, где и были схвачены Яном Вышатичем, собиравшим там в это время дань для своего князя, Святослава Черпиговекого. Тут много интересных деталей. Оказывается, что волхвы действуют не одни: в Белоозеро с ними ирибыло уже 300 человек («и бе у ней людей инех 300»). Они агитируют за избиение «лучших жен», так как последние «держат обилье»; подозреваемых жен они убивают, а «именье их» отнимают себе. Этим путем они обещают вернуть краю прежнее благополучие («го-бино»). Это, оказывается, уже не первый случай здесь: в 1024 г. в связи с голодом в Суздале тоже было восстание, руководимое волхвами; и здесь они «избиваху старую чадь, глаго-люще, яко си держать гобино». «Бе мятеж велик и голод по всей той стране», говорит летописец. Мы имеем тут перечень тех предметов, которые являются основой материального благополучия края. Это— лсито, мед, рыба и мех, хорошо знакомые нам и в дру-их частях Каевской Руси. Важно отметить роль волхвов, которые неоднократно являются вождями низов. Очень показательный факт сообщается Лаврентьевской летописью под тем же 1071 годом в Новгороде: «Бысть мятеж в граде». Весь народ идет за волхвом и готов убить своего епископа, на стороне которого остался только князь Глеб и дружина, «а людье вси идоша за волхва». Только топор князя Глеба, разрубивший вождя восставших, спас положение, и «людье разидо-шася». Необходимо отметить здесь и другую сторону дела, очень важную в истории образования великорусского центра,— именно условия этнографические. Судя по приемам ритуальных действий ростовских волхвов,когда они «в мечте прорезавши за плечем(у жен), вынимаста любо жнто, любо рыбу..», можно сделать заключение, что и сами волхвы и, весьма вероятно, многие из их активных сторонников принадлежали к мордовскому племени. Многие крупнейшие города так называемой северо-восточной Руси являлись укрепленными факториями в стране с преобладающим неславянским населением. Недавние раскопки в этих местах обнаруживают здесь наличие в X—’XII вв. значительного населения, господство полевого хозяйства, неравенство имущественного положения, то есть в этой области мы видим уже знакомые нам по наблюдениям над Киевской и Новгородской Русью общественные явления.

История образования Московского государства без учета этого обстоятельства правильно понята быть не может. Итак, в древнейшие известные нам времена Ростовско-Суздальская земля представляется нам уже занятой славянским и неслазянским населением, в некоторых частях с несомненным преобладанием последнего, втянутой в торговлю с азиатским востоком и, несмотря на значительную отдаленность от главной артерии великого водного пути из варяг в греки, связанной как с Новгородом, так ис Киевом. Старов представление о том, что мы имеем здесь по сравнению с днепровскими городами захолустье, не подтверждается. Если судить только по уцелевшим до нашего времени сооруженным из белого камня местным городским храмам,архитектурные формы которых и скульптурная отделка составляют одну из значительнейших страниц истории древне-русского искусства, и принять во внимание ценность строительного материала, который приходилось привозитьпоВолге из Камской Болгарии, то придется признать, что такой уровень местных материальных и культурных средств не мыслим в условиях первоначальной колонизации полудикого края. К тому же нам хорошо известно, что этот край давно знал и «гостя, приходившего из Цесаря града» и из «Русской земли», и латинян, и болгар, и евреев. К этому перечню, взятому из речи, по словам летописца, произнесенной над телом убитого в 1175 г. князя Андрея, необходимо прибавить и представителей азиатского торгового капитала, вместе со своими товарами завозивших сюда и свой художественный стиль.

Нельзя сказать, что крупное княжеское, боярское и церковпое землевладение появилось на северо-востоке позже, чем в Прпднепровьи или на Волхове. Нет никаких оснований также думать, что старые города волжскоокского междуречья чем-либо принципиально отличались от таких же городов в бассейне Днепра. И здесь, на северо-востоке, так же, как и там, на юго-западе, мы можем наблюдать упадок старого типа городов (смотрите 362) и возникновение других, более отвечавших требованиям новых общественных отношений. Зпаменитая в нашей историографии со времени С. М. Соловьева борьба старых и новых городов— несомненно правильно подмеченный факт, но только требующий иного объяснения. Вместе со старымигородами с боем уходили пережитки патриархального строя и старые формы властвования над местным населением. Мы уже видели борьбу Даниила с галицким старым боярством (смотрите 365), князя Всеволода,к старости вынужденного окружить себя новыми людьми (см.359/60). То же самое можем наблюдать и здесь, на северо-востоке. Кн. Андрей решительно предпочитает новый Владимир (смотрите X, 427) старым Суздалю и Ростову, точно так же, как кн. Даниил променял старый Галич на новый Холм. Очень характерны эпитеты, которыми награждает Ростов своего молодого и счастливого соперника: «то наши холопы каменщики», «повые людье мезинии», говорят ростовцы о владимирцах; летописец называет р стовцев «творящимися старейшими». «Мезинии» это те же «молодые», которых мы внделп окружающими Всеволода. Презрительное в устах летописца название «каменщики» песомненно намекает на тот ремесленный слой населения, который сообщал новую физиономию городу и являлся оплотом новой политики князей: не случайно галицкие горожане, как пчелы к матке, вышли навстречу своему князю, несмотря на агитацию боярства, или новгородские молодшие люди помогали Мстиславу Удалому в борьбе с родовой аристократией. Новые отношения не легко завоевывали себе право на существование, лучшим доказательством чему является судьба кн. Андрея (смотрите Ill, 103).

Новая «внутренняя политика», круто расправлявшаяся с «передними боярами», однако несла с собой не много облегчения массам. Вместо беспорядочных и тяжелых для населения княжеских наездов, это же самое население познакомилось с более систематическими новыми способами извлечения из него доходов в пользу князя, его дружинников и всех тех, кто занял командующее положение в обществе.

Новые города являлись продуктом раз-Л жепия старой хищнпческо-городской культуры, торжеством феодальных отношений, где город являлся прежде всего в результате выделения ремесла из сельского хозяйства и ремесленным центром и рьп ком для окружающих его деревень. Многие новые города — это разросшиеся феодальные усадьбы. Наши источники от XI в говорят о крупных землевладельцах в этом краю. Под 1096 г. упоминаются летописью села Печерского Суздальского монастыря, в XII в называются около Ростова и Владимира и Москвы села боярские, близ Владимира были и церковные села, дарованные князем Андреем церкви св. богородицы (Ланрент. лет. 1 158, 1177 гг. и др.). Значительная часть этих землевладельцев—местная знать; имеются сведения и о том, что вместе с киевскими князьями прибывали сюда и их дружинники, приобретавшие здесь землю. Владимир Мономах посылал в Суздаль бояр, и одному из них, Григорию Симоновичу, он поручает своего сына Юрия. Этот боярин в Суздале занимал должность тысяцкого и имел своих бояр, «сущпх под ним». С другой стороны, мы встречаем и суздальских бояр в Киеве.

Данные «Русской Правды» о хозяйственной организации этих владений с необходимыми огоьоркамп о местных особенностях развития общего процесса феодализации мо1ут быть использованы и для характеристики общественных отношений в этом районе. Егва ли кто станет сейчас считать «Русскую Правду» по своему содержанию памятником киевским в узком территориальном смысле слова, после того ка выяснилось, что древнейшая Правда есть уставная жалованная грамота, данная Ярославом 1Г вгороду, что дальнейшую эволюцию Правды мы встречаем пе только в Литовск м статуте, но и в «Правосудии митрополичьем», повидимому,

вместе с митрополитом Максимом в конце XIII века перенесенным во Владимир, и в Двипской Судной грамоте 1398 г., составленной для Двины в Москве.

Для того чтобы феодальная усадьба могла превратиться в город, то есть для того чтобы деревенское ремесло успело оторваться от своей пуповины и, выделивши! ь в качестве самостоятельной отрасли хозяйства, обособиться от деревни, создать новый класс ремесленников, необходим был длительный процесс, корнями уходящий в толщу родового строя. Отсутствие источников не позволяет нам заглянуть в это далекое прошлое, а известные нам, сравнительно поздние факты (XI в.), отчасти приводимые выше (ем. 334), говорят нам о том, что родовой строй и в бассейне Волги-Оки в это время оставался только в виде отдельных пережитков, что благодаря торговле население значительно дифференцировалось и общественное разделение труда подготовляло созидание городов нового типа.

К сожалению, мы лишены возможности за отсутствием материалов следить за этим начальным моментом процесса развития феодальных отношении ца северо-востоке. Необходимо, однако, указать, что неодинаковые географические и этнографические условия и здесь, как везде и всегда, были причиной того, что в разных часях громадного Волжско-Окского бассейна этот процесс развивался не одинаковыми темпами и осложнялся разнообразием различных условий в каждом отдельном случае. В результате очень сложных отношений между отдельными частями будущего Московского государства (т. н. удельная система, см. XL1I, 69/75) к началу XIII в мы видим значительное политическое объединение, которое летописец называет «великим княжением Владимирским и Великого Новгорода», с центром во Владимире (смотрите Владимирское великое княжество, X,427/28). Однако, но следует думать, что мы нмеом перед собой централизованное государство. Строго говоря, при наличии нескольких княжеств, тут два центра —Владимир и Новгород, но они неизбежно связались друг с другом: суз!альскио торговые пути были необходимой артерией новгородской торговли; по ним шел вывоз товаров из Камской Болгарии, из Рязанской земли, из самой Суздал>щипы, из далекой Азии, и сбыт западных, частью южных товаров в обмен; без поволжского хлеба Новгород не мог прожить вовсе. Торговли «без рубежа» с «низовой землей» была основным условием новгородского благосостояния и сильным орудием в руках «низа» д:я поддержания зависимости Новгорода от владимирского центра. С другой стороны, Новгород и Псков не могли обойтись своими силами в борьбе против наступления шведов и ливонских немцев, подобно тому как борьба со степными кочевниками и восточнофинскими племенами держала в постоянном напряжении рязанские и муромские силы и заставляла их искать себе поддержки у северных соседей. Но эти союзы князей легко и часто распадались и принимали новые сложные сочетания. Поэтому говорить о какой-либо прочной централизованной политической организации для данного момента решительно невозможно.

В этой стадии развития производительных сил восточное славянство застает «катастрофа», татарское нашествие.

И конце XII в Монголии происходил быстрый процесс распада родовой кочевой общины и нарождение феодального кочевого общества. Вышедшее из этой борьбы монгольское государство во главе с Чиигис-ханщм закрепляло свои позиции в ожесточенной борьбе против племен, державшихся еще родового строя, возглавляемых Джамухой. Гражданская война в Монголии была долгой и вывела победоносную феодал:но-кочевую аристократью за пределы собственной страны, ибо противник ушел к соседям и оттуда продолжал сопротивление. Намерения Чингис-хаиа первоначально не выходили за пределы желания покончить с теми племенами, которые поддерживали его противника; только после 1215 г. можно говорить о больших завоевательных плапах. «Монгольские нолчнща», составленные из сравнительно небольшого числа монголов и множества покоренных ими кочевников, С1али грозными главным образом потому, что они находили поддержку в некоторых слоях населения покоряемых областей. Здесь прежде всего необхо :имо назвать мусульманское купечество. Торговые купеческие компании, видя растущую силу нового феодального государства, всем своим авторитетом поддерживали и помогали продвижению завоевателей. Купцы и их агентура поставлял i феодальной верхушке завоевателен во главе с Чин-гис-хаиом самые точные сведения о политическом состоянии в той или иной области, о настроении крестьян и ремесленников, о состоянии войск, о расстояниях между городами, дорогах, мостах и т. и. Вместе с купцами и их караванами в Монголию проникали и ремесленники, принося с собою технику своего ремесла, в том числе и военную.

Неудивительно, что татары по сравнению с другими степняками, с которыми до этих пор неоднократно приходилось иметь дело восточным славянам, были врагом более грозным, так как они вполне владели военной техникой своего времени. Каждый татарин обязан был иметь при себе шанцевый инструмент и веревки, для того чтобы тащить осадные машины. Им был знаком и «греческий огонь» (нефть), они прибегали к подкопам, умели отводить реки. Неудивительночто самые крепкие русские города попадали к ним в руки после нескольких недель осады. А татары прежде всего стремились не только завладеть городами, по и разрушить их, чтобы надолго отнять у побежденных возможность начать борьбу сызнова. Правящие элементы населения обычно при этом уничтожались. Татарский разгром, всей своей силой обрушивавшийся прежде всего на города, таким образом заканчивал процесс, наметившийся задолго до татар, процесс разложения старых городов. Татарщина шла, однако, не только по этой линии разрушения старой Руси, но и по линии созидания новой (смотрите татарское иго, XLI, ч. 7, 82/88). Новая система собирания дани с населения, которую стали практиковать русские князья приблизительно с XII в., татарами была усовершенствована: появилось «число» и «численные люди», то есть правильная организация тягла, дань распространяется не только на деревенских жителей, но и на города. Когда разбитая Русь казалась уже неспособной к сопротивлению, победители изменили свою тактику. Истребление зпати, светской и духовной, не только прекратилось, но с нею было выработано соглашение, легшее в основу способов татарского властвования: правящие верхи русского общества и церковь сделались могучим орудием в руках татарской высшей администрации.

Совершенно отчетливо обнаруживаются эти отношения на примере Новгорода, который, строго говоря, совсем не пережил ужасов татарского погрома. В тот год, когда Батый (смотрите) взял после жестокого сопротивления Киев (1240), новгородцы с кн. Александром (смотрите II, 192) блестяще отразили на берегу Невы нашествие шведов и едва лп думали, что им тоже придется подчиняться новой власти татарской. Только через 15 лет после этих событий, как передает новго

Родский летописец, «приде весть из Руси зла, яко хотять татарове тамгы и десятины в Новегороде; и смято-шася люди через все лето». «Смятение» конкретно выразилось, между прочим, в том, что «убиша Михалка посадника новгородци». В ту же зиму действительно прибыли в Новгород послы татарские, вместе с кн. Александром Невским, и «почаша просити послы десятины и тамгы». Па этот раз Новгороду удалось ограничиться только дарами «царю» (так называли тогда хана на Руси), а через два года дело приняло более серьезный оборот. «Бысть знамение в луне», и получено было с «низу» известие, что татары требуют от Новгорода настоящей дани, в противном случае грозят нашествием. Новгородцы принципиально согласились с этой необходимостью, но когда прибыли «оканьшш татарове сы-роядци» для реализации этого «числа», опять «бысть мятеж велик в Новегороде». Татарские послы почувствовали опасность и потребовали от князя Александра личной охраны. Положение обрисовалось совершенно отчетливо: «чернь не хотеша дати числа», «вятшпи велят ся яти меньшим по число». Только «сила Христова» спасла от междоусобной войны. Утром выехал князь с Городища и «окапьнии татарове с ним»; меньшим пришлось похгориться. Летописец подчеркивает, что «творяху бояре собе легко, а меньшим зло». Здесь во время развертывания всей этой драмы мы видим князя и бояр и вообще всех «вятших» заодно е татарами против «черни». То же мы можем видеть и в других частях Руси: в 1262 г. люди Ростовской земли выгнали татарских данщиков из Ростова, Владимира, Суздаля и Ярославля, в 1289 г. в Ростове повторилось то же еще раз, причем солидарность ростовского кн. Дмитрия Борисовича с татарами выступила не менее отчетливо, чем Александра Невского в Новгороде.

Те же отношения можно наблюдать и между татарской властью и русской церковью. Феодализация русской церкви была одной нз деталей общего процесса роста феодальных отношений на Руси. Как в киевский период, так и позднее монастыри и епископские кафедры представляли собой крупные феодальные владения. Но кроме власти, присущей каждому феодальному землевладельцу, церковь в некоторой степени распространяла свою власть и за эти пределы, являясь судьей по целому ряду вопросов для всего населения вообще. Тем не менее, и епископы и особенно монастыри были зависимы от светских политических сил, так как и вече и князья не только часто играли решающую роль в выборе или низложении того или иного епископа, но князья к тому же часто бывали феодальными собственниками монастырей. С утверждением татар, когда политический центр переместился в Орду, церковь стала в непосредственную зависимость от ханов, и ханский ярлык стал определять правовое положение церкви, церковь получила независимость от князей и вечевых собраний городов. Мало того: церковь через ханские ярлыки получила полный иммунитет, ее имущества объявлены были неприкосновенными, ее учреждения освобождены от всех пошлин «царевых» (то есть ханских); зависимых от нее мастеров и всевозможных слуг никто не имел права занимать пи под какую работу; всо церковное население подчинено исключительно митрополичьему суду. Все эти привилегии жалованы были для того, чтобы церковь «молилась» за новую власть, то есть публично признавала эту власть и своим авторитетом воспитывала пасомое ей стадо в подчинении этой власти.

Союз татарского хана с церковью и с правящими верхами русского общества для осуществления ближайших практических целей был выгоденобеим сторонам, но впоследствии он сослужил службу стороне подчиненной в этом соглашении и помог ей освободиться от своего властною союзника. Не без содействия татарского хана окрепла и Москва. Московские князья, не игравшие в XIII в никакой серьезной роли в политических делах крупных княжеств, казались хапу не опасными для его власти. Их готовность служить интересам этой власти была одним из немаловажных условий для дальнейшего их процветания. Но, конечно, мощь Москвы создавалась независимо от воли отдельных лиц, будь то московский князь, митрополит или же сам хан татарский. Она выросла иод влиянием причин более сложных, следствием которых явилось и предпочтение, оказанное Москве митрополитом, и положение московских князей, выдвинувшее их на первое место среди князей русских.

II. Московское государство. Образование Московскою государства. Первый раз Москва упоминается в летописи под 1147 г. в качество значительной княжеской усадьбы, принадлежавшей князю Юрию Владимировичу Долгорукому. В этом году он приглашал к себе в гости «в Москву» своего союзника, северского князя Святослава Ольговича, куда последний и прибыл с небольшой дружиной и своим малолетним сыном. Юрнй устроил здесь для своего гостя «обед силен» и одарил гостей дарами. Место, выбранное Юрием для приема своего союзника, должно было иметь ряд необходимых для этого условий и прежде всего должно было представлять собой богатое селение, снабженное для приема многочисленных гостей всем необходимым. Это и было княжеское село обычного типа. У юрьева гостя, Святослава Ольговича, на Путивле было, повндимому, такое же село, о котором случайно мы имеем некоторые сведения: во время нападения неириятель забрал в этой усадьбе 500 берковцев меду, 80 корчаг вина, 700 человек челяди, несколько тысяч коней и многое множество всякого товара. О древности Москвы говорят находки монет и вгшей, относимых к IX или×в и открытых в Кремле во время постройки зданий.

Под 1156 годом в Тверской летописи записано другое событие, важное для истории Москвы: «князь великий Юрий Володимеричь заложи град Москву на усть ниже Иеглинны, выше реки Яузы» (смотрите XXIX, 853/54). Усадьба Юрия превратилась таким образом в крепость. Это событие не могло быть случайным, и дальнейшая судьба Москвы блестите подтверждает это положение. На пути из Западной Руси в Поволжье Москва была одним из узловых пунктов, который, однако, стал важнейшим из них, после того как этот старый торговый путь на восток, пересекавшийся западной дорогой из Новгорода в южную и восточную Русь, к Нижнему и Рязани, оживился вследствие перемещения мировых торговых путей и падения Киева. В связи с этими событиями, несомненно,стоит и оживление Дона, подходившего близко к Москве с юга. Генуэзские колонии в Крыму перенесли свою торговлю с устья Днепра к устью Дона, из древнего Корсуня в новую Тану. Летописи упоминают о присутствии в Москве «гостей су-рожан», то есть генуэзцев из крымских колоний. Так создавалась весьма благоприятная обстановка для экопо-м веского и политического развития Московского княжества. У нас имеются вполне достаточные данные, чтобы говорить о том, что уже в XIV веке Москва была одним из самых больших и многолюдных русских _ городов, если не самым большим. В этом отношении она могла конкурировать с Новгородом и Псковом. Население Москвы но весьма, правда, приблизительному подсчету в эювремя выражается несколькими десятками тысяч человек. Классовый состав этого населения едва ли чем-либо отличается от новгородского: феодальное боярство, окружающее великого князя московского и совместно с ним выступающее против своих конкурентов, как в ханской ставке, так и на поле брани; купечество, ведущее, как мы уже видели, торговлю в большом масштаб, часто связанное общими интересами с боярством, и, наконец, довольно пестрая масса ре-мееленикоа и всякого другого малоимущего люда, объединяемого обычно под общим термином людей черных, или черни. Крупный торговый центр с его обильными денежными средствами создавал опорный пункт для объединительной политики Московского княжества. К сожалению, мы лишены возможности наблюдать за этот более ранний период взаимоотношения общественных групп, хотя бы в такой степени, как это доступно для Новгорода; но отдельные эпизоды, записанные в Московской летописи, тем не менее обнаруживают перед нами факты, до некоторой степени характеризующие эти отношения. В 1382 г. неожиданно появились под Москвой татары. Князь, митрополит, «нарочитые бояре» покинули Москву. «Гражданские люди», то есть посад, «сотво-риша вече». Решили не выпускать из города беглецов, конфисковали имущество ушедших и умело организовали защиту города. Во главе защиты стал сукониик Адам. Неприятельский приступ был отбит, и только хитростью удалось взять город. Летописец, изображающий эти события, не скрывает своего отрицательного отношения к посадским людям, называет их «мятежниками, крамольниками, пе-добрами человеками», говорит, невидимому, языком общественных групп, власть имущих, к которым необходимо отнести боярство, крупное купечество и высших представителей церкви.

Для того чтобы занять главенствующее положение среди всех русских княжеств, Москве необходимо было преодолеть ряд серьезных препятствий, среди которых едва ли не главное — это соперничество Твери (смотрите Тверское княжество, XLI, ч. 7, 137/39), пользовавшейся до средины XIV века явным расположением хана. Именно тверской князь носил титул великого. По своему географическому положению Тверь тянула к западу, с Литвой у ней завязывались непосредственные и разнообразные связи. С другой стороны, Тверь, врезывавшаяся клином между Москвой и Новгородом, служила препятствием к постоянному торговому общению этих двух своих соседей. Отношения осложнялись церковной политикой соперников и поведением представителя русской церкви. Тверская церковь, весьма вероятно под влиянием своих западных соседей, в начале XIV в стала обнаруживать некоторые «еретические» тенденции, с чем не мог примириться русский митрополит Петр {см. XXXII, 115), пользовавшийся поддержкой княз I московского, что неизбежно приводило к столкновению с великим князем. Митрополит Петр остался победителем. С этим событием совпадает другое, не менее для Москвы важное: московский князь Юрий Данилович (1303 — 1325; с.м.) начинает вести тяжбу за великокняжеский титул и стол. Союз церкви с московским князем был явно полезен обоим союзникам. Положение окончательно определилось после 1327 года, когда тверской князь Алек-сандрМнханлович (1318—1 339;cjm.) начал восстание против татар. Восстание окончилось неудачей: Александр потерял свое великое княжение (1325 — 1327), отданное ханом Ивану Даниловичу Московскому (Иван «Калита», 1325-1340; см. XXI, 414/15), и бежал в Псков, где и нашел себе убежище. Новому великому князю (с 1328 г.)

было поручено усмирение тверского восстания, что он и выполнил совместно с митрополитом. Псковичи отказались выдать тверского князя, и только отлучение, наложенное митрополитом па весь город Псков, заставило их смириться. Тверской князь вынужден был бежать в Литву. Положенно московского князя и русского митрополита,со времени митрополита Петра основавшегося окончательно в Москве, после этих событии начинает крепнуть: сила главного соперника— Твери— была сл< млепа.

Нельзя, однако,сказать, что борьба Москвы за свою гегемонию этим закончилась. Даже, если не считать соперничества Литвы (смотрите Литовскорусское государство, XXVI, 221/22 сл.), которая не скрывала своих агрессивных тенденции, заставлявших московского князя тратить много сил на защиту своих владений, собственно русские феодальные княжества представляли сильное препятствие для централизующей политики Москвы, упорно отстаивали свою независимость от ее покушений. Московское боярство в союзе с буржуазией при постоянном и мощном содействии церкви в этом отношении проявляет удивительную настойчивость. После смерти вел. князя Ивана II в 1359 г. (смотрите XXI, 399) вел: кое княжение татарским ханом было передано суздальскому князю Дмитрию Константиновичу. Московское боярство везет малолетних детей умершей московского князя в Орду и там добивается того, что великое княжение переходит к одиннадцатилетнему Дмитрию (1362 — 1389), будущему Донскому (е.м. XVIII, 369/70). Немедленно после этой победы Москва присоединяет к себе Ростовское княжество и удел умерил го Дмитриева брата, вмешивается в столкновение других князей с явным намерением соблюсти свои интересы. Нельзя забывать, что малолетнему князю эти действия были в но силам.

что главным руководителем московской политики была в данный момент церковь е митрополитом Алексеем {см. II, 200/201) во главе и при самом живом и активном участии Сергия Радонежского {см. XXXVIII, 386 сл.). Политика Москвы по отношению к татарам вплоть до самой Куликовской битвы (1380; см. ХУП1, 371, и ниже— войны Р.) ведется под тем же руководством. Едва ли не наиболее сильное напряжение в борьбе за гегемонию Москва пережила в 30-х и 40-х годах XV в связи с выступлением костромского князя Дмитрия Шсмяки {см. XVIII, 374). В этой борьбе принимали участие все московские владетельные князья, кроме верейского, а также соседние великие князья — рязанский и тверской. Благодаря мощной поддержке московского боярства и буржуазии, московский князь Василий Васильевич (Василий II «Темный», 1425 — 1462; см. VIII, 15/17), несмотря на то, что был ослеплен во время своего пленения Дмитрием Шемякой, не только удержался на великом московском княжении, но в итоге своей победы уничтожил все московские уделы (кроме верейского) и получил Рязанское княжество (1456). Исков {см. XXXIII, 662/65) номинально числился самостоятельным, но фактически управлялся Москвой с конца XV в Наиболее сложпым оказался процесс подчинения Новгорода Великого.

Наступление московского торгового капитала на Новгород мы уже отчасти видели (ель 386/88). По меро экономических успехов московская буржуазия в союзе с феодалами усиливала свои наступательные действия на Новгород. Прочное политическое положение московского великокняжеского стола позволяло пользоваться Новгородом, как богатым городом, для нужд московской политики. Это так называемый «черный бор», подать, распределявшаяся среди всех тяглецовновгородских в пользу Москвы. По мере того как «Московское княжество» обнаруживало тенденцию превращения в «Московское государство», с претензией на объединение пока северо-восточной, а потом и «всея Руси», сопротивление Новгорода требованиям Москвы делалось все более и более бессильным и вялым; разорвать же с Москвой для Новгорода было равносильно самоубийству: он попрежнему не мог обходиться без «низового» рынка и хлеба, и Москва всегда могла принудить его к пови-повепию и оружием и голодом. Надеяться на то, что кто-нибудь из соседних князей придет ему на помощь, не приходилось, потому что ни один русский князь не смел теперь идти против Москвы. Правда, в резерве имелась Литва, но, во-первых, на нее далеко не всегда можно было рассчитывать, так как ссора с Москвой не всегда была в ее интересах, во-вторых, связываться с Литвой было не всегда безопасно, так как подобная евгйь вызывала протест церкви, рассматривавшей этот союз как измену православию. К середине XV в успехи Москвы в ее политике по отношению к Новгороду стали очень заметны: в 1456 г. Новгород в сущности уже потерял свою независимость, так как после удачного московского похода он вынужден был признать власть Москвы, выразившуюся в том, что без санкции московского великого князя он не мог уже издавать законов; «черный бор», до этих пор собиравшийся время от времени, превратился в постоянную подать, за великим князем закреплены были судебные штрафы. В 1471 г., после знаменитой Шелонекой битвы, проигранной новгородцами, в сущности уже мало оставалось прибавить к полной зависимости Новгорода от Москвы. А в 1478 г. без войны, путем переговоров с вечем, переговоров, все время, однако, протекавших подугрозой военных действий, так как московское войско стояло под Новгородом, Ивану III (1462 —1505; см. XXI, 399/403) удалось произвести полнейший переворот и в политическом и социальном строе новгородского общества: новгородское боярство и житьи люди были уиичтожены как класс, место их заняли московские помещики, новая сила, грозная не только для новгородского, но и для московского боярства, уничтожено было вече, посадник, тысяцкий. Иван III стал в Новгороде таким же государем, каким был в Москве. Если внимательно следить за тактикой Москвы в ее новгородской и псковской политике, то мы легко можем заметить, что Москва действует не только физическим оружием, на помощь которому русская церковь всегда предоставляла свой меч духовный, но и путем использования массовых взаимоотношений топ области, которую Москва собиралась себе подчинить. Отсюда делаются совершенно понятными факты, перед которыми иногда останавливались в недоумении наши специалисты. «Объединение» шло с двух сторон: не случайно новгородская чернь не хочет поднимать оружия против Москвы (смотрите 387), не случайно в «смердьем бунте» в Пскове смерды чувствовали защиту Москвы сама Псковская Судная грамота (е.и. XLI, ч. 5,234/35), не перестающая удивлять исследователей своим отношением к низам псковского общества, составлена, несомненно, под воздействием Москвы и имеет определенную целевую политическую установку. Поэтому летописец имел полное основание заявлять, что Москву навели на Новгород купцы и черные люди (с.и. 385). Эта московская тактика станет совсем понятной тогда, когда мы ближе познакомимся с эволюцией московского общества. Сейчас необходимо указать на то, что вторая половина XV в и начало XVI в быливременем, когда отдельные княжества, до этою времени пользовавшиеся в той или иной степени политической независимостью, — все подчиняются Москве (в 1456 г.—Рязапь, в 1486 г.— Тверь, в 1520 г.—Псков). Это еще не абсолютная монархия, но очень большой шаг в направлении к ней. Старые государи иногда даже остаются на своих местах и продолягают по-старому эксилоатировать, ведать и судить подвластное им население, по над ними появился сюзерен,—такой же феодал, как и они, но только более сильный, безусловно стеснявший деятельность своих новых подручных. Под властью московского великого князя оказалась теперь огромная масса служилого люда разных рангов и положений: бывшие владетели княжеств, подчиненных сейчас московскому князю, бояре московские и немосковские, русского и не русского происхождения, и мелкие вассалы—«дети боярские», поверстанные на службу часто из боярских военных слуг («послужильцы»), иногда холопов. Среди этой массы великокняжеского вассалитета устанавливались свои особые отношения, но теоретически они все одинаково зависели от своего сюзерена. В направлении объединения отдельных княжений давно уже работала церковь, глава которой гораздо раньше московского великого князя провозгласил себя «всея Руси» митрополитом. В это время создается и теория «Третьего Рима» (с.к.). «Разумейте, дети,—писал в 1471 г. московский митрополит Филипп новгородцам,— царствующий град Константинополь и церкви божии непоколебимо стояли, пока благочестие в нем сияло, как солнце. А как оставил истицу, да соединился царь и патриарх Иосиф с латиною да подпали папе золота ради, так и. Царьград впал в руки погаиых турок». На место Константинополя, естественно, должна была стать Москва,

так как это единственная страна, оставшаяся верной старому православию: «наша же Русийская земля, божиего милостью и молитвами пречистые Богородицы и всех святых чудотворцев, растет и младеет и возвышается Два Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не бывать». Эта идея преемства московского царства от византийской империи реально подкреплена была новым, вполне обдуманным шагом московской политики: браком великого князя московского с византийской царевной Софьей Палеолог (с.ч. XL, 262/65). «Свержение татарского ига» (смотрите XLI, ч. 7, 82/88) безусловно также возвышало Москву и ее государя. Таким образом эта теория явилась выражением и обоснованием широких территориальных притязаний Москвы и воздвигала идейный купол над растущим московским самодержавием (смотрите XXXVII, 168). Отсюда уже было недалеко до заключения о государях Иосифа Волоцкого (смотрите XXII, 671/72): «Бози есте и порицаетесь».

Экономические условия и общественные отношения. Само собой разумеется, что эго могущество Москвы созидалось на базе растущей экономической мощи, на базе большого подъема производительных сил страны. Так как в основе феодального способа производства лежит сельское хозяйство и феодальные общественный отношения прежде всего выражаются во власти землевладельца над непосредственным производителем, то для того чтобы конкретно представить процесс роста производительных сил в складывающемся Московском государстве, необходимо ознакомиться с сельским хозяйством, его техникой,организацией, с формами зависимости сельского населения от землевладельцев, с процессом выделения из сельского хозяйства ремесла, то есть с образованием городов и созданием внутреннего рынка.

Как уже неоднократно отмечалосьвыше, сельское хозяйство было хорошо знакомо славянам в древнейшую известную нам пору. Технические приемы этого хозяйства, не всегда известные нам в деталях, все же позволяют говорить, что уже в эпоху Русской Правды это не была ручная обработка земли, что современники Правды знали ряд орудии производства с воловой и лошадиной упряжкой. Митрополит Климент (XII в.;е.ч.) в послании к пресвитеру Фоме говорит о «пожнях, лядах и старинах», то есть о лугах, подсеке и старом поле. Родители Феодосия Печерского посылали своих рабов в «село» на сельские работы, конечно не па подсеку. Серагшон Владимирский, описывая ужасы татарского нашествия, между прочим говорит: «наши села лядиною поростошч», чего, конечно, до татар не было, иначе незачем было бы и приводить этот факт в качестве одпого из признаков больших бедствий, принесенных татарами. Писцовые книги совершенно отчетливо говорят о господстве трехполья и в Новгороде и в Москве, и, конечно, не с XV в., как мы видели, нужно искать его начала. Несомненно, рядом с трехпольем существовала и подсека в качестве подсобной пашни; по крестьянская жизнь строилась не на подсеке, а на трехнольи с очень давнего времени. В XI-XII вв. нам хорошо известны факты наличия постоянных сел и деревень с вполне оседлым устойчивым крестьянским населением даже на новгородском севере, весьма удобном для подсеки. Если принять во внимание, что при подсечном земледелии необходимо в 10—15 раз больше незанятой земли, чем при пашенном земледелии, что подсечное земледелие доступно только относительно большому людскому коллективу, не меше 30—40 человек, что оно требует горазао большей затраты человеческих сил, чем имеется в распоряжении малой крестьянской семьи,

то будет вполне ясно, почему половое земледелие вытеснило подсеку. Факты, разбросанные в разных местах наших источников, говорят о победе пашенного земледелия совершенно отчетливо. Археологические данные все больше и убедительное начинают говорить о том же. Фигура мелкого земледельца, ведущего своими собственными орудиями свое хозяйство, одинаково популярна и известна как на новгородском севере, так и в московском центре. Феодализм имеет своей основой именно это мелкое крестьянского типа хозяйство. Количеством этого типа подданных измерялось богатство феодала.

В Ростовско-Суздальской области, около Москвы и в других местах северо-восточной Руси мы уже видели княжеское, церковное и боярское землевладение в XI—XII вв. (сч. 391/96). В этих «селах» живут под разными наименованиями крестьяне, без которых ие может быть никакого села. С XIV в мы уже имеем довольно полные сведения об организации хозяйства в феодальной вотчине. Наши материалы прежде всего говорят о большой заинтересованности землевладельцев в населенной крестьянами земле и мерах, принимаемых заинтересованными лицами к ограждению себя от опасных конкурентов. Новгород, как мы видели, но отношению к пришлому князю и его дружине решил эту проблему давно: ни новгородский князь, ни его жепа, пи бояре, ни дворяне не имели права приобретать землю на новгородской территории уже в середине XII в Для Москвы мы имеем сведения о том ate от XIV в.; это отнюдь не должно значить, что самое явление возникло только теперь, — несомненно, оно более старого пр «схождения, причем здесь этот вопрос трактуется более распространительно, чем в Новгороде: с необычайной тщательностью обе

Регают землевладельцы свою землю и всячески стесняют возможность ее ухода из своих рук. В 1388 г. в князь московский Дмитрий Иванович договаривается со своим двоюродным братом Владимиром Андреевичем (смотрите X, 435) и его детьми: «А которые слуги к дворскому, а черные люди к станов-щиком, тых в службу не приимати.., а земель их не куниги А сел ти не кунити в моем уделе ни в великом княженьи, ни твзим детем, ни твоим бояром. А кто будет купил земли данные, служил или черных людей но огца моего животе по князя великого Ивана (Дмитрий остался маю-летним после смерти отца, и защищать его интересы, очевидно, было тогда некому), а те хто возмогут вы-купнти, нне выкупят; а не возмогут выкупити, ипе потянут к черным лю-дем; а хто не восхочет тянути, инеся земль соступит, а земли черным людей даром. Такоже и мне, и моим детем, и моим бояром сел не кунити в твоем уделе. А хто будет нокунил, а то по тому же». Таких фактов можно привести много. Оберегая свои владения, феодалы в то же время не перестают стремиться к их расширению: «примысли» новых земель в их практике—явление очень распространенное. Свою землю каждый землевладелец старался по возможности сохранить за собой, уберечь своих крестьян, пустое заселить, леса превратить в пашню, то есть расширить культурную площадь земли путем привлечения на нее земледельцев па самых разнообразных условиях.

В вышеприведенном тексте мы уже могли заметить в к шжеской вотчине земли данные (выданные в надел вольным слугам и вольноотпущенникам в собственность), служни (находящиеся у слуг в условном владении) и черные (обычные крестьянские— тяглые). Можно указать ряд фактов конца XIV в и позднее, когда на барскую землю сажают холопов, половншсов, «серебреников» различных типов и др. Все это говорит о том, что подлинный интерес к земле, к увеличению количества подданных и к расширению сельского хозяйства руководил феодалами, когда они путем договоров пытались отстоять базу своего благосостояния.

Те же источники дают нам возможность познакомиться не только с различными сторонами организации крупного феодального хозяйства, по и с различными типами этих хозяйств. Прежде всего бросается в глаза факт, что хозяйство бояр и князей не похоже на хозяйство их слуг и монастырей. Бояре и князья унаследовали от старых патриархальных времен массу холопской челяди, которая в старые времена была боярским и княжеским преимуществом, а сейчас становится обузой, одной из причин отсталости этого типа хозяйств. Боярские военные слуги (послужильцы) и монастыри строят свои хозяйства на других основаниях.

Князь Иван Юрьевич Патрикеев в своей духовной 1498 г. перечисляет по именам 155 холопов с семьями, которых он делит между своими детьми; из них 29 семейств он отпускает на свободу; кроме того, отпускаются па волю и те люди, которые «не писаны в этой душевной грамоте». Таким образом мы не знаем полного количества холопов кн. Патрикеева. Среди перечисленных по имени холопов называются по профессиям: 2 стрелка, 3 трубника, дьяк, 4 повара, 2 хлебника, 3 портных мастера, 2 бронника, 6 садовников, 2 псаря, рыболов, 4 мельника,

2 сокольника, утятник, огородник,

3 страдника, 2 плотника, 2 истобника, серебряный мастер. Шесть холопских семейств передается детям завещателя «с землею», три семьи отпускаются на волю тоже с землею. Эти холопы, посаженные на землю, снабженные орудиями производства, уже не

Рабы, а скорее крепостные крестьяне: они являются владельцами условий своего труда и своего продукта и в то же время лично зависят от своего господина. Весьма возможно, что масса людей, не обозначенных в завещании ни по именам, ни по профессиям, либо сидела на земле, либо составляла многочисленную прислугу в княжеском доме, далеко не всегда оправдываемую с хозяйственной стороны. Их нужно было кормить, одевать, давать помещение и прочие и ир. Пока боярский двор жил замкнутой жизнью, пока хватало на содержание этой дворни натуральных приношений оброчного крестьянства, боярин не чувствовал тегости от количества своих холопов. Но времена переменились, и мы видим, что в конце XV в., князь Патрикеев, как и другие, ему подобные, ужо считает для себя полезным отпустить значительную часть своих холопов на свободу.

В составе княжеского двора, кроме слуг несвободных, находящихся иод непосредственным надзором дворского (дворецкого), мы знаем еще категорию «слуг вольных». Они всегда отделяются от слуг «под дворским» (то есть от холопов). Договорные междукняжеские грамоты всегда уславливаются этих невольных к себе не принимать, так как они права ухода не имеют; вторым, «вольным», оговаривается «воля». Они могут уходить от своих господ, но лишаются в таком случае «служней» земли. Это обычно военные люди, младшие члены дружины феодала. Не случайно источники, говоря о княжеской дружине, ставят дружинников рядом с боярами, вставляя иногда между ними еще среднюю групиу служилых людей—«детей боярских». «А бояром и детем боярским и слугам межи нас вольным воля». В новгородских писцовых книгах конца XV в сохранились оба вида землевладения, боярскос и служнее. В писцовой книге Водской пятины, наир., читаем: « пашни боярские и служни на ко-робей ржи»; в Шелонекой, при описании вотчины кн. Бабичева: «во дворе слуга его Мартюшка Микитин, пашни 5 коробей, сена 15 копен, обжа» и так далее и так далее Это мелкие хозяева. Многие из них непосредственно сами ведут свои хозяйства. Из них, главным образом, вербуются помещики (смотрите поместье, XXXI11, 29/30 сл.), службой своей пробивающие себе дорогу и увеличивающие свое материальное благополучие. Нм, как мы увидим ниже, принадлежит ближайшее будущее. Они собирают свои силы для предстоящих столкновений со своими недавними хозяевами—боярами, готовятся сталь их могильщиками.

Итак, двор крупного феодала это — административно-хозяйственный центр феодального владения, резиденция самого феодала или его уполномоченного, совокупность хозяйственных учреждений, обслуживающих нужды этого двора по преимуществу трудом несвободного населения, и определенная наличность слуг вольных, в большинстве случаев военных. Наши летописцы под «двором» прежде всего разумеют этих последних: в 1310 г. кн. Василий «бився много своим двором и убиен бысть»; в 1380 г. кн. Дмитрии Донской «неребреде своим двором» Окуй так далее (смотрите дворянство, XVIII, 71 сл.). Вокруг двора феодального владельца разбросаны села, деревни, починки, населенные по преимуществу сиротами, черными людьми, или иначе крестьянами. Этими терминами обозначался непосредственный производитель-земледелец, владеющий орудиями производства и с земледелием соединяющий домашнее ремесло,—стало быть, хорошо известный нам смерд, только под другим наименованием. В тех селах, где была барская пашня, сидели рядом с крестьянами «люди страдные», илииначе «страдники», снабженные от хозянпа сельско-хозяйственным инвентарем. «А что у страдных у моих людей моя животина, и у кого что будет моей животины, тому и есть», часто пишут завещатели в своих духовных. Это—«креностпыс»,о которых только что говорилось выше. Подлинные крестьяне эксплоатируются по разному. Общая тенденция в рационально поставленных хозяйствах, все яснее обнаруживаемая к концу XV в.,—это замена старой, универсальной по пестроте, но по существу не очень тегостной для крестьян барщины, сочетающейся обычно с не очень обременительным оброком,—более тяжелым натуральным и денежным оброком и барщиной, применяемой главным образом к пашне.

Эти тенденции мы прежде всего можем наблюдать в монастырских хозяйствах, в своей организации имеющих ряд существенных перед боярскими преимуществ. Эти хозяйства, не связанные старыми традициями, с самого основания строятся на наиболее рациональных принципах. Классический образчик такой именно монастырской хозяйственной организации мы имеем от конца XIV в на примере Елено-Константиновского монастыря (смотрите жалованную грамоту митрополита Киприана Константннов-скому монастырю 1391 г.). Это монастырь небольшой. Расположен в городе Владимире. Его земельные владения разбросаны здесь же неподалеку. Холопов нет совсем. Крестьяне Константиновского монастыря делятся на две группы—большие люди и пешеходцы, то есть зажиточные крестьяне, имеющие лошадей, и бедные, безлошадные. Обязанности тех и других но отношению к феодалу прежде всего, заключаются в издельи (барщина) и в некотором незначительном оброке. Все крестьяне, большие и нешоходцы, обязаны давать к празд-

1436-1П

нику яловицу и кормить нгумяовых коней в случае его приезда в село. Большие, кроме того, па Велик день (Пасха) и на Петров день—«приходят к игумену, что у кого в руках». Вот и весь оброк. Изделие гораздо разно образнее и количественно значительное. Пет никаких сомнений в том, что в издельи сосредоточен главный интерес хозяина. Большие крестьяне «наряжают» церковь и монастырь, тынят двор, строят хоромы, игумнов жребии пашут, сено косят, рыбу и бобров ловят, сады оплетают, готовят рыболовные и бобровые снасти и всякие приспособления; иешеходцы—лен прядут, сети плетут, к празднику рожь и солод мелют, хлеб пекут, пиво варят. Не трудно заметить, что все основные потребности монастыря удовлетворяются издельем монастырских лее крестьян. Omnia domi nas-cuntur.

Монастырь обнаруживает удивительную способность перестраиваться и приспосабливаться к новым требованиям жизни. Через 100 лет после только что изображенного состояния монастыря мы здесь видим иную обстановку.

В конце ХУ и в самом начале XVI вв. игумен заметил, что крестьяне «пашут на себя много, а монастырские-де пашни пашут мало». После этого открытия стирая система монастырского хозяйства была изменена: каждыйкрестьянин в своем поле должен был па игумена пахать 20%, а еще через 100 лет мы уже совершенно отчетливо видим особо выделенную барскую запашку, которую крестьяне на своих харчах должны были обрабатывать на монастырь. Оброки к началу XVII в все переводятся на деньги. Эти факты, по счастью доступные изучению но подлинным источникам, очень показательны, так как в сущности являются этапами в эволюции сельского монастырского и помещичьего хозяйства почти па всей тер

Ритории Московского государства, В связи с превращением хлеба в товар, в связи с ростом па пего спроса, увеличивается барская запашка, изменяются формы эксплуатации зависимого населения. Те же этапы мы можем еще раз заметить в истории формуляра жалованных поместных грамот: более старые из них в обращении к крестьянам по традиции обязывали их чтить и слушать своего помещика и оброк ему платить по старине; со второй половины XVI в здесь уже вставляется обязанность на помещика пашню пахать и платить ему все, чем он его изоброчит, то есть на первое место выдвигается обязанность пахать пашню на феодала-хо-зяина, а давно установленные обычаем оброки ставятся в зависимость от инициативы хозяина. Пока в данной общественно-экономической формации преобладающее значение имела не меновая, а потребительная стоимость продукта, из самого характера соответственного производства не вытекала расширенная потребность в прибавочном труде, что немедленно изменилось на наших глазах, как только на рынке хлеб и др. сельскохозяйственные продукты заняли повое положение. Уставная грамота Троицкой лавры конца XVI в об этом говорит тоже совершенно отчетливо: «А пашни есмя велели (крестьянам) пахати на выть (смотрите) по 5 десятин за всякие монастырские доходы». Но не следует преувеличивать значения этих симптоматических явлений. Землевладелец-феодал не был еще в состоянии завести у себя крупное товарное хозяйство: у него не было для этого необходимого капитала, да и потребности городов, потребителей продукции сельского хозяйства, были не столь велики, xoih и безусловно росли. Об этом предмете придется специально говорить дальше.

Итак, формы окон, оатации зависимого от феодала населения менялисьв связи с ростом производительных сил, стало быть и положение различных BiijfoB сельского зависимого населения не могло оставаться без перемен. В виду того, что в пашей науке весьма распространен старый предрассудок об «исконной свободе» крестьян, закрепощенных лишь не то в конио XVI в., не то в середине XVJI в., необходимо сейчас же сделать оговорку о весьма большой относительности этой «свободы» во всех феодальных странах вообще и в частности на Руси, необходимо также еще раз подчеркнуть, что правовое и экономическое положение крестьян нигде не было неизменным на протяжении феодального периода их истории.

Теоретически дело обстоит ясно. Процесс феодализации заключается в появлении разной степени средних и крупных монополистов-землевладельцев, подчиняющих себе, на предмет получения прибавочного труда, непосредственных производителен, которые владеют средствами труда, необходимыми для производства средств их собственного существования. Земельный монополист-феодал обычно прибегает для этого к внеэкономическому принуждению, как к простейшему способу поставить крестьянина в личную зависимость от себя, но, во-первых, голое внеэкономическое принуждение без элементов экономического неустойчиво, а во-вторых, это принуждение часто диктовалось условиями повышения качества производства. На этой форме эксплуатации основана вся экономическая структура феодального общества. Несмотря на то, что формы и степень этой зависимости и могли быть и фактически были самыми разнообразными, «от крепостничества с барщинным трудом до простого оброчного обязательства», самая зависимость неизбежна, и о «свободе» говорить не приходится. «Свободными» оставались лишь те,

кто не успел попасть под власть феодала. Феодальное общество но своей структуре было более сложным, чем капиталистическое.

Если с этими обобщениями, основанными на изучении конкретного развития всех феодальных стран, подойти в истории различных видов русского сельского зависимого населения и прежде всего самой многочисленной его разновидности — крестьянства, то мы уже в древнейшее известное нам в, емя встретимся с положением крестьянина, мало похожим на свободу. Прежде всего «сироты», как их чаще всего называют источники так называемой сев.-восточной Руси до ХУ в приблизительно, находятся в зависимости от разного вида землевладельцев, обязаны на них работать, платить им оброки, подчиняться административной и судебной их власти. Большинство наших специалистов до последнего времени, однако, считали, а некоторые из них и продолжают считать, что этот зависимый во многих отношениях от своего феодала крестьянин мог по своему желанию в Юрьев день покидать своего хозяина и искать себе нового, что он фактически яко бы и делал, тем самым превращаясь в «бродячий», «текучий» элемент. Отсюда сторонники этого взгляда на крестьян и называли их «в льными переходными арендаторами чужой земли» (Ключевский, Чичерин, Соловьев, отчасти М. Н. Покровский и др.). Однако, это положение доказать очень трудно. Источники скорее позволяют говорить о противном. Сторонники крестьянской свободы и бро-дячести утверждают свое полоясе-пне на трех основаниях: 1) вжалованных грамотах духовенству, монастырям и частным лицам встречаются в это время постоянно выражения: «кого перезовет к себе лента»; 2) в междукияжескнх договорах имеется обычное условие о ненриеме к себе крестьян обеих договариваю-

14 36-

щихся сторон, — отсюда делается вывод, что крестьяне, стало быть, имели право ухода; 3) оба Судебника в статье «о крестьянском отказе» ясно говорят об этом праве, стало быть подтверждают предыдущее положевне.

Между тем все эти основания требуют большой ц тщательной проверки. Хорошо известно, что наши памятники различают крестьяп-старожильцев и нестарожидьцев, то есть порядившихся сравнительно недавно. Относительно старожильцев давно ужо высказано акад. Дьяконовым вполне справедливое мнение, что эта категория крестьян рано потеряла право ухода; вновь поражавшиеся садились обычно на условии льготы, заключавшейся в том, что на известное количество лет (от 5 до 20) они освобождались от податей и повинпостей (смотрите XXY, 447). Совершенно очевидно, что землевладелец предоставлял льготу этим крестьянам совсем не с тем, чтобы они, отсидев эти льготные годы, могли уйти от него беспрепятственно к другому землевладельцу снова на льготу. В соседних литовско - русских землях (Витебская и Полоцкая земли) было формулировано правило, что порядившийся на льготу крестьянин должен был у землевладельца но истечении срока льготы отсидеть число лет, равное количеству льготных годов. Старожильцы здесь совсем права ухода не имели. Посмотрим, как было у нас.

Возьмем одпу из московских древнейших жалованных грамот 1338— 1340 гг. Ивана Калиты Юрьеву монастырю, относящуюся к Волоцким владениям этого монастыря. Здесь написано: «а архимандриту тяглых людей Волоцких не прииматы, и из отчины князя великого из Москвы люднй не пршшати». Мы уже могли убедиться (смотрите 416), что те категории слуг, о которых в договорах имеется соглашение о неприеме, противополагаются слугам вольным, которых принимать

Разрешается. Естественнее всего допустить и по отношению к крестьянам такое же понимание тех же терминов, тем более, что сами источники ставят в подобных случаях и слуг и крестьян рядом; в духовной кп. Владимира Андреевича 1410 г. читаем: «а бояром ц слугам, кто будет не иод дворским вольным, воля А кто будет вод дворским, тех дети мои пролежи себе не нрнимают, ни от сотников». Люди, находящиеся под сотником —это «черные люди», тяглые крестьяне, старожильцы. Они приравниваются людям невольным. Разрешается принимать и перезывать людей только нетяглых, безвытных. Нет никаких оснований думать, что эти вновь принятые окажутся в положении совсем ином, нисколько не похожем на положение их собратьев в соседней Полоцкой земле или на Витебщине. Трудно точно сказать, какую категорию населения феодальной вотчины наши источники называют иногда людьми свободными («II кто у них на монастырских землях имет жатп людей князя великого свободных». Ист. рус. иерархии, ч. III, стр. 704, № 1; в хорошо всем известной грамоте Кириллову монастырю середины XV в тоже названы в сокращенном перечне «серебреники, половники и олободные люди», — вместо более полного «серебреники, половники, рядовые и юрьевские» А. А. Э., 1, №48), — но важно отметить, что свободные выделяются из массы в той или иной мере несвободных, которые во всяком случае были стеснены в праве ухода от своего господина. В отдельных случаях власть разрешает перезывачь и местных старожильцев, но, насколько можно уловить смысл этих разрешений, они объясняются экстренными соображениями. Эти соображения иногда обнаруживают тенденцию нанести землевладельцу, от кого перезываются крестьяне, явный и сознательно причиняемый ущерб. Так, тверской князь Михаил Борнеович в 1483 г. дает разрешение Каля-зияу монастырю «знати людей из зарубежья и из-за бояр здешних» и в то же время подчеркивает: «а не з выти моей великого князя». Весьма вероятно, что здесь сказались отношения тверского ки. Михаила Борисовича к своим боярам, которые накануне поглощения Москвой Твери массами покидали своего кпязя и шли на службу в Москву. Если запрещение перезывания тяглых письменных крестьян можно считать обычно нормальным, то таким же нормальным считалось разрешение «окупать» и сажать у себя людей, не стесняясь границами отдельных княжений, но «окупив» сажают, как правило, не крестьян, а так называемых «серебреников», к категории которых относятся прежде всего люди кабальные. К ним и относится первое упоминание Юрьева дня, в качество срока отказов. Несколько позднее Юрьев день был применен к к крестьянам. Итак, насколько позволяют наши источники, мы могли убедиться, что со «свободой» крестьян в XII — XIV вв. дело обстоит не совсем так, как трактовали обычно этот предмет до этих пор. Спора нет, что к концу XV века в этом положении произошли значительные перемены, как переменилось к этому времени очень многое в жизни Московского государства. Судебник 1497 г. (смотрите XLI, ч. 5, 227/28) отразил в себе новые отношения. В этом его смысл и значение. Для того чтобы это положение стало яснее, необходимо сделать небольшое отступление.

Образование Московского государства с экономической точки зрения есть прежде всего превращение разрозненных мелких рывков в единый всероссийский рынок. Естественно, что наиболее заинтересованными в успешном завершении этого процесса были представители торгового капитала, то-есть купцы, и то слон феодалов, которые так или иначе стали соприкасаться с рынком. Указать такое время, когда бы рынок не играл никакой роли в хозяйстве феодала, едва ли возможно, по сейчас идет речь о таких отношениях, когда не только предметы роскоши, но и очень многие предметы необходимости феодал вынужден был покупать, когда, стало быть, он начал сильно нуждаться в деньгах и должен был изыскивать всякие средства их добывания. Таких средств в его распоряжении было немного: он мог либо продавать продукты, рождающиеся в его вотчинном хозяйстве, конечно, при условии спроса на них, либо переложить феодальные повинности своих крестьян на деньги, которых крестьяне без рынка тоже получить не могли. Он старался делать и то и другое. Продуктом, который у него был в руках и спрос на который заметно рос па рынке, был хлеб. Процесс товаризации хлеба вызвал ряд крупнейших перемен в организации феодального вотчинного хозяйства и в конечном счете в положении крестьянства, в чем отчасти мы и могли уже убедиться на примере Елено-Константияовского монастыря (смотрите 418/19). Нужно заранее сказать, что брешь, пробитая в старого типа феодальных отношениях, еще нс означала торжества капитализма, для укрепления которого еще не было всех необходимых условий, но она, несомненно, внесла много нового в старую феодальную обстановку, создав кадр новых феодалов из прежних гоярских слуг вольных и невольных (помещики), разорив старые боярские гнезда, в то же время внося элементы расслоения и в крестьянскую среду. Образование внутреннего рынка протекало в сложной атмосфере классовых и внутриклассовых столкновений.

Выше приходилось уже отмечать быстрый рост гор. Москвы (смотрите 404). Во второй половине XV в она украсилась новыми, грандиозными ио тому вромени постройками, изменила систему своих укреплений (ел<. XXIX, 354/55) и, несомненно, значительно увеличила свое население. Процесс этот безостановочно продолжался и в первой половине XVI в К середине этого века опа насчитывала около 41.500 домов, то есть, несомненно, имела больше

200.000 жителей. Даже в полуразрушенном виде ома казалась Флетчеру (смотрите) «пемного больше, чем Лондон». Ясно, что этот, по словам II. Иовия (смотрите XVIII, 320/21), «лучший и знатнейший город в целом государстве» не мог расти вне связи с развитием производительных сил всей страны. В этом легко убедиться. С точки зрения экономической эволюции не менее показателен также рост мелких городских центров и образование новых поселений городского типа. Стоит только внимательно всмотреться в новгородские писцовые книги, чтобы заметить многочисленные факты—второй половины XV и первой половины XVI века—превращения небольших сел и деревень в города. Водпый путь из Москвы в Новгород по Мете, например, на наших глазах покрывается сетью этих новых городов, не носящих официально этого имени (их называют здесь «рядками»), но по своей экономической сущности являющихся ими несомненно. Возьмем для примера несколько рядков. Рядок Мле-во: в конце XV в здесь было 225 лавок, в первой половине XVI в.— уже 332; стоит он на помещичьей земле, и лавки «ставят помещиковы крестьяне». В рядке Беровичи живут главным образом торговцы, ремесленники и люди, на наших глазах сокращающие свою пашню с тем, чтобы променять плуг или соху на прилавок или ремесленную мастерскую. В рядке Витча «пашенные люди» уже пашут только яровое, и то в ограниченных размерах. Торговое население рядков имеет либо лавки, либо амбары, иногда и то и другое. В лавках товар довольнооднообразный: в Боровичах, например, больше всего лавок с хлебом и солыо, потом идут лавки с солыо и сапогами, сапогами и рукавицами, щепетные, одна специально железная, одна овощная. Ремесленники производят предметы первой необходимости не только на жителей рядка, но и на близлежащие деревни. В амбарах складывается главным образом хлеб и соль. Необходимо обратить внимание на то, что наиболее активная роль в этом созидании и оживлении внутреннего рынка принадлежит крестьянству. В Удомельском рядке на той же реке Мете 90,3% лавок и амбаров принадлежало крестьянам, в Лощемле —все 100°/О,и так далее Мета не есть исключение, а симптом, который мы можем наблюдать и в центре. К XVI в вся Московская Русь была усеяна городами и городками с очень значительным для того времени торговым и ремесленным населением. В торговлю так или иначе втянутц были все классы общества. Митрополит Даниил (смотрите XVII, 566/67) в одной из своих проповедей говорит: «все бегают рукоделия, все шапят торговати, все поношают земледелателем». О широкой торговле Москвы с Востоком и Западом достаточно известий (сл«. 403). Приезжие в Москву иностранцы подчеркивают неоднократно это обстоятельство. Альбрехт Кампепзе в письме к папе Клименту VII в 20-х годах XVI в сообщает, что «Московия богата монетою, добываемою более через попечительство государей, нежели через посредство рудников, в которых, впрочем, нет недостатка, ибо ежегодно привозится туда из всех концов Европы множество денег за товары, не имеющие для москвитян почти никакой ценности, но стоящие весьма дорого в наших краях». Весьма характерно стремление московского торгового капитала расширить круг своих торговых отношений и на запад и на восток. Тверской гость

Афанасий Никитин (ем. XXX, 200), в 1466 г. отправившись с торговыми целями в Персию, успел побывать в Индии лот за 30 до Васко-де-Гама. В то же приблизительно время производятся разведки торговых возможностей на Кавказе, и несколько позднее прокладывается новый путь в Европу через Архангельск, начинается война за обладание балтийскими портами (смотрите ниже—войны Р.). Флетчер уверяет, что пока Нарва была в русских руках (1558—1581), нз нее выходило ежегодно не менее 100 кораблей только со льном и пенькой, воску вывозилось пудов до 50.000, сала — до 100.000, кож — до 100.000 штук в год.

Относительно внутренней торговли речь шла уже выше. Все это дает нам право говорить о купеческом капитале как о социальной силе, способной играть политическую роль, и о глубоком, чреватом последствиями процессе расслоения деревни. Погоня за деньгами в связи с ростом рыночных отношений, естественно, отразилась и на форме феодальной ренты. До этих пор, как мы видели, господствовали две ее разновидности— отработочная и продуктовая. Сейчас, в конце XV и первой половили XVI в., мы отчетливо можем наблюдать рост денежной ренты и частые случаи замены старых видов ренты рентой денежной. Стоит развернуть любую новгородскую писцовую книгу (еле.) конца XV’ в., и мы почти везде встретим в той или иной мере денежную ренту. «Дер. Горки, а старого дохода гривна, четь пшеницы Дер. Клинец, а старого дохода гривна и 10 д., полкоробьи пшеницы» и так далее Некоторые более прогрессивные в хозяйственном отношении имения переводят своих крестьян на денежную ренту целиком. Возьмем для примера волость новгородского епископа Белую. В писцовой книге 1501 г. о ней записано: «II всего оброку деньгами и за хлеб и за мясо и за мелкий доход и с озер за рыбную ловлю 100 рублей без гривны и без ПД деньги». С конца XV’ в идет массовая замена старых уставных жалованных грамот с их перечнями натуральных повинностей новыми, где эти повинности заменяются деньгами. В уставной Белозерской грамоте 1488 г. (с.и. XLH, 486), например, устанавливается новый порядок: великокняжеские наместники должны получать с населения «с сохи за полоть мяса 2 алт., за 10 хлебов — 10 денег, за бочку овса—10 депег, за воз сена — 2 алт., за барана — 8 денег» и так далее и так далее Старая натуральная повинность «возы возить» па своего господина, иначе «повоз», тоже перекладывается на деньги. Так, например, в конце XV в помещик Басюк Чеков «взял впервые лета 7004-го с 20 обеж за повоз, с обжы по 4 деньги». Царский Судебник говорит уже, как о норме, о взыскании с уходящего крестьянина денег «за повоз». Относительно замены натуральных оброков деньгами необходимо, впрочем, сделать оговорку. Там, где хлеб родился хорошо и сельское хозяйство было занятием выгодным, хлебный оброк не исчез. Участие помещика в доле урожая было одним из способов извлечения денег из своего имения, так как тогда уже очень хорошо понимали, что хлеб—это те же деньга. Флетчер решительно утверждает, что цены на хлеб в 80-х годах XVI в были взвинчены «происками дворян, барышничающих хлебом». Мы можем по другим данным проследить систематический подъем хлебных цен в XV“! в.: в разных местах Московского государства цены на хлеб к 60—70-м годам достигли 40—50 д. за четверть вместо 5—14 денег начала века. Этот колоссальный рост хлебных цен должен был толкать помещиков земледельческой Руси к новым, болеесложным и экономически ирогрес-сивным формам хозяйства. В публицистике этого периода прекрасно отражаются особенности переживаемого момента. Никто так ярко не выразил этого момента и не оценил его со своей специфической точки зрения, как Ермолай-Эразм, публицист, вышедший из того же кружка, что и протопоп Сильвестр (смотрите). В ряде своих произведений он касается тяжелого положения крестьян, которое он связывает с общей эпидемической жаясдой денег. В обществе, по его мнению, по степени полезности на первом месте стоят крестьяне, потому что они производят хлеб—«всех благих главизна». Их трудами питается «вся земля от царя и до простых людей», а между тем эти люди «всегда в волнениях скорбпых пребывают», «беспрестали различные работные ига подъемлют». И все эти мучения дедаютея «сребра ради». Параллельно он подчеркивает значение внутреннего рынка и в частности товарность хлеба. Так изображает и оценивает Ермолай-Эразм современную ему действительность. Какие же выводы он делает отсюдае Без преувеличения можно сказать, что автор напуган стремительностью этого процесса и в своих desiderata явно зовет назад, к тому доброму старому времени, когда феодалы пользовались крестьянским трудом не для «богатства», а только для «нужды». Его идеал—это Иосиф Прекрасный, в собственном понимании автора, конечно. Подобно тому, как этот библейский герой отказался от серебра и стал брать с египетских крестьян пятую часть урожая, так и Ермолай рекомендует поступать в Московском государстве, решительпо протестуя против денежной ренты. Ермолаю-Эразму кажется, что пример Иосифа Прекрасного успел заразить всех, и, по его мнению, «во всех языцех кийждо человек своему цареви или властеливоздает урок от приплод своей земли: идеже бо рожается злато и сребро, ту и воздают злато и сребро, а иделсе бо плодятся множество великих скот, ту и воздают скоты, а иделсе плодятся зверие, ту и воздают зверие». «Зде же в Руснйстен земле, продолжает автор, ни злато, ни сребро не рожаются, ни великпи скоти, но благословением божиим всего дражай-ши ролсаются жита на прокормление человеком». На этом основании «цари и вельмолш должны брать у крестьян не деньги, а пятую часть урожая яко же Иосиф в Египте учреди». Протест Ермолая-Эразма направлен против денеясной ренты; в этом не может быть никакого со-мпенпя.

Энергичный процесс расслоения деревни с его неизбежным следствием —обеднением значительной части крестьянства, автор приписывает разлагающему действию денег, жажде известной части общества к палсиве. По-своему публицист был прав, но оп не понял или не хотел понять прогрессивности этого процесса. Удивляться не приходится: в XIX и даже XX веке у Ермолая были единомышленники.

Далеко не все землевладельцы-феодалы были в одинаковой степени способны перейти к новым формам хозяйства. Люди придворной и военной службы, бояре или бывшие удельные князья, имели мало возмолсностей непосредственно следить за своим громоздким хозяйством (с.и. 415/17), между тем как их потребности именно в связи с придворной службой были очень значительны и все росли, по мере того как простой обиход двора московского князя все больше и больше приобретал черты византийского императорского двора. Большой боярин или бывший удельный князь и на службе у московского князя по традиции содержали свои собственные «дворы», то-есть массутунеядной челяди и дружину. Пока псе это жило на даровых крестьянских хлебах, знатный вассалитет не замечал экономической тяжести этой традиции, но по мере развития товарного хозяйства, когда многое приходилось покупать на деньги, с трудом добываемые и к тому же быстро падавшие в цене, положение сильно изменилось.

Старая боярская знать, привыкшая жить широко, но не умеющая добывать для этого деньги, ставшие в известное премя совершенно необходимыми, естественно запутывается в долгах и часто расплачивается ценой потери своих земельных владений. Соединение княжеского титула с купеческим капиталом путем брака и в XV в., повидимому, было одпим из средств снасти княжеский род от разорения. Владельцами крупных капиталов были не только профессионалы купцы. Духовник в князя Василия Ивановича, протопоп Василий, в этом отвошенви стоял в первом ряду. Между прочим, он выдал свою дочь за князя Ивана Мезецкого и в своей духовной сообщает нам о своем зяте очень любопытные сведения: «а зять мой князь Иван жил у меня на дворе 13 лет, ел-пил мое а служил зять мои государю все моей подмогою». Жена этого протопопа в споем завещании сообщает о покупке ее мужем у братьев зятя, князей Мезецкнх, имения за 500 руб. (очевидно, нужда в деньгах принудила продавать имение) и прибавляет: «а что есми давали зятю своему приданного и в ссуду депьги и платья и кони, и то зять наш прослужил на царской службе». Тот же протопоп в своем завещании в число своих должников называет князя М. И. Вислого, кн. И. Д. Венкова, ки. ]]. М. Кубенского, князей Мезецкнх, кн. М. Бобина, кн. И. М. Воротынского, кн. И. И. Барбашпна, кн. Р. В. Лопату. Суммы долгов—от

2.000 до 120.000 руб. на золотыеденьги. Среди профессионалов купцов-ростовщиков мы знаем имена наиболее крупных — Вепрь, Гр. Бобыня,. Бахтеяр, Дубовый Нос. Онп снабжают знать крупными суммами. Монастыри не отставали в этом отношении от купцов: князь Иван Бор. Волоцкий должен был Волоколамскому монастырю 7у2 тысяч рублей, кн. Верейский, Михаил Андреевич,—Кириллову монастырю 21.600 р. и так далее Тот же Кириллов монастырь в течение 4 лет постепенно скупил владения кп. Ухтомских; Троицкий монастырь главные свои земельные приобретения делал за счет княжеских и боярских владений. В гораздо более выгодных условиях находились мелкие служилые люди — помещики: они не только ничего не тратили на свою службу, но еще сами за нее получали деньги. Кроме того, знакомый е нузкдой, привыкший и научившийся се преодолевать, помещик в своем небольшом хозяйстве мог быть и действительно был гораздо более активным и умелым хозяином. Чем крепче становился он на ноги, тем больше повышался его общественный вес, тем острее становились отношения его к боярам, во дворах которых, в подчинении у их дворецких, большинство помещиков могло отыскать истоки своих родословий. Вереде помещиков зарождается новая политическая теория, которая дошла до нас в писаниях Ивашки Пересве-гова (XVI в.). «Правда» важнее воры. В содерзкание этого понятия «правды» входят централизованная монархия с армией и чиновничеством на жалованья. Боярство подлежит упразднению. Обрекается на уничтозкенне и па другом полюсе холопство: книги «полные и докладные» па холопов предаются огню. В новом идеальном государстве взамен холопского будет царить вольнонаемный труд. Не трудно заметить, что почвой, вырастившей подобные идеи, было цветущее состояние производительных сил в Московском государстве во второй половине XV и первой XVI в и создававшиеся па этой оспове производственные отношения. Если столкновение боярства с помещиками вылилось в форму опричнины (смотрите XXX, 617/20), то логика денежного хозяйства неотвратимо вела к замене холопства трудом, построенным на принципе свободного найма.

Нам приходилось уже отмечать, что холопский труд в XV в начал терять свое значение, что крупные хозяева-землевладельцы стали массами отпускать своих холопов на волю либо сажать их у себя на пашню, снабжая их необходимыми условиями производства и тем самым превращая в крепостных крестьян. Мы можем видеть и применение наемного труда в чистом и замаскированном виде: «детеныши», «дружинники», казаки, половники, кабальные люди, рядовичи, «серебреники» и др. Это и есть различные формы эксплуатации «свободного», поскольку допускали феодальные условия, труда. Много путей вело обедневшего или же совсем выброшенного из деревни крестьянина, вольноотпущенника или гулящего человека в феодальную или полуфеодальную кабалу. Термин «серебреник» в документах того времени объединял очень значительную и разнообразную группу люден, попавших через «серебро» в те или иные отношения к кредитору или работодателю, иногда объединяемым в одном лице. Сведения о «серебре», или «кунах» и «серебрениках» у нас имеются от первой половины XIV века. В жалованной грамоте Ивана Калиты печерским сокольникам упоминаются «третники-наймиты, кто стражет на готовых конех, а в кунах». Мы нисколько не ошибемся, если по аналогии вспомним здесь нам уже знакомого «закупа» (смотрите 350/51). С середины XVb. известия о «серебре»

и «серебрениках» начинают встречаться все чаще и чаще и делаются более вразумительными. Если попытаться внести некоторую классификацию в сумму явлений, объединяемых этими терминами, то мы получим следующую схему: 1. «серебро издольное», или «дельное»; сюда же, пови-димому, нужно отнести и «серебро в пашне»; 2. «серебро ростовое», или «в ростех», иногда называемое «кабальным». Если оно погашается в рассрочку, его называют тогда «летним»; 3. серебро «кабальное», или «головное». К этой последней категории наши источники относят серебро, через которое люди, потерявшие возможность вести свое хозяйство, вынуждались искать приложения своей рабочей силы в форме служилой кабалы. Появлспие на рынке рабочих рук есть факт знаменательный сам но себе. При сложившихся общих условиях в московском обществе к концу XV в он приобретает особое значение: поступление на работу по служилой кабале конкурирует здесь с наймом в чистом виде. Судебник 1497 г., составленный в весьма сложной обстановке переходного времени и интересный прежде всего тем, что в нем рядом с уходящей стариной мы можем наблюдать признаки нового времени, служилой кабалы еще не находит нужным касаться, между тем как о свободном найме говорит весьма вразумительно: «а наймит не дослужит своего урока, а пойдет прочь, и он найму лишен». Царский Судебник 1550 г. (смотрите XLI, ч. 5, 228), вызванный к жизни крупнейшими политическими событиями и заменивший собою уже устаревший Княжеский Судебник, к этой статье не случайно прибавляет важную подробность: «а которой государь наймиту но захочет дати найму, и уличит его в том наймит, и на том доправити наем вдвое». Второй Судебник ужезнает кабальных люден: «а которые люди вольные учнут битн челом князем и детем боярским и всяким людей, а станут на себя давати кабалы за рост служнти, ино более 15 рублей на серебреника в кабалы не имати». Еще Ключевский заметил, что в наших источниках «до конца XV в нет и намека» на кабальных людей. Первое их упоминание, им отмеченное, относится к 1481 г. По мнению итого автора, институт кабальных людей очень заметным становится лишь в 20-х годах XVI века. «Что еще замечательнее, говорит он, в одном и том же рабовладельческом доме раньше указанного хронологического рубежа по духовным незаметно присутствия кабальных людей, а после они являются в составе челяди». (Ключевский кабальных людей и в это время считает холопами, с чем соглашаться нет никакого основания; ср. XXV, 447/48). Итак, кабальные люди, как распространенное явление, делаются заметным общественным явлением сравнительно поздно, и вполне естественно этот факт связывать с теми переменами в общественных отношениях, которые мы наблюдаем во второй половине XV и первой XVI в., в полной аналогии с появлением бобыльства (смотрите бобыль, VI, 89). Сущность служилой кабалы, как она сложилась к середине XVI в., заключалась в том, что неловок, вынужденный искать работы, продавал свою рабочую силу на условиях получения вперед пекоторой суммы денег (обычно 3—5 руб.) с обязательством уплатить долг через год, в течение какового срока он должен был работать у своего хозяина за рост; в случае неуплаты денег в срок он обязывался жить у своего хозяина «по вся дпи во дворн» до уплаты долга и работать за %% Хозяин его обувал, одевал и кормил. Положение для кабального человека безнадежное. Очень часто дело обходилось еще проще: кандидат в кабалу никаких денег не получал, а садился во дворе хозяина на работу за прокорм и одежду. Служилую кабалу мог давать па себя только человек вольный. Стало быть, количественный рост кабальных связан с увеличением контингента свободных людей, которых какие-то причины заставляли идти в этого рода зависимость. Необходимо подчеркнуть, что,при условии недоразвившихся капиталистических отношений(сд«.425сл.) при сравнительной слабости и примитивности городской промышленности, люди, вынужденные искать работы, попадали в данном случае в зависимость более тяжелую, чем положение рабочего при капиталистическом способе производства, так как хозяева брали у кабального человека не только сверхстоимость, но и громадную часть заработной платы. Кабальный человек обычно находит себе работу в городских или сельских дворах бояр, помещиков, высших чинов приказных людей и сравнительно зажиточных слоев духовенства. Он так и оговаривал в кабале, что жить ему надлежит «во двори». Обычной чертой биографий кабальных людей является указание на то, что они вольные, что и до этих пор жили в наймах, кормились «работою», «ходили по наймом в казакех», или «жили в наймех походя», «во дворе в холо-пех ни у кого не служили и во крестьянех и в бобылях ни за кем не живали». Эти вольные люди всегда себя противополагают крестьянам, бобылям и холопам. По уплате долга кабальные люди могли уходить от своего хозяина: «а не похочу у него (хозяина) работать до сроку, писали они в кабалах этого времени, и мне ему дати деиьги его все и с ростом по рос-счету».Ясно, что пользоваться этим положением мог не столько кабальный человек, сколько те, кто нуждался в ого рабочей силе. Их интересы иимеет в виду закон, когда ограничивает сумму кабального долга 15 рублями. Эта ссуда шла ведь чаще всего не самому кабальному, а его старому хозяину. «А те есмп деньги платил старому своему государю», повторяют неоднократно кабальные люди: черезмерно высокие суммы, вписанные в кабалу, были, равносильны полному закрепощению, превращению кабального человека в холопа, что в конце концов е ним и случилось, только позже, при других обстоятельствах, совсем не похожих па рассматриваемые. В данный момент полное закрепощение кабального человека не соответствовало интересам ни той группы феодалов, в чьих руках фактически тогда находилась власть, ни крепнувшей буржуазии. Несмотря на сильный налет феодальных элементов, в институте служилой кабалы нельзя не видеть предвестника свободного найма, который и развивался параллельно с ним. Половники, рядовичи и всякого другого типа «серебреники» (кабальные люди Судебником причисляются к этой же категории) носят в своей социальной природе отпечаток зарождающихся новых общественных отношений.

В этой обстановке успешно развивающегося денежно-товарного хозяйства со всеми вытекающими отсюда следствиями и составлялся улее упоминавшийся Судебник Ивана III и затем переделывался 50 лет спустя при Иване Грозном (смотрите XLI, ч. 5, 227/28). Совершенно очевидно, что оба Судебника не только не могли не отразить в себе основных явлений переживаемого момента, но,по-видимому, самое их составление вызвано было потребностями момента. Не секрет, что политика Ивана III и в Новгороде и во Пскове шла по линии борьбы против местной феодальной знати путем поддержки ее классовых антагонистов. Отсюда отказ новгородских черных людей иттп против Москвы на защиту своего боярства, отсюда освобождение псковских смердов от старых повинностей в пользу их господ, отсюда и сама Псковская судная грамота (смотрите XLI, ч. 5, 234/35) с ее «загадочным» содержанием. Четкая линия борьбы против боярства была намечена и в Москве ужо при Иване III. Под его руководством московский помещик стал ликвидировать новгородское боярство, прекрасноучи-тывая обреченность боярства, как класса, у себя дома. Не трудно догадаться, в чьих интересах внисы-валась в Судебник статья о крестьянском отказе. Старые беспрестанные оговорки в междукняжеских договорах о неприеме крестьян были нужны феодалам-боярам, владельцам старых, родовых по преимуществу, вотчин; новым феодалам-помещикам, вновь заводившим свои хозяйства, эти препятствия в переманивапии крестьян были невыгодны; само собой разумеется, что стеснения крестьянского выхода невыгодны были и для разбогатевших крестьян, перед которыми разворачивался простор торговой деятельности в городах и даже в своих деревнях. Ст. 57 Княжеского Судебника о крестьянском отказе составлена в интересах помещиков и богатых крестьян. Судебник Ивана Грозного эту направленность законодательства против старого феодального боярства, мало чему научившегося из уроков классовой борьбы, боярства типа Курбского (смотрите), подчеркнул еще ярче. Надо думать, что самый факт пересмотра Судебника был подсказан необходимостью ликвидировать реакционно-феодальную политику боярского правления (1533 — 1547) в малолетство Грозного. Венчание па царство 17-летнего Ивана Васильевича (1547— 1584; см. Иван IV,XXI, 403/13) есть тоже акт, направленный против боярства; боярству, как определенной классовой группировке, нанесен был удар созданием губных

(смотрите XVII,326 сл.) и земских учреждений, знаменовавших переход власти в руки помещиков и посадских людей. В порядке самозащиты боярство в 50-х годах выдвигает местничество (смотрите XXIX, 488 сл.), с чем, однако, власть мало считается, и в 1550 г. перед походом на Казань объявляет «в полках быта княжатам, боярам и детям боярским без мест». Самый поход на Казань (смотрите ниже — войны Р.) подсказан интересами прежде всего помещика и купца.

Судебник Грозного составлялся в бурной обстановке обостренной классовой борьбы, продолжение которой мы видим и в следующем году на Стоглавом соборе (смотрите Стоглав, XLI, ч.4, 624/29) и в последующих мероприятиях Грозного. Один из наиболее чувствительных ударов Судебник нанес боярству и богатым монастырям отменой тарханов (смотрите тарханные грамоты, XL1, ч. 7, 69/71), чему фактически начало было положено уже раньше (в самом начале XVI в.). Судебник не только постановляет, чтобы «тарханных грамот впредь не давати никому», но и дает закону обратную силу: «старые поимати у всех». Татищев но этому поводу сделал интереспое примечание о том, что Грозный «сие яко весьма вредное отставил», то есть Татищев, став на точку зрения Грозного, считает вредными феодалтныеиривилегии бояр и монастырей. Через год Стоглавый собор подтверждает это правило применительно к церкви. Тарханные грамоты по существу утверждали власть феодала над зависимым от него населением и прежде всего над крестьянством. С какого же времени стали считать тарханы «весьма вредными»е Почему в течение столетий власть не только их не отменяла, а массами их утверждалае Совершенно очевидно, что тарханы были нужны старым феодалам-боярам, стоявшим тогда у власти, а к началу XVI в.

они стали вредными, когда власть перешла в другие руки. Статья 88 Царского Судебника о крестьянском отказе, где нет ни звука о боярских привилегиях, конечно, могла вызывать в боярской среде только бессильное огорчение. В соответствии с тенденцией заменить холопский труд наемным стоит статья 78 Царского Судебника о служилой кабале и ст. 82 о запрещении трудовой эксплоатацнн должника кредитором. Последующее за этим разъяснение 1555 г. делает наше предположение несомненным. По закону 1555 г. наемный человек мог не давать на себя никаких крепостей, мог уходить от хозяина «с отказом и без отказа», и даже обвинение бывшим его хозяином в краже закон рассматривает как один из незаконных способов насильно удержать за собой работника и борется с такого рода исками [«Он (хозяин) его (работника) но хотя отпустит, на нем ищет сноса». «На тех людей суда не давати»].

Пдва ли возможно найти доказательства мнений, появившихся в нашей литературе уже в XX в., о том, что статьи Судебников о крепостном отказе нужно понимать ограничительно, только в применении к какой-то особой группе крестьян, которая имела и раньше право выхода (Самоквасов); необходимо протестовать и против утверждения, что эти постановления вообще ничего не значили, были «эфемерным» явлением нашей жизни (П.И.Беляев).С полной конкретной отчетливостью мы видим статьи эти в действии и на основании совершенно точных наблюдений можем утверждать, что самые настоящие крестьяне-старожидьцы по правилам Судебников уходят от своих владельцев и пользуются этим правом совершенно реально и весьма осязательно. В старой литературе по этому случаю всегда приводились примеры, взятые из Тверской хшсцовой книги 1580 г. по вотчине Семена Бекбулатовнча {см. XXV, 448). Сейчас можно оставить Семена Бекбулатовнча и гораздо отчетливее увидеть Судебник в действии по данным монастырских архивов и прежде всего Волоколамского монастыря. В определенные сроки до Юрьева дня монастырь дает своим старцам-при-казчикам деньги па крестьянские отказы, как это делалось и другими землевладельцами. Деньги эти несомненно тратятся по назначению. Переходят крестьяне в монастырь точно так же, как и уходят из монастыря, причем можно констатировать факт, что большинство уходящих или прибывающих платят полное пожилое, то есть за все 4 года,— максимальный срок, указанный Судебником. Его, конечно, надо понимать в том смысле, что крестьянин, проживший сверх 4 лет (сколько угодно), все равно платит весь двор, то есть за 4 года. Иначе нужно было бы прийти к неизбежному выводу, что Судебник не допускает выходов для крестьян, проживших на одном месте больше 4 лет, что доказать решительно невозможно. Из 70 случаев крестьянских выходов из Волоколамского монастыря в 1580 г.—85 крестьян, то есть 50°/0, заплатили Полное пожилое, 16 жили кто за «полувороты», кто на «четверти выти», кто «в лесех». Эту категорию крестьян тоже нужно отнести к тем, кто жил больше 4 лет. Тогда мы получим 73% живших длительно за монастырем. Не будет большой смелостью, если мы назовем эту ipyrmy старожпльцами. Два крестьянина жили по 3 года, 17 крестьян жили по году. Характерно, что деньги, полученные с них в момент выхода, монастырские власти пожилым даже и по называют, а говорят о «перебылом». Стало быть, с понятием иожило го обычно связывалась плата с крестьянина-старожильца.

Полностью подтверждается известный факт, что бедный крестьянин не мог выплатить пожилого боз посторонней помощи и вследствие этого стал объектом перевозов, биржевой ценностью в спекуляции различных групп землевладельцев, в известные моменты доходившей до азарта. Все крестьяне, переведенные на жительство в монастырь, переходят сюда с помощью монастырски денег и садятся на монастырскую землю должниками. Практику свободных выходов подтверждают факты возвращения крестьян на свои старые места; очевидно, в виде поощрительной меры им возвращается взятое с них пожилое. Впрочем это, надо думать, было conditio sine qua non их возвращения, так как покидаемым ими хозяевам они обязаны были выплачивать ту или иную сумму пожилого в зависимости от продолжительности пребывания на новом месте. Монастырские власти брали пожилое и в тех случаях, когда крестьянин менял место и пределах монастырских владе-

ПИЙ.

Итак, крестьяне уходят, их вывозят, и они возвращаются. Бее это делается на самом законном основании, разработанном в Судебниках. Таких свободных передвижений владельческих крестьян ни в XIII, ни в XIV вв. мы не могли видеть. Но этот период, когда крестьянину было предоставлено более широкое право выхода, продолжался недолго. Самое право выхода, часто известное в нашей литературе под термином Юрьева дня, па крестьянина было перенесено с другой категории населения, с так называемых «серебреников», куда одним из видов входили и кабальные люди. Первый раз паши источники называют Юрьев день около 1450 года в двух грамотах белозерского князя Михаила Андреевича Федору Константиновичу и белозерекпм наместникам, и в грамоте в, к и. Василия Васильевича Кириллову монастырю. Все эти грамоты имеют в виду не крестьян, а «серебреников»,которых паша старая историография без достаточных оснований считала крестьянами. Между тем, грамоты эти совершенно ясно говорят о «монастырских половниках-серебрениках», о «монастырских людях-серебрениках», о «рядовых людях», о «юрьевских». Совершенно недвусмысленно эти акты говорят также о том, что все эти виды «серебреников» через серебро, то есть через долг, и поступали на работу к своим хозяевам, очевидно работали на них за VoVo111! случае ухода должны были возвращать «истое», то есть взятую в долг сумму. То лее буквально мы видим и в Псковской судной грамоте под термином «изориик» (ст. 42 и др.), который тоже без всяких оснований толковался до этих пор в смысле крестьянина. Псе это серебреники, наиболее известпым представителем которых является кабальный человек, о котором говорилось выше. К ним и применялся срок отказов, Юрьев день, или —в Псковской судной грамоте— Филиппов день. Самый термин «отказ», «отказывать» практиковался в отношении к этим паемным в феодальном смысле слова людям: их «окупали» и сажали на новых местах землевладельцы. В самом конце ХУ в он был переносен на крестьян, до этих пор сидевших па земле за своими хозяевами достаточно прочпо.

Новая поли гика но отношению крестьянства и кабальных людей, как мы видели,соответствовала иптересам помещика. Кто он, как он сумел занять господствующее положениее Эти первостепенной важности вопросы пам надлежит выяснить. Мы уже имели случай знакомиться с организацией двора крупного феодала (смотрите 415/17). Среди слуг этих феодалов имелись люди, наделенные землей и обязанные в пользу феодалов службой, военной прежде всего. Это — еговассалы. В междукняжеских договорах XIV — ХУ вв. постоянно упоминаются эти вольные и невольные слуги. Боярские дружины известны и Русской Правде, которая дает понять о достаточной независимости боярских владений от княжеской власти: «Аще в боярстен дружине, то за князя задница не идет». Этот вассалитет дожил до XVI века. Явление — обычное при феодальном строе и пе нуждающееся в специальном объяснении. Главный интерес вопроса заключается в том, чтобы проследить процесс эволюции этого класса и его борьбы со своими сюзеренами. Ясно, что помещик мог занять то положение, которое он занял с конца XV века, и в XVI в пытался «сокрушить землевладение знати» только при определенных условиях. Новое положение помещика было политическим эквивалентом его хозяйственного преуспевания, а это последнее в свою очередь стало возможным в связи с тем процессом роста производительных сил, о котором говорилось выше. Старого тина феодал со своей родовой вотчиной, с сотнями тунеядной холопской челяди, при примитивной эксплуатации крестьянского паеелеппя, не мог поспевать за темпами развивающегося товарно-денежного хозяйства и долясен был уступить свои позиции монастырю и помещику, более умелым хозяевам, легче ц энергичнее приспосабливающимся к новым требованиям жизни. Конфликт назревал задолго до опричнины, этого острого момента борьбы помещика с феодальной знатью, и программа его агрессивных действий намечалась уже тогда. Народный бунт 1547 г., жертвой которого стал тогдашний глава московского правительства, дядя Грозного, кн. Юрий (Георгий) Васильевич Глинский (си. XV, 148), со своими сторонниками, показал недовольство массы так называемым боярским правлением в малодетство Грозного. Растаскивание кормлений, хозяйничанье кормленщиков на местах вызывало естественный протест, о котором скоро появилась возможность говорить совершенно открыто. Не нужно думать, что «боярское правление» возникло только вследствие малолетства даря. Это — старая, достаточно живучая система, с боем уступающая свои позиции, и энергичный протест против нее — результат новых классовых взаимоотношений. Едва ли когда-либо раньше эти обычные приемы властвования наместников и волостелей были по душе народной массе, но сейчас она получила возможность говорить о своем недовольстве вслух, под явное поощрение самого царя, именно потому, что созрели новые силы, способные заменить царских слуг старого типа. Эти новые силы —помещики и городская буржуазия. Население Ваш, шен-курцы и вельчане, не стеснялись писать царю, что их земля запустела от «прежних важеских наместников и от их тиунов, и от доводчиков, и от обыскных грамот, и от лихих людей, от татей и от разбойников и от костарей». Трудно допустить, чтобы несколько десятков лет тому назад крестьяне и посадские люди рискнули представителей боярской власти с их аппаратом ставить рядом с разбойниками и ворами и считать их заодно причиной обеднения края. Сейчас эти крестьяне и горожане пе стесняются уючнить свою мысль: важеского наместника и его пошлинных людей опи отказываются кормить дальше, потому что «от того у них в станех и в волостях многие деревни запустели, и крестьяне-де у них от того насильства и продаж и татей с посадов разошлись но иным городам, а из стаион и из волостей крестьяне разошлись в монастыри бессрочно и без отказу, а иные-де посадские люди и становые и волостные кой-куда безвестно разбрелись розно»

Цитируемый документ относится к 1552 году. То же самое мы видим и несколько раньше: в 1517 году новгородцы жаловались в князю Василию Ивановичу (1505 — 1533; см. УШ, 17 сл.) на. его наместников, которые «судят сильно», а тиуны их «судят по мзде». Такие же челобития местного населения имеются у нас и в 30-е годы XVI в В атмосфере этого общественно! о движения возникли так называемые губные и земские реформы Грозного. Губная реформа (смотрите XVII, 32G/30) 30-х годов передавала в рука местного населения полицию и суд по важнейшим уголовным делам, земская реформа 50-х годов предоставила ему финансовое самоуправление и суд но остальным делам, гражданским и уголовным. Кормления (смотрите XXV, 207; XI, 120) были отменены. По то, что потеряли бояре - кормленщики, перешло с некоторыми изменениям именно к помещикам, к среднему и мелкому землевладению: белозерская грамота (1539) определенно указывает, что губные головы, ведавшие борьбу с разбоями, должны быть взяты из местных грам тшх детей боярских —помещиков. Старосты и десятские из крестьян были им подчипены, причем полномочия нового учреждении были шире власти старых бояр-кормленщиков. Новые «земские» учреждения имели в виду превращение натуральных повинностей населения в денежные и базировались, невидимому, на представителях посадского населения.

Прежде чем претвориться в жизнь, идеи о необходимости коренной перестройки общественных отношении высказывались многочисленными публицистами конца XV и первой половины XVI в По интересующему нас кругу вопросов мы не найдем более яркого и последовательного представителя интересов помещиков, чем упоминавшийся уже автор, скрывающпйся иод псевдонимом Ивашки Пере-светова. В его писаниях ярко бросается в глаза враждебность но отношению к боярству. Автор называет их «ленивыми богатинамн», богатеющими «от слез и от крови христианской». Все симпатии автора на стороне служилых людей — помещиков, «вопили ков». В поддержке их он видит основную мудрость правителя, так как они «против педруга крепко стоят, играют смертною игрою, полки педруга разрывают, верно служат». Их незнатное происхождение не должно служить препятствием к их возвышению. Царь не только может, но и должеп для блага своей власти их «на величество поднимать и давать им великое имя». Опираясь на этих «воинииков», царь должен вести агрессивную политику, в программе которой в первую очередь было поставлено завоевание Казани. Нельзя сказать, что Пересветов по своим взглядам очень близок буржуазии, но тем не менее он склонен признать полезность и необходимость купца, готов жить с ним рядом при условии контроля над его аппетитом к прибыли: если купец обманет, обвесит или обмерит или цену возьмот «больше устава царева», «таковому смертная казнь бывает». Но мнению Нересветова, царская власть должна быть сильной и грозной. Если царь «не великою грозою народ угрозит, то и правды в земле не введет». Пересветов—враг -боярской феодальной независимости, и в этом отношении он стал в оппозицию с боярством типа Курбского раньше, чем Иван Грозный начал свою знаменитую полемику с «отъехавшим» от него боярином (смотрите XXVI, 216 сл.).

Как мы видели, помещики но только высказывались в писаниях своих публицистов, но и действовали, как класс, весьма энергично. Борьба между боярством и помещиками велась уже давно, но достигла она максимального обострения в так называемой опричнине (смотрите XXX, 617/20). Опричниной управлял сам царь без бояр, без Боярской Думы.

Грозный в 1564 г. открыто объявил боярство своим врагом,подчеркпувири этом, что против городской буржуазии он ничего не имеет. Сочувствующие Пересветову группы могли быть довольны, так как их программа начала решительно проводиться в жизнь.

Если бы мы поставили вопрос, что же,собственно говоря,лежало в основе этой классовой вражды между борющимися сторонами, то прежде всего должны были бы указать на то, что здесь решался вопрос о том, кто будет хозяином земли и живущих на ней земледельцев. Кн. Курбский в одном из своих писем к Грозному говорит об этом совершенно ясно. По его мнению, царь «вссродне» погубил русских «княжат», «понеже отчины имели великие». В этой борьбе крестьянство далеко не оставалось пассивным и выступало иногда весьма энергично в защиту своих интересов.

Внешняя, как и внутренняя политика Грозного велась преясде всего в интересах помещика и буржуазии. Завоевание Казани в 1552 г. (с.и. ниже— войны Р., а также XXIII, 133) и Астрахани в 1557 г. (си. IV, 186) должно было дать помещикам землю, купцам—новые рынки и прибыли. С той же целью предпринимается грандиозное предприятие—Ливонская вой-па (1558—1582; смотрите ниже—войны Р.). Овладение берегами Балтийскогоморя, открытие пути в Западную Европу ставилось очередной задачей. Уже в первый год войны, когда русскими войсками занята была Нарва, русская буржуазия сразу же, не дожидаясь окончания войны, стала пользоваться новой гаванью. «В то время в городе Ревеле было грустно и несчастье бесконечное и безмерное. С прискорбием собирались ревельские торговцы

1536—ш

и граждане в Розенгартене и на городской стене и с болыо в сердце смотрели на корабли, проезжающие мимо Ревеля и направляющиеся в Нарву». Так торговый Ревель переживал захват русскими Нарвы. Совершенно очевндпо, что интерес в этой торговле был двусторонний. Немцы этого и пе скрывали, голландцы и англичане конкурировали между собой по вопросу о русской торговле. Только одна английская компания в середине XVI в сделала вложение в русскую торговлю в 50.000 фунтов стерлингов, но кроме этой официальной компании Москва охотно допускала ксебе и другие английские фирмы, чем вызывала нарекания с стороны «компании». Когда война затянулась, царь в 1566 г. созывает представителей помещиков и буржуазии на «Земский собор» (смотрите XXI, 218 сл.) и вместе с ними принимает ответственное решение продолжать войну. Но военное счастье теперь стало явно переходить на сторону неприятеля. В самой Москве и в Новгороде организовался боярский заговор против царя. Бояре составили план низложения Грозного. Польский король должен был по соглашению с русским боярством взять Грозного в плен. Заговор был раскрыт, и начались массовые казни в Москве и Новгороде. В 1571г. на Москву нападает крымский хан, союзник поляков. Весь московский посад татары выжгли дотла, целый ряд городов постигла та же участь. Если принять во вннмапие, что последние годы Ливонская война велась тоже на русской территории, то вполне будет попятно массовое разорение населения. Между тем, одной внешней войной дело не ограничивалось, как мы видели: опричнина со всеми ее осложнениями, постоянный рост налогов и-военных повинностей действовали на население пе менее разрушительно. Стоит развернуть писцовые книги 1581—1583 годов, составленные как раз после окончания неудачной Ливонской войны, чтобы убедиться в размерах этого разорения. «Хоромы ставят после войны хоромы пожгли и крестьян побили немецкие люди, хоромы пожгли немецкие люди, а крестьяне сошли от войны безвестно» и так далее и так далее В новгородских пятинах, захваченных военными действиями, приблизительно около 70У0 населения было разорено. Город Новгород потерял 83°/0 дворов, выбывших несмотря на то, что он непосредственно и не был ареной войны.

В такой обстановке приходилось разрешать старые больные вопросы. Прекрасным показателем остроты момента служат два церковных собора —15S0 и 15S4 годов. Собор 1580 г. собрался «некоторых ради царских вещей», то есть для решения не церковных, а политических вопросов. Он созван был «царским осмотренном». Подробная мотивировка причин, вызвавших собор, сделанная самим собором, сбивается па шаблонное упоминание внешних врагов, вознамерившихся «нотребнти православие», но действующие лица здесь все вполне реальные: называются турки, крымцы, ногаи, литовский король, Польша, угры, немцы лифляпдскнс и другие— свейские. Все они напали на Русь, «совокуиншиеся образом дивияго зверя, распыхахуся, гордостшо дмяшеся», в результате чего явилось всеобщее бедствие. Следующий собор, 1584 г., связанный и предметно и даже протокольно (постановления почти буквально совпадают) с предыдущим, раскрывает перед нами еще ярче сущность создавшегося положения. Отцы собора, конечно но требованию самого царя, который в данный момент был настроен далеко не клерикально, принуждены были отметить, что от этого «варварскогокрещения»пострадали воинские люди, то есть помещики, причем не без некоторой, хотя бы икосвенной, вины духовенства, которое, благодаря полученным в свое время льготам (тарханы), оказалось не только более устойчивым в общей разрухе, но и могло привлекать к себе трудящуюся массу, рабочие руки, то есть самое главное условие ликвидации разрухи. Царь не щадил своих богомольцев и заставлял их расписываться под собственным весьма резким осуждением («пьянственное и непотребное житие» и прочие и прочие). Вскользь в постановлении собора упоминается и факт разорения крестьянства, как причина «многого запустения» воинских людей. Духовенство «никакие царские дани и земских разметов не платит, а воинство, служилые люди, те их земли оплачивают». А дальше идет очень важное пояснение: «крестьяне, вышел из-за служилых людей, живут за тарханы (то есть у духовенства) во льготе, и от того великая тощета воинским людям прниде». Притягательную для крестьянства силу тарханов в целях устранения отой главной причины «тощеты» служилого люда правительство и решило уничтожить. Для этого и созван был собор. С духовенством приходилось обращаться всо же осторожно, поэтому закон получил только временную силу: «от этого году (то есть 1584) месяца сентября первого числа на время, до государева указу, для воинского чину и оскудения тарханы отставити, пока-места земля поустронтся, и помочь во всем учпнитца царским осмотрением». С этого момента и впредь до отмены временного закона духовенство должно «всякие царские дани платить о служилыми людьми ровно». В постановлении собора имеется еще одно очень важное .замечание, из которого совершенно ясно видно, что отмена тарханов нс единственная мера, принятая правительством для борьбы с разрухой и под щржанпя разорившихся землевладельцев, что были принятыеще какие-то меры и что собор призван только внести свою лепту в обще» государственное дело. Царь со своими боярами и синклитом (к этому времепи опричнина формально была отменена) «сотворил» уже «многая попечения о сем», «якоже довлеет его царской власти». Так приведены была в движение все колеса механизма, нажаты всо пружины. Ясно, что больше всего беспокоил власть вопрос о рабочих руках, крестьянский вопрос, который и решался, как мы видим, в интересах служилой массы— помещиков. Вот при каких обстоятельствах помещик, которому важно было в средине XV и в первой воловине XVI в иметь подвижной фонд рабочих рук, в конце XVI в и в первой половине XVII в начинает энергично бороться за самое безусловное и вечное укрепление за собой крестьянской массы.

Архив Волоколамского монастыря и здесь может оказать нам услугу. Оказывается, что записи о крестьянских выходах обрываются на 1580 годе. В этом году в приходо-расходных книгах монастыря зарегистрировано было 70 случаев крестьянских выходов, в следующем, 1581 г.— ни одного. Разгадку этому можно видеть в одной из позднейших приходо-расходных книг того же монастыря: в книге 1593—94 гг., в помещенной здесь инструкции старцу, заведующему раздачей денег взаймы и их собиранием с должников, между прочим читаем: «а будет государь изволит крестьянам выходу быть», тогда старец обязан собирать долги с крестьян без всяких отсрочек и др. льгот. Дело ясно: в промежутке между 1581 и 1593 годом государь «изволил быть» заповедным годам, когда выход крестьянский отменялся. Заповедные годы были мерой временной, но распространявшейся на всю территорию Московского государства, быть может за исключением колоний.

15 ;е—ш“

Из сопоставления этих фактов из практики Волоколамского монастыря с другими данными о заповедных годах мы можем совершенно определенно говорить о том, что указ о заповедных годах, то есть временная отмена Юрьева дня, падает на 1580 г., и 1581-й год был первым «заповедным».

Чем была вызвана эта мера, мы ужо видели, но она но была единственным свидетелем резкого поворота в политическом курсе власти.

Вместе с крестьянами попали в неволю и кабальные люди и другие категории населения, находившиеся в более легкой зависимости от своих хозяев. К сожалению, относительно кабальных людей у нас нот точной даты, когда именно это произошло. Имеющиеся источники говорят о 80-х годах XVI в и в частности указывают на 1586 г. (Указ 1597 г. отсылает к указу этого года). Еще Карамзин отметил этот год и о самом законе выразился так: «Закон, изданный в Федорово время (1584— 1598; см. XL1II, 197 сл.), единственно в угодность знатному дворянству, об укреплении всех людей, служащих господам не менее 6 месяцев, совершенно прекратил род вольных слуг в пашем отечестве Закон, недостойный этого имени своей явною несправедливостью». Закон 1597 г. о кабальных холопах (смотрите XXV, 447/48) слишком хорошо всем известен, чтобы о пем много распространяться. Достаточно сказать, что по этому закону кабальные люди потеряли право путем выплаты долга освобождаться от своих хозяев и тем самым превращались в кабальных холопов с тем отличием от полных, что холопство их прекращалось со смертью господина и не распространялось на детей холопа после смерти этого последнего. М. А. Дьяконов (смотрите) по этому поводу совершенно справедливо замечает, что «отмена права выкупа кабального состоялась в интересах

Рабовладельцев, не желавших допустить переманивания кабальных».

Итак, и крестьяне и кабальные люди претерпели метаморфозу, несомненно подсказанною интересами господствующих в данный момент классов. Между тем нам известно, что со времен Грозного у власти стояли помещики, в своих интересах имевшие много общего с растущей буржуазией, то есть классовая природа власти в этот отрезок времени оставалась в общем неизменной. Стало быть, общая обстановка изменилась настолько, что вчерашняя программа помещиков уже не годилась для сегоднешнего дня. Действительно, изменилось, как мы видели, многое. Грандиозного размаха внутренняя и внешняя политика Грозного, дав ряд крупнейших достижений, окончилась на полпути: опричнина не дала тех результатов, на какие была рассчитана. Помещик оказался недостаточно сильным, чтобы довести борьбу до полного конца и перестроить общественную жизнь заново; будучи по своей общественной природе таким же феодалом, как и боярин, оп и в случае удачи мог сделать это только в очень ограниченном масштабе: его феодальное владение могло оказаться более рационально организованным, более связанным с рыночными отношениями и вследствие этого более прогрессивным; но вся конкретная обстановка для этого была неблагоприятной. Внешняя политика завершилась неудачной длительной и дорого стоящей Ливонской войной. И успехи и поражения не дешево обошлись стране. Она переживала величайший общехозяйственный кризис.

Заметные побеги развивающихся товарно-денежных отношений, появление ряда признаков, свидетельствующих о разложении старого тина феодальных отношений — уничтожение холопства и замена его либо свободным наемным рабочим, либоего суррогатами, в роде кабальных людей и других видов серебрени-пества, торжество денежной ренты— весь этот прогрессивный процесс не был достаточно прочен и был прерван, не успев дать больших результатов. В итоге помещик оказался владельцем крепостных душ (крестьян и дворовых), правда, по предположению закона, временным, но для дапного момента достаточно было и этого. Крестьяне еще долго верили, что по устроении земли они снова получат свободу. Церкви действительно удалось сравнительно скоро верпуть свои привилегии, которых она лишилась одновременно с потерей крестьянами свободы иереходов. Крестьянин оказался пе столь счастливым. Впрочем, скоро опять пришли трудные времена, когда снова зашаталось и положение помещиков, и бояр, и князей церкви. (См. Смутное время, XXXIX, 644/58). Началась крестьянская война. Чем она была вызванае

Разоренные всеобщим хозяйственным кризисом помещики, не достигшие полной победы над боярством в период оиричнипы; боярство, еще в некоторой мере уцелевшее и пе сдавшее всех своих позиций; церковного типа землевладельцы, не менее светских феодалов пострадавшие от тех же причин,— с начала 80-х годов XVI в начинают энергично восстановяять свои хозяйств;), стараясь наверстать нотеряниое. На примере Елено-Кон-стантиновскогомонастыря,тоже запустевшего в период кризиса, мы видели отчасти методы восстановления разрушенного хозяйства. Сюда же молено присоединить факты из практики новгородского архиепископа и его вассалов, софийских помещиков. Основное, что бросается в глаза в этом процессе изживания кризиса — это нажим на крестьянский труд во всех видах и формах, а в частности—усиление барщины. Как раз к этому времениотносится и характерное изменение в формуляре жалованных поместных грамот: прежняя форма обращения к крестьянам: «и вы б, крестьяне, своего помещика чтили и слушали и на суд к нему ходили, и оброк ему платили по старине, а он вас ведает и судит» была заменена другой: «и вы б, крестьяне, пашню на него (помещика) пахали и оброк ему платили, чем он вас изоброчит». Само собой разумеется, что крестьяпии попавший в безвыходную зависимость от своего хозяина, вынужденный работать на него больше, чем это было раньше, ждал только -случая, чтобы заявить свой протест. Отдельные случаи крестьяпских волнений можно видеть в 90-х годах XVI в., между прочим и в том же Волоколамском монастыре. То же необходимо сказать и относительно кабальных холопов, несомненно с своим новым положением мирившихся так же плохо, как и крестьянин с заповедными годами.

Так подготовлялось решительное столкновение сторон. Нужно сказать, что землевладельцы, повидимому, не ожидали крестьянского и холопского восстания или во всяком случае относились к первым его признакам недостаточно серьезно. Об этом можно судить пе только по наивным летописным сообщениям, но и из того, что помещики не поняли политики Бориса Годупова (смотрите VI, 305/07), одного из немногих, кто, повидимому, ясно представлял себе положение вещей.

Только на фоне развертывавшейся классовой войны можно попять и поведение царя Бориса (1598—1605) и действия Дмитрия Названного (1605— 1606; см. Лж(димитрий Г) и его преемников. Новиков делает очень интересное сообщение о том, что царь Борис и царь Василий Иванович Шуйекин(1606—1612; см. VIII, 20/21) издали было указы о вольности хо-лоией, но они, «получа свободу, употребили оную в крайний государству вред, почему скоро по издании оных указов обоими сими государями паки оные уничтожены». Тут много путаницы, но зерно истины, несомненно, имеется. Прежде всего нужно признать весьма неудачным прием объединения в одном рассказе двух лиц, находившихся у власти разновременно и в своих политических взглядах далеко не солидарных. Но весьма похоже на правду то, что цари, и Борис и Василин, вынуждены были делать политические уступки, которые, как всегда бывает с запоздалыми подачками сверху, вместо успокоения вызывали новую волну революционного подъема.

Нам известны распоряжения Бориса по урегулированию крестьянских повинностей, его указы 1601—1603 годов о праве крестьянского выхода, отменяющие указ о заповедных годах но мы не можем не признать эти меры безусловно вынужденными и запоздалыми. Мы знае1 также, что 16 авг. 1603 г. Борис велел «кликать.» в Москве и городах, чтобы холопы, ушедшие от господ своих вследствие голода и не получившие от них отпускных, шли бы в Холопий приказ, где им будут выданы отпускные помимо воли господ. Необходимо все же сознаться, что нам едва ли известно все о мерах, принимавшихся Боририсом в этом направлении. Весьма вероятно, их было больше, и в своей совокупности они, несомненно, могли производить впечатление политики, направленной, как казалось помещикам, против их интересов.

Поведение Шуйского в этом отношении представляет особый интерес, так как ситуация к этому времени приобрела исключительно острый характер. Один царь —бояр и купцов— сидел в Москве, другой—«казацко-крестьянский»—в Тушине. Между ними шла войла (смотрите XXXIX, 652/55). Сражались, конечно, но только оружием. Одной из мер, диктуемых чувствомсамосохранения, была и политика Шуйского по отношению к холопам вообще и в частности к кабальным. В 1606 г. подтверждается запрещение записывать кабального человека одновременно за двумя родственниками, что на деле, конечно, превращало кабальную зависимость в потомственную, было явным обходом Царского Судебника (ср. XXXIX, 651). В следующем 1607 г. подтверждается и даже расширяется уже забытое старое правило о возможности добровольной службы по найму без превращения в холопа: проработавший полгода, или год, или больше, может и не давать на себя кабалы, если этого не пожелает. На основании этого закона люди стали жить без кабал лет по 5, 6,10 и больше. Ровно через год, 9 марта 1608 г., Шуйский делает еще шаг вперед в том же направлении. Он решительно возвращается к Судебнику 1550 г. и распоряжается, чтобы на вольных людей записей на пожизненную службу не давать и в записные книги в Холопьем приказе не записывать, «а имати записи на вольпых людей всяким людям на урочные лета по прежнему уложению», то есть по Судебнику Ивана Васильевича Грозного. Такая линия в разрешении вопроса- о кабальных людях может быть объяснена не только политическими обстоятельствами момента, но и тем, что Шуйский сам был близок буржуазии, и вопросы найма рабочей силы, особенно в городах, где и была сосредоточена главная масса кабальных людей, он разрешал в интересах буржуазии. Характерно, что оба эти указа были изданы без Боярской Думы, и политическая совесть Шуйского не протестовала. Некоторую потребность «говорить с бояры» он стал ощущать в мае 1609 г.,- когда ему пришлось решать вопрос о людях, которые живут без всяких кабал ио 10 лет и больше у своих хозяев и кабалить себя не думают. Царь решил и этотвопрос временно и компромиссно. Таких людей он приказал отдавать старым государям, у кого они живут, до своего государева указа, то есть сохранил status quo, по о том «рекся говорить с бояры». Мы прекрасно знаем, что из этих разговоров вышло. Бояре покончили со всеми буржуазными затеями Шуйского и 12 сентября 1609 г. «приговорили о добровольном холопстве быти той статье попрежнему указу» царя Федора Ивановича 1597 года (смотрите XXV, 451), то есть восстановили самый суровый закон о кабальных людях. Это произошло тогда, когда окончательно выяснилась неустойчивость обоих царей, московского и тушинского, когда успешно подготовлялся блок московских и тушинских бояр и помещиков на почве разрешения крестьянского, холопского и других вопросов, относительно желаемого направления которых все разногласия в виду общей опасности крестьянской и холопской войны, по-видимому, исчезли. В договоре 1610 г. с королем Сигнзмундом (смотрите XXXIX, 605) положение крестьянской и холопской массы определилось с полной ясностью: «Мужиком хрестьяном до Литвы з Руси, а з Литвы до Руси, и на Руси всяких станов людем русским промеж себе выходу пе кажет король его милость допущати» (§ 16). «Холопов иевольпиков боярских заховывати рачит его королевская милость при давных звычаях, абы бояром альбо паном своим служили но первшому; а вольности им господар его милость данати не будет рачить» (§ 17). И эти пункты нереализованного в общем договора полностью были проведены в жизнь победителями «Смуты», так как они менее всего могли вызвать в данный момент какие бы то ни было разногласия. Шуйский еще в 1607 г. издал закон о том, что крестьяне, внесенные в писцовые книги 1593 года, должны жить за тем, за кем писаны. Хотя на этот закон позднее ппктоне ссылался, по он, несомненно, вошел в практику жизни, так как вполне соответствовал интересам землевладельцев. Так временная мера —«заповедные годы» — рано стала обнаруживать явную тенденцию превратиться в постоянную. По этому предмету разногласий больше не было. Они появились лишь по вопросу об «урочных» годах. По закону 1597 года о пятилетней давности исков на беглых крестьян землевладельцы, умевшие ухоронить от хозяйского глаза беглого крестьянина в течение 5 лет, получали право владеть им и впредь, уже па законном основании. При помощи комментирующих это положение жалоб мелких и средних помещиков не трудно понять, как это делалось и при каких условиях это можно было успешпо делать: богатые землевладельцы, то есть крупные монастыри и те из помещиков и бояр, кто во время «Смуты» сумел расширить или сохранить свои земельные имущества, имели возможность в течение 5 лет прятать беглого крестьянина в отдаленных уголках своих обширных владепий и, успешно проделав эту операцию, продолжали и в дальнейшем сманивать крестьян, особенпо у бедных своих соседей, мелких помещиков.

Помещик, таким образом, получил то, что ему было особенно необходимо в данный момент. Крестьянские выходы были отменены, он мог увеличивать количество прибавочного труда по своему усмотрению. В тяжелые годы общего хозяйственного кризиса он, несомненно, широко пользовался своим новым правом, близоруко не замечая, что крестьянская масса готовится к протесту. Нужно, впрочем, сказать, что далеко не все разделяли столь благодушное отношение к развертывающимся событиям. Флетчер в своей книге о Р., изданной в Лондоне в 1591 году, прямо говорил о том, что жестокая политика Ивана IV так потрясла государство и дотого возбудила общий ропот и непримиримую ненависть, что, невидимому, это должно окончиться не иначе, гак всеобщим восстанием. Борис Годунов, а стало быть и люди, ему политически близкие, безусловно тоже понимали серьезность момента. Закон 1597 года о пятилетней давности исков на беглых крестьян толсе говорит о том, что правящие круги находили необходимым хотя бы несколько смягчить создавшееся для крестьянской массы положение. По этому закону беглый крестьянин, о возвращении которого не было в течение 5 лет челобитья, получал право жить за новым своим господином. Много хлоиот впоследствии доставил этот закон помещикам, не перестававшим требовать его отмены. По в данный тяжелый момент власть вынуждепа была идти дальше в направлении облегчения состояния крестьян, все более и более запутываясь в противоречиях: с одной стороны, нарастающее революционное движение крестьян, холопов и городского мелкого люда, с другой — недовольство помещичьей массы правительственной политикой уступок этой крестьянской и холопской массе ставили правительство Годунова в безвыходное положение, разрешившееся трагически. Мы располагаем сейчас фактами, способными иллюстрировать эти противоречия. Мы имеем факты крестьянских волнений в конце XVI в Волоколамском монастыре, когда крестьяне перестали исполнять свои повинности в начали избивать монастырок} ю администрацию; летописец отмечает в это же время увеличение разбоев, некоторые из которых посят у лее характер настоящей гражданской войны. Параллельно мы можем наблюдать запоздалые шаги власти, старающейся придать законный вид «незаконным» выступлениям крестьянства. Характерен в этом отношении упоминавшийся выше указ царя Бориса 1601 г. о разрешении крестьянских выходов. Закон был подписан 24 ноября, сообщен окольничему Морозову в Москве для опубликования 28 ноября. А между тем срок крестьянских выходов был определон с 26 ноября по 9 декабря. Совершенно ясно, что новый закон мог стать известным на местах в лучшем случае в первых числах декабря, а в отдаленных местах и значительно позже. Ясно, что власть в данном случае старалась только узаконить происходящее на ее глазах нарушение заповедных годов, предпринятое в революционном порядке, с которым помещики начали борьбу своими собственными средствами, в результате чего, по выражению указа Василия Шуйского (смотрите выше), переданного нам Татищевым, частично в его собственном пересказе, «пачались многие вражды, крамолы и тяжи», и «в народе волнение велке». По сообщению того же источника, от вмешательства в это движение власти «учиннлнсь распри и насилия, и многие разорения, и убивства смертные, и многие разбои и по путям грабленил содеяшася и содсваются». Отсюда Василий Шуйский сделал соответствующий вывод и отменил в 1607 г. законы своих предшественников. По новому закону («которые крестьяне от этого числа перед этим за 15 лет в книгах 101 (1592—1593) году положены,и тем быть за теми, за кем писаны»), устанавливается также штраф за прием беглого с соответствующей мотивировкой: «не примай чужого», которая потом неоднократно повторялась в официальных актах. Правда, этот закон предан был скоро забвению, но он для данного момента был весьма характерен. В дальнейшем ссылок па пего мы не встречаем. Обычно всегда в нужных случаях ссылаются на закон о заповедных годах или па закон 1597 г. о пятилетней давности.

Права землевладельца на крестьян, возникшие задолго до закона 1607 г.,

не возбуждали сомнений новых представителей власти и решительно подтверждаются и в Москве, и в Тушине, и в отошедшем к Швеции Новгороде.

Опасение эмапсипаторской политики со стороны нового царя-ино-земца (Владислав), х:оторый мог повторить опыт Бориса Годунова, вылилось в форму особого соглашения с польским королем Сигизмундом (смотрите выше). Собравшиеся под Москву дети боярские в 1611 году 30 июня приговорили: «крестьян и людей по сыску отдавать назад старым помещикам». Победители крестьян после «Смуты» не вносят в крестьянский вопрос ничего нового: после «Смуты» в официальных актах уже нет указаний ни на выходные», ни на заповедные годы. Да и могло ли быть иначее К 20-м годам XVII века мы видим у власти тех же помещиков; общая хозяйственная ситуация ставила вопрос об обеспечении служилого человека-помещика землей и рабочими руками даже острее, чем в 80-х годах XYI в.: сокращение пашни, рост перелога, уменьшение тяглоспособностп крестьянина, умножение бобылей. Правда, хозяйственное разорение ликвидировалось большими темпами, по получивший в свое распоряжение крестьянские руки землевладелец не только не склонен был отказываться от них, по обнаруживал явную тенденцию к расширению на них своих нрав.

Борьба помещика за отмену «урочных лет», созданных указом 1597 года, и освоение поместья, превращение ого из условного владения в собственность заполняет значительную часть XVII в (смотрите поместье, XXXIII, 31/32). Вис-ходе этой борьбы помещик, начавший в конце XV в с выступления против бояр - вотчинников и мечтавший об оплате своего труда денежным царским жалованием (Иван Пересветов), сам становится феодальным собственником земли и восстановляет старое крепостничество в более отчеканенной и суровой форме. Борьба помещика за землю и крестьян оканчивается его полной победой.

Необходимо указать, что эта победа далась помещику не сразу. В царствование Михаила Федоровича Романова (1613—1645; см. XXIX, 105/11), особенно с момента возвращения из польского плена (1618) его отца Филарета Никитича (смотрите XLIII, 476/79), мелкий и средний помещик были далеко оттеснены назад. Вакханалия крупных земельпых раздач создала богатую верхушку новых феодалов, которые не склонны были уделять много внимания интересам служилой массы. Земский собор, где эта последняя могла говорить о себе, стал сейчас для новой власти ненужным и лишним, и детям боярским оставалось лишь путем челобитий напоминать представителям этой власти о своем существовании и о своих нуждах. Эти челобитные совершенно отчетливо говорят о нарастающем раздражении против создавшегося положения. В 1636 г. служилые люди замосковных и украинских городов, воспользовавшись тем, что им предписано было «для государева и земского дела» послать в Москву из своей среды «лучших в уме и неоскудпых людей», послали с ними и свое коллективное челобитье, гдо они излагали, между прочим, те разорительные для них затруднения, которые им приходилось испытывать от сильных людей, принимающих к себе их беглых крестьян, а часто просто их сманивавших. Из челобитья видно, что у заинтересованно! о в приобретении рабочих рук богатого землевладельца имеется ряд нелегальных возможностей: скрывание беглого в течение 5 лет, организация при помощи депег «волокиты» в Москве по делам о разыскании беглых, сговор с беглыми крестьянами, легализованными но истечении «урочныхлет». В 1641 г. от дворян и детей боярских «всех городов», собранных в Туле для службы, подается новое челобитье на эту уже старую тему. В год смерти царя Михаила (1645) они уже опять из Тулы подают более резкое заявление о том, что «от ел уже б обедняли и одолжали великими долги, и коньми опали, и поместья их и вотчины опустели, и домы их оскудели и разорены без остатку от воины и от сильных людей». Они настаивают на отмене «урочных лет». Власть либо отказывала им, либо ограничивалась небольшими уступками, увеличивая сроки возвращения до 9—10—15 лет. Только в 1646 году дано было (неисполненное, однако) обещание, что урочные годы будут отменены. Этому обещанию дворяне и дети боярские не поверили. Наконец, в 1648 г., при Алексее Михайловиче (1645—1676; см. II, 202/14), когда опять зашаталась Московская земля и явно встал призрак революции, они снова уже вместе с дворянами и жильцами московскими обращаются с новым челобитьем к царю, где снова рассказывают повесть о своих злоключениях и требуют полной отмены урочных лет, запрещения под страхом наказания принимать беглых и пытки для убежавших под чужим именем крестьян. Это челобитье имело успех: XI глава Уложения царя Алексея Михайловича {см. XLII, 280/83), особенно статьи 2, 3 и 22, ответила на все эти пункты совершенно в смысле требований служилого человека-помещика. XI глава Уложения — блестящая победа помещика, итог его полувековой борьбы за полное освоение крестьянских рабочих рук. Крестьянская крепость, более жестокая и четко оформленная, чем старые формы крестьянской зависимости, прочно устанавливается на 200 лет с лишком.

Так изображают ход этой борьбы наши источники. По если мы не хотимпопасть к ним в плен и смотреть на вещи глазами помещиков, писавших челобитья и диктовавших закон 1648—1649 года, мы должны изучить всю обстановку движения, где на одном полюсе стояли крестьянство и городские низы, плохо разбиравшиеся в сложных взаимоотношениях господствующих классов, па другом— феодалы всех оттенков и городская буржуазия.

Уже в последние годы царствования Михаила Федоровича были на лицо симптомы надвигавшегося кризиса. В 1630 г. приехавший пз Москвы в Сибирь служилый человек Алексей Левоитьев рассказывал, что «делается-де в Москве нестройно, и разделилась-де Москва натрое, бояре-де себе, а дворяне себе, а мирские и всяких чипов люди себе же». Десять лет спустя сын боярский Прохор Колбецкпй писал своему отцу, что в Москве «смятенье стало великое» и что, по его мнению, быть боярам «побитым от земли». В этой обстановке, как мы видели, служилые люди писали свои коллективпыо челобитья. Посадские люди делали то же, излагая в них своп собственные нужды.

Так подготовлялись события 1648 г., разразившиеся крупным движением едва ли не во всех значительных городах Московского государства и прежде всего в Москве {см. II, 204/05). Но выражению наших источников, поднялись против власть имущих прежде всего «посадские всяких чинов люди», «посадские и всякие черные люди». Этим объясняется, что в первую очередь пострадал Плещеев, заведывав-ший Земским двором в Москве, которому были подведомственны судом и расправою московские черпые сотни и слободы, и что раздраженно низов распространилось также на лиц, стоящих по главе приказа Большой казны (смотрите ХХХШ, 456, 461), которому подчинены были «гости и гостиная сотня и многих городов торговые люди»;

понятно, почему пострадали начальные люди Сибирского приказа, кн. А. Н. Трубецкой и ки. Н. И. Одоевский, если вспомнить, что мелкие торговые люди Москвы были в неоплатных долгах у этого приказа, который взыскивал с должников деньги, бес-дощадно описывая их лавки и дворы. Главной силой восстания были низшие и средние слои посадского населения московских городов и самой Москвы прежде всего. Совершенно естественно, что к черным людям примкнули стрельцы, мало чем отличавшиеся от черных людей вообще. Стрелец — обычно либо мелкий торговец, либо ремесленник (смотрите XLI, ч. 5, 17 сл.). Шведский резидент в Москве относительно стрельцов, принявших участие в движении, доносил своему правительству, что они «сражаться за бояр против простого народа не хотят, но готовы вместе с ним избавить себя от пасилий и неправды боярских». Это сообщение подтверждается и другими фактами. Неудивительно, что лица, стоявшие но главе Стрелецкого и Пушкарского приказов, Б. И. Морозов и П. Т. Тра-ханиотов, нспытачтш на себе гнев стрельцов и мелких служилых людей {см. II, 204/05). Нельзя забывать также, что Б. II. Морозов в это время был фактическим главою московского правительства, что ему уже по этой причине пришлось принять первый и сильный уд и р восставших и что только благодаря очень ловкой политической тактике удалось сохранить свою жизнь, а позднее и вернуть выскользнувшую из его рук на некорое время власть. По если движение началось снизу, то вскоре к нему примыкает масса мелкого и среднего служилого люда, делается в союзе с посадскими людьми его руководителем и в конечном счете меняет характер и цели борьбы и пользуется плодами победы. По их инициативе созывается земский собор 1648—49г.

(смотрите XXI, 219), на котором и было составлено так называемое Уложение царя Алексея Михайловича (смотрите). Патриарх Пикон (смотрите) впоследствии утверждал: «и то всем ведомо, что збор был не по волн—боязни ради и междоусобия от всех черпых людей, а не истинные правды ради», и Уложение называл книгой, «по страсти написанной и многомятежного ради смущения». Вполне понятно, почему Никон не мог сочувствовать Уложению. Оно затронуло его с нескольких сторон: и как главу церкви, и как крупного купца, и как крупнейшего землевладельца. Как патриарх, он был уязвлен тем, что Земский собор создал особое светское учреждение—Монастырский приказ, на обязанности которого лежал суд «во всяких исцовых пскех» над духовенством высшим и низшим, а также над их служилыми людьми и крестьянами (смотрите XXIX, 263/64). Как привилегированный представитель торгового капитала, патриарх пострадал от того, что Уложение (XIX глава) постановило, чтобы все слободы в Москве и в городах и около Москвы и городов, принадлежащие духовным учреждениям и частным лицам и построенные на государевой посадской земле, были взяты на государя, «а впредь опричь государевых слобод ничьим слободам на Москве и в городах не быте» (ст. 1 и 5 Улож.). Наконец, в качестве крупнейшего землевладельца, патриарх едва ли был доволен тем. что детям боярским удалось на Земском соборе 1648—49 г. провести отмену урочных лет по сыску беглых крестьян (смотрите крестьяне, XXV, 456/58).

Отношение Пикона к Уложению обнаруживает позицию пострадавшей стороны. Масса же служилого дворянства, то есть бо ;ыпинство русских феодалов и средняя городская буржуазия могли торжествовать серьезную победу: Уложение закрепляло за нимиих старые требования. Рабочие крестьянские руки оказались прочно и надолго за помещиками, права которых над крепостными душами продолжали расти. Начавшийся несколько раньше процесс освоения поместья продолжал развиваться быстрыми темпами. Крепостническое государство, успешно справившееся с новым ка-зацко-крестьяпским движением Разина (смотрите Разин и разиновщина, ХХХУ, 486/508), приобрело вполне законченную форму.

Б. Греков.

III. Крепостная Р. XVП и XVIII века. 1. В середине XVII в Московское государство было обширным но территории и довольно сложным в социально-экономическом и .этнографическом отношениях. Слагавшееся веками, оно включало разнообразные и разнородные территории (смотрите карту).

Старый центр, размещавшийся в основном между Волгой и Окон, с захватом неширокой полосы Заволжья на севере и части территории к югу от Оки, был районом наиболее плотно заселенным и посылавшим вольных и невольных колонистов в разных направлениях. Здесь почти исключительно шли селения,—в громадном большинстве случаев очень небольшие, в пределах десятка дворов, деревни,—великорусского племени, две ветви которого, окающая на севере и акающая на юге (смотрите русский язык), смыкались у Москвы, где и вырабатывался общий, единый для всех официальный и литературный русский язык. В разных местах этого края девственные когда-то леса постепенно редели, уступая место пашням; пустоты, образовавшиеся в бурные годы «Смуты», заметно заполнялись новыми починками и деревнями. Паро-зерновое трехполье вновь становилось здесь господствующей системой земледелия, но продолжали практиковаться и пашня «наездом» и перелог,

являвшиеся теперь свидетелями роста запашки, не укладывавшейся в рамки постоянно обрабатываемых участков. Почвы этого края, за немногими исключениями (как пятно вокруг Юрьева Польского) бедные для земледелия и давно обрабатываемые—супеси, суглинки, подзолы — требовали обязательного удобрения по крайней мере правильно эксплоатпровавшейся «пашни паханой». Навоз был единственным в тогдашней практике средством поддерживать на довольно невысоком уровне (сам-третей, сам-четверт, сам-пят, реже выше) урожаи. Отсюда скотоводство являлось необходимой составной частью сельского хозяйства не только в степени, необходимой в качестве тяговой силы хозяйства (лошади, очень редко волы), но только в пределах продовольственных норм населения, по и в виде поставщика необходимого удобрения. Лесные поляны, заливные луга по многочисленным рекам и речкам, осоки по мочажинам и лучшие травы по болотинам использовались для заготовок сена. Впрочем, в распределении внимания хозяина к разным отраслям хозяйства все более начипаш сказываться рыночные условия. Зерновые культуры в этом районе в значительнейшей части засевались с целями самопродовольствия. И то, кажется, но всегда уже и в ту пору обеспечивались местным зерном потребности все время росшего населения; с черноземного юга подвозились сюда заметные партии хлеба для пополнения местных рессурсов, особенно в годы недородов. К тому лее хлеб, лишь спорадически и не в очень больших количествах отпускаемый за границу, а для внутреннего спроса выгоднее производимый в более урожайных районах, не стоило форсировать заесь, в обстановке для него менее благоприятной. Технические культуры —коноплю и лен, не везде возможные по условиям климатическим и не всюду равно уда-

ющиеся в подходящей для них полосе, наоборот, имело смысл засевать в лишних против личного потребления размерах: на их волокно Европа предъявляла постоянный спрос, лен и пенька в полуфабрикатах и готовых изделиях, льняное и конопляное масла находили сбыт и на внутреннем рынке. И потому особо рачптельио удобряемые и обрабатываемые конопляники были, как правило, принадлежностью каждой деревни, каждого хозяйства, а льном, высеваемым в поле, уже в ту пору особенпо славились из центральных владимирские места. Точно так лее и внутри и особенно извпе предъявлялся спрос на кожи и сало, поощрявший в полном соответствии с местными условиями скотоводство. Другие отрасли сельского хозяйства, как садоводство, рыночного типа огородничество, даже пчеловодство, не имели существенного значения и практиковались далеко не повсюду. Многовековая и достаточно напряженная эксплуатя даровых богатств воды и леса привела в середине XVII в к значительному истощению края рыбой и пушным зверем. Конечно, рыбу продолжали ловить— в Болге, в Оке, в Плещеевой и Ростовском озерах и других менее значительных реках и речках, озерах и озерках; в некоторых крупных хозяйствах устраивали далее искусственно рыбные пруды. Конечно, охотились и на зверя, били дичь в лесах и но водоемам, но значение этих промыслов все падало. Славились только переяславские сельди из озера Плещеева и шекенпнекая стерлядь, для ловли которых там и тут были исстари государевы рыболовные слободы. Главным жо образом рыба — и в отношении количества и все лучшие сорта ее — привозилась в центральный район преимущественно пз Казанского края, еще более из Поволжья ниже Казани, кроме того с севера, из Поморья и из др. мест. Точно так жеи наиболее ценные меха доставлялись из северо-восточного угла европейской части Московпи и из Сибири. Добывалась кое-где в центральном районе и соль; так, известны «соляные колодези» в костромском Заволжья, упоминаются они и в Ярославском, Переславском (Залесском), в Ростовском и во Владимирском уездах, по здесь выварка соли, а чаще прямо использование рассола для варки пищи имело почти исключительно потребительский характер. Промысловое значение можно признать за варницами у Соли Галицкой (Соли-галич) и особенно в Балахие, где действовало в соредипе XVII в семь-восемь десятков варниц, добывавших до 25.000 бадей рассола. Но и солью центр главным образом снабжался из других районов государства. Точно так жо местного значения были и разработки железных, главным образом болотных руд. Известны «ручные дом-ницы», в которых выковывалось железо прямо пз руды, в Коряковской волости против Юрьевца Повольского, в костромских местах, где одна во-лостка прямо носила название Железный Порок, в Галицком районе, около Ярославля, иод Угличем и кое-где между Окой и Волгой. Старые разработки близ Серпухова по мере роста доменных заводов к югу от него все более утрачивали свое значение. И только в с. Павловском, неподалеку от Москвы, как раз в самой середине века, в 1651 г. начинал выработку железа в более широких размерах, с экенлоатацией небольшой домны, известный предприниматель той норы боярин Б. И. Морозов. Кроме того, в разных пунктах, иногда в целых небольших районах домашнее производство разных изделий для себя вырастало в мелкую промышленность, работавшую на рынок. Назовем Бежецкий район с производством железных изделий, Кимры с кожевенным и сапожным делом, Нейский район (по реке Нее, притоку Ушки) в костромском Заволжьи, известный валяльным промыслом; знаем владимирские села с ткачеством тонких полотен, а в южной части уезда, ташке в Романове и Новоселках на Оке—деревообрабатывающую промышленность, и так далее Многие местности давали отхожих ремесленников, как суздальские каменщики,галицкпе плотники и up. Кроме того, ряд сельских пунктов выдвигался торговым значением, как Осташковская слобода, с. Клементьевскоо близ Тронце-Сергиева монастыря, Сима в Юрьевском у. и др По главным средоточием торга и промысла были, довольно многочисленные в центре, города и городки (понимая эти термины в смысле социально-экономическом, а не тогдашнем—военном). Почти каждый город имел разнообразных ремесленников, обслуживавших местные потребности, и часто встречаем производства, поставлявшие товары на более широкий рынок. Таковы шуйское мыло, серпуховской уклад (особого рода сталь, изготовляемая небольшими пластинками и употребляемая па наварку топоров, серпов и др. режущих орудий), кожи из Юрьевца Повольского и Углича, те же кожи и кожаная обувь из Кашина и так далее Более крупными центрами и с более богатым ассортиментом производств были Нижшш-Новгород (кожи, железные изделия), Ярославль (то же и зеркала) и особенно Москва. В столице, кроме дворцовых слуг (хамовники-ткачи и др.) и дворовых мастеров в крупных боярских хоромах, имеем самых разнообразных ремесленников (в том числе и из холопов но их юридическому положению), обслуживавших вольный рынок предложением готовых товаров и полуфабрикатов. На ряду с этим в Москве были и болео крупные предприятия мануфактурного типа, главным образом казенные: государев «пушечный Двор» с разнородным производством,

«зеленные» (пороховые) мельницы, типография. Изредка такого типа заведения мелькали и в районе —«ствольная мельница» па Яузе под Москвой (голландца Акина), упомянутый железный завод Морозова, «бумаясная мельница» (писчебумажная мануфактура) патриарха Никона. Однако, основание двух последних относится уже к 50-м годам XYII столетия.

Таким образом, центральный рапой] в середине XVII в являет картину j довольно разнообразно построеннойj экономики. II моасно, пожалуй, сказать, что не земледельческое хозяйство, занимающее наибольшее количество рабочих рук, характеризует экономические тенденции района на будущее. Достаточно развитая промысловая и торгово-промышленная жизнь края — свидетель того, что денежные отношения не только подчинили себе в значительной мере городские пункты, по довольно глубоко проникли и в деревню. Поэтому понятно, что экономическое расслоение было фактом не в одних только городах, но и в сельских местностях. И если в городе мелкие ремесленники и торговцы все более и более попадали в цепкие лапы крупных капиталистов, то и в деревнях мы встречаем довольно значительных торговцев(наир., хлебных в дворцовом село Дедннове на Оке), энергичных скупщиков разных продуктов деревни, подрядчиков на самые разнообразные операции. II не только старое деление на крестьян и бобылей, но и растущее расчленение крестьянства на разные слои с выделением своей сельской буржуазии становится характерным для деревни старого центра. Понятно желание городской буржуазии монополизировать торговлю в своих руках, желание, так определенно сказавшееся в Соборном Уложении, но не осуществимое в жизни, не осуществимое тем более, что богатый слой деревни имел сильных покровителей.

Крестьянское население центрального района в середине XVII в совсем не могло распоряжаться свободна своим трудом и его результатами. «Черные» земли и живущее на них вольное крестьянство, можно сказать, полностью исчезли в центре еще в первой четверти XVII в II в середине века мы знаем здесь только дворцовые волости и слободы, монастырские (и другие, принадлежащие духовенству) вотчины и вотчины и поместья частновладельческие, почти исключительно, дворянские. Конечно, и дворец, и монастыри, и еще более постоянно нуждающиеся в деньгах частные вотчинники и помещики были очень заинтересованы в росте благосостояния их крестьян, ибо с этим связано было их собственное благосостояние, а участие крестьян в промыслах, промышленности и торговле поднимало уровень пх обеспеченности. И под покровом дворцового управления центрального и дворцовых управителей на местах, монастырских властей и церковных владык, а также светских владельцев, особенно более высоких рангов, и развивалось это участие. Но за покровительство и, вероятно, в отдельных случаях за материальное содействие торговое и промышленное крестьянство расплачивалось тем, что вынуждено было большую или меньшую долю своих прибытков отчуждать своим владельцам и «покровителям», как, впрочем, и все зависимое крестьянство в целом. Менее других, по-видимому, платежом оброка и повинностями были обременены дворцовые крестьяне, но злоупотребления приказчиков ложились и на них тяжело. Мопастыри были, пожалуй, наиболее рачительными в общем хозяевами, лучше других могли поддержать своих крестьян в тяжелую годину или при индивидуальном хозяйственном несчастья. По дворцовое землевладение сокращалось в центре в XVII в Росту духовпых вотчин данно старались поставить пределы разные указы, и особенно серьезные преграды воздвигало Соборное Уложение. Наоборот, служилое землевладение непрерывно росло. II одновременно с этим все большие доли поместной земли по пожалованиям или в результате покупок переходили на положение вотчин, да и в отношении поместий все больше начинали устанавливаться и в воззрениях их владельцев и в практике власти вотчинные черты. Вотчина —прочная собственность владельца — планомернее и хозяйственнее экоплоатирова-лась им. II в связи с новыми общими хозяйственными условиями землевладельцы начинают расширять собственную запашку, используя для работ даровую силу холопов и крестьян, и, постоянно неудовлетворяемыо имеющимися средствами, повышают поборы с крестьян и деньгами и натурой, особенно с того времени, как сильнее стали заметны успехи восстановления хозяйства района. И таким образом, если внедрение денежных отношений вносило экономическую дифференциацию в деревню, то эксплоа-тацпя со стороны господ с покровительством более зажиточных или прямо богатых, с усилением требований, обращенных к крестьянам вообще, действовала в конечном итоге в том же направлении. Только более дальновидные владельцы старались поддержать беднеющих, чувствуя в их оску-депни грядущие свои затруднения.

На север от центрального района, до самого Ледовитого океана, простирались громадные пространства Поморья. Д< вственпые, главным образом красные, леса на юге и тундры ближе к океану были здесь основными природными условиями. Сравнительно небольшое русское население жалось к важнейшим речным артериям западной половины Поморья —Онеге, Сев. Двине и ее образующим Сухоне, Югу, Лузе, и ее наиболее мощным притокам — Bare и Вычегде; в меньшей мере располагалось оно по Мезени, еще меньше по Печоре; а затем сравнительно хорошо обселены были посадами и деревнями еще озера Онежское, Возке, Даче, а также южный и западный берега Белого моря, да на крайнем северо-западе, у незамерзающей губы, знаем довольно оживленный торговлей с иноземцами городок Колу. Невидимому, большую долю зкителей обширного северного края составляли давние насельники этих мест, принадлежавшие к разным этническим группам и разделенные полосой русских поселении на две части: «лопь дикая», то есть некрещеные лопари, и их крещеные собратья на крайнем северо-западе— вдоль не совсем определенной грапицы с Норвегией, и южнее, главным образом в Заонежьи (от Москвы), короли —на западе; «самоядь» (ненцы), на большой площади тундр со-воро-ностока, южнее—зыряне (коми), также на громадных пространствах уже лесной полосы, и у самого «Каменного Пояса» (Урала), постепенно вытесняемые за него в Сибирь; вогулы (вогулнчи) — на востоке. Кочевые лопари и самоеды были главным образом оленеводами, более оседлые зыряне и вогулы — звероловами. Ко-релы по складу хозяйства были близки к русским насельникам, с которыми зкили смежно или даже вперемешку. Крестьянское хозяйство на севере уже но географическим усло-ванм должно было носить другие черты, чем в центре. Земледелие с еще более ограниченным числом культур (рожь, овес, большое участие ячменя и репы в полях) велось в форме подсечной системы, по «лядам», очищаемым от леса возвышенностям, и в большинство местностей явно не удовлетворяло запросов населения: хлеб шел сюда с юга. Серьезное значение имело скотоводство, причем уже задолго до Петра в местные стада стали включаться экземпляры иностранных пород (из Англии и Голландии), получаемые через Архангельск. Большую роль в хозяйстве играла охота и рыболовство, причем у ближайших к морю поселений эти промыслы велись в Белом море, на Кольском берегу и на островах океана, где добывали и морского зверя. По берегам Белого моря, особенно западному, а также в Соли Вычегодской и у Тотьмы (недалеко от Сухоны) в довольно обширных размерах ставилась монастырями (прежде всего Соловецким, Кирилло-Белозерским) и частными предпринимателями выварка соли. Немало внимания уделялось заготовке лесных строительных, прежде всего судостроительных материалов. Все эти промыслы явным образом ставились в расчете па широкий рынок, в том числе на иностранных купцов. Другие виды промышленной деятельности, как и земледелие, имели в виду самообслуживание в пределах данного хозяйства, в лучшем случае снабжение местного района. Такой именно характер носила выработка железа в мелких «ручных» домницах в Белой Суде и Цывозерской волости неподалеку от Устюга Великого, в Подан-ском погосте Сумской волости (у запади. берега Белого моря) и в этом же районе — па «Пустынском железном промысле» Соловецкого монастыря, а в самой середине XYII в неподалеку от Шенкурска голландцы Марселнс и Акома пробовали наладить железный завод. В области изготовления готовых изделий север был известен холстом и полотном домашнего крестьянского ткачества. Крупные пункты Поморья, расположенные на важнейших торговых путях, как Вологда, В. Устюг, Холмогоры, Соль Вычегодская, были нс только торговыми, но и промышленными центрами с разными производствами, причем Устюг и Вологда давали па широкий рынок металлические изделия. Через район русских поселений в Поморье шли два важнейших торговых пути,

16 зв-ш

не считая других, меньшего значения. Один, связывающий Москву с Англией, Голландией и др. странами, проходил через Вологду, В. Устюг и Холмогоры к Архангельску; использовалась с этими целями иногда и Онега. От Устюга на Кайгородок, от Сола Вычегодской на Яренск и от Холмогор на Усть-Цыльму(на Печоре) ответвлялись пути, идущие в Сибирь. И в торговые обороты русское население по линиям торговых путей было втянуто довольно сильно. По и в отдаленные углы, к лопарям и самоедам, проникали предприимчивые торговцы, налаживая бессовестную эксплуатю этих народностей. Ездили из Поморья с товарами и за мехами и «рыбьим зубом» (моржовыми, еще более — мамонтовыми клыками) и в далекие края Сибири. Поэтому понятно, что экономическое равенство давно отошло в область прошлого в деревне Поморья.

Эго был край вольного «черносош-пого» крестьянства (смотрите крестьяне, XXV, 460 сл.). Только старинные вотчины монастырей и прежде всего Соловецкого (максимум в Заонежских погостах— 32°/о всех дворов, но в большинстве уездов не свыше 10°/0) да появившиеся только с 1610-х гг. и еще очень малочисленные поместья служилых людей на самом юге, в вологодских пределах, и старые на западе—в Заонежьн (14% всех дворов) несколько нарушали картину крестьянского края. По в условиях беспередельных общий — волостей Поморья, давно возникла неравномерность в обладании землями, разность в имущественном обеспечении. Торговое движение еще более обостряло противоречия. К середине XVII в известны в деревнях, главным образом в пересекаемых торговыми путями СЛЬВЫ-чегодском и Устюжском уездах (до 20% ко всему числу дворов), половинки, живущие на чужой, большей частью крестьянской ate, земле и работающие на ней из доли урожая («исполу»). Еще более резким показателем тех же процессов служат совсем непашенные бобыли, жившие наймом на суда, работой на соляных промыслах и т. н. Явление повсеместное—бобыли особенно сгущены в Заоиежьи (свыше 20% всех дворов), в Яренском уезде (даже более 28%). На другом конце социально-дифференцированной деревни отлагались зажиточные и богачи, непосредственно смыкавшиеся с буржуазией городов, которые в Поморьи теснее, чем где-либо в других местах государства, связаны с деревней, пополнялись за ее счет, руководили всей жизнью обширных районов. Участие в торговле, отдача земли в паем, земледельческое хозяйство с наймом сторонней рабочей силы, ростовщичество в отношении близких соседей, а то и отдаленных волостных миров—обычные виды деятельности богатой верхушки города и деревни. И понятпо, что у малоимущих растет тяга на новые, незанятые земли на востоке, в Сибирь, на «легкие» промысла.

Па северо-запад от центра простирались земли бывших когла-то республик Новгородской и Псковской. Это —район среднего и преимущественно мелкого дворянского землевладения. Бок-о-бок о ним по всему краю разбросаны владения более многочисленных, чем где либо, монастырей (всего свыше сотни), в большинстве своем имевших средние по размерам и даже мелкие вотчины (всего семь с небольшим тысяч дворов). И только на севере сохранились еще дворцовые земли. Таким образом сельское население зтесь, сплошь русское, кроме северных частей, где заметны еще группы корел, «чуди» и «веси» (финских племен), находилось в крепостном положении и при том в руках особенно тяжелых экс-плоататоров — маломощных владельцев светских и таких же мопасты-

Реи. Удовлетворять требованиям господ тем тяжелее было здешнему крестьянству, что край не обладал какими-нибудь особыми богатствами. Хотя лес занимал здесь громадные пространства, особенно в северной половине, но мы ничего не слышим о большой роли здесь промыслового звероловства: наиболее дорогие породы пушных, очевидно, выбиты были за много столетий охоты на них. Не богат кран и рыбой настолько, чтобы отправлять ее на широкий рынок. Эксплоатировалпс поверхностные железные руды в районе Белоозера и особенио около Усложни — знаменитое «железное поле»; в мелких ручных доменках добывали железо и готовили изделья (в Устюжне —даже оружие на государственные нужды). В разных местах работали гончары, блого глин было очень немало и лежали они совсем не глубоко. Изготовление деревянной посуды и др. деревянных изделий также имело место. Но продукция всех этих промыслов редко выходила за границы небольших местных районов. Более крупное значение имели соляные варницы у Старой Руссы. Торговое движение было сравнительно слабым. Оторвапный от Балтийского моря и не раз претерпевший экспроприацию капиталов, край этот являл довольно немощную картину. Даже наиболее крупные города его — Новгород и Псков —никак не достигали прежнего блеска и оживления, а большая часть так паз. городов была убогими пунктами, жители которых в сущности ничем со стороны хозяйства не отличались от крестьян. Сельское хозяйство было основным занятием населения края. Давно ужо стали здесь налегать на соху, и правильное трехполье с паром водворилось здесь едва ли не раньше, чем в центре. Очень тонкий, особенно в северной полови-0, культурный слой бедной почвы — лшшстой или песчаной, с чистымиглинами или песками под ней, пе вознаграждал труда без удобрения, по, по мере развития владельческой запашки, и вывоз «гноя» (навоза) и применение рабочих рук в лучшее время все больше сосредоточивались на господских нивах. Крестьянство, кроме южной полосы, редко когда, особенно на севере, обеспечивалось с собственной пашни. А тут еще изобилие влагина глинистых подпочвах, губительные заморозки поздней весной и ранней осенью. Поэтому частые недороды. Сосновая и осиновая кора и др. суррогаты шли тогда па питание. Сравнительно большое место в полевом хозяйстве занимал здесь лен, которым особенно славилась на всю Русь Псковская область; недаром именно псковичей привлекал потом царь Алексей к постановке льноводческого хозяйства Тайного приказа. II почвенные условия и наличие обширных лесных пастбищ вели к развитью здесь скотоводства, являвшегося очень существенной поддержкой в питании и дававшего ряд продуктов для домашнего потребления и для рынка. В общем это — сравнительно бедный край, и плохо было обеспечено в нем население. Неудивительно, что меры по вывозу (в силу договора) хлеба в Швецию вызвали здесь особенио острую реакцию (1650). Естественно, что сейчас же перекинувшееся в деревню движение сразу приняло характер социального выступления крестьянства против помещиков. Понятно также, что из деревень и городов все время бредет отсюда население в поисках временной работы или лучших постоянных мест жительства. Но Поморью оно двигалось к Уралу и в Сибирь, по Волге доходило до самой Астрахани, шло и на черноземный юг.

Обширные пространства юга в со- родимо XVII в., в противоположность северо-западному краю, являли картину большого хозяйственного ожий-

1636—Щ

ления и паполнепия населением. Особенно развернулся этот процесс после построения в конце 1630-х гг. Белгородской оборонительной «черты», выдвинутой на притоки Вореклы и бассейн Донца и смыкавшейся на северо-востоке с ранее построенной Тамбовской линией, завершонной к самой середине века Симбирской. Таким образом, для более или менее безопасной эксплуатп открылись довольно значительные площади «дикого поля». Хорошая почва и чем южнее, тем богаче, более теплый, чем в других районах Московии, климат, достаточные количества лесов, реки, еще не опустошенные человеком — все влекло сюда поселенца. Шли па юг и вольные «сходны» из разных мест, переселялись или «назывались» разными льготами крестьяне на земли помещиков, переводились по указам разные служилые люди. II не только ближайшие места за Окою, но и более южные районы энергично заселялись, из года в год ставились новые починки и деревни, раздирались пашни, расчищались луга. В богатом, во мпо-гпх местах нетронутом еще человеком крае спешили использовать дары природы. В порядке залежной системы изнуряли почвы непрерывными посевами, главным образом разных зерповых хлебов, истребляли рыбу, гнали лесного и степного зверя, ловили пернатую дичь, в форме первобытного бортничества использовали дикую пчелу, нерасчетливо вырубали леса. Хозяйство ставилось с целями не только обслужить себя, по и бросить избытки на рынок. В центральной части, связанной с Окою, этой рекой сплавляли хлеб в центр государства, причем видным пунктом хлебной торговли к середине века стал намечаться Орел, от которого Ока была судоходпа. Но делалось это, главным образом, наезжими скупщиками из центральных городов и торговых сел (как Дединово на Оке).

В западной части, близкой к Украине, приезжие из-за рубежа закупали по временам партии хлеба на винокурение, вывозя его по Десне и ее притокам. На востоке, из тамбовских и воронежских мест, используя Дон и впадающие в пего речки, начинали спускать в стругах хлеб, а иногда и кое-какие изделия в станицы донских казаков. На этом начинала создаваться экономическая роль Воронежа. Но районы, далекие от речных путей, волей-неволей должны были жить сами для себя: дорогая сухопутная перевозка съедала всю возможную прибыль при доставках даже на сотню-две верст.

Кто же выступал здесь организатором хозяйствае Стрельцы, служилые казаки и др. мелкие служилые люди «по прибору», «сведепцы» из более северпых городов и набранпые на месте, не могли играть большой хозяйственной роли. Кроме военной службы, на тех из них, кто служил в более южпых крепостях, часто лежала еще обязанность обрабатывать «государеву десятинную пашню», продукция которой предназначалась на обеспечение хлебом крепостных гарнизонов. Крестьян назвапиые служилые люди в громадном большинстве случаев совсем не имели, и потому собственные засевы их были очень невелики, не всегда достигали даже двух-трех десятин на двор. Большую роль играли в хозяйстве монастыри. Но из пятишести десятков местных обителей только пять-шесть имели более чем по две сотпн крестьянских дворов (максимум у Свинского Брянского монастыря— около 700), а рядом с этим свыше десятка их не владели вместе и одной сотней дворов. Более сильными предпринимателями выступали тянувшиеся к чернозему мощные монастыри других районов (Троице-Сер-гиев, Кирилло-Белозерскнй и др.)-По, пожалуй, главным двигателем хозяйственного развития юга выступалодворянство, и наиболее широкие раз-махи проявляли не местные «детишки боярские», в большинстве малоземельные и маломощные (исключение — рязанцы), а ринувшиеся на чернозем столичные чины. Они расхватывали лучшие куски, преимущественно в более безопасных и лучше обселенных районах, или переводили своих крестьян из более северных вотчин и сажали на пашню избытки холопов. Хозяйство велось под руководством приказчиков из доверенных холопов же или нанятой служилой мелкоты со всеми приемами колониальной оксплоатацни. На ряду с расхищением почвы там и сям встречаем сидку дегтя, гонку смолы; в небольших «будпых майданах» (заводах в лесу) кое-где ставили изготовление из древесной золы поташа, имевшего хороший спрос па Западе. В погоне за доходом истощали силы своих крестьян в барщинных работах, не стеснялись захватывать чужие земли и чужие продукты. Ярким, но исключительным по размеру для середипы XVII в и по могуществу владельца, примером такого хозяйствования были владения царского дяди Н. И. Романова в Воронежско-Тамбовском крае, сонредельиом с областью донского казачества. Кроме отмеченного, стоят внимания в разных местах производившееся по летам па нужды и за счет государства селптроваренне. Еще большее значение имели первые «вододействуемые» железные заводы голландцев Марсслиса и Акемы, доменный и молотовый Тульский, появившийся в 1630-х годах, и молотовый (но выковко железа из чугуна) Каширский на р. Скниге, начавший работать около 1650 г. Вслед за иностранцами царский тесть И. Д. Милославский уасе в начале 1650-хгг. соорудил небольшой доменный и молотовый завод на Протве вМалоярославецком у. Таким образом, места давней кустарной выработки железа становились

Районом наиболее крупных по тогдашним масштабам мануфактур. А с ними приходил, песя новую технику и, конечно, влияя на быт уже не в городе, а в деревенской глуши, иноземец. Так молодой, только что заселявшийся в южных частях край становился местом применения не здесь накопленных капиталов, несшнх с собою кабалу для местного населения и частью приводивших с собою уже закрепощенных людей из других мест. Тем самым создавались здесь условия для развития социальных противоречий, нашедших себе выражение в бурных, но разрозненных выступлениях 1648 г. и готовивших благоприятную почву для более длительной и более упорной борьбы закабаляемых низов с господами положения в эпоху разинщины.

II на Дону, откуда иачалось это движение, к середине XVII в не ‘было уже прежнего относительного равенства (смотрите казаки, XXIII, 92/95). «Вольный» Дон все прочнее связывался с Москвою; оставаясь формально независимой силой, казачество все больше фактически становилось служилым московского царя и, хотя ведалось Посольским приказом, но с 1630-х годов получало регулярное жалованье натурой из Москвы. Старое правило: «о Дону выдачи нет» оставалось в силе и привлекало на степные речки Донского края все новые и новые толпы беглецов, цо мере того как затягивалась на крестьянской шее петля крепостничества; но уже и московское правительство, по жалобам казаков, что они стали «скудны людьми» после дорого стоившей опыта захвата Азова {см. XXIII, 95), объявило в 1646 г. набор добровольцев на Дон, которых скоро собралось до 3.000 человек, а на Дону всего-то насчитывалось тогда семь-восемь тысяч казаков. Новоприходцы, если и были нужны для военных предприятий, то были мало желательныстарым поселенцам, как лишние рты, также жаждущие получать из московского жалованья хлеб и кафтаны. С другой стороны, беглецы и добровольцы приносили с собой лишь свободные рабочие руки, ищущие применения. А на Дону все больше и больше обжившиеся здесь «домовитые» казаки налаживали хозяйство исключительно промысловое, выгодное в виду богатства края и рыбой, и птицей, и зверем (земледелие продолжало оставаться под запретом да и было бы здесь более тяжелым и менее выгодным по отсутствию сбыта занятием). Как пи просто было оборудование этих промыслов, но приходившие на Дон не приносили с собой ни неводов, ни силков, пи тем более ружей с припасами, и но необходимости новые поселенцы становились батраками «домовитых», пополняя кадры «голытьбы», недовольной, озлобленной и готовой на всякие предприятия и соцпальпую битву.

Крайний юк.-восток Московского государства, Нижнее Поволжье от Симбирска было, как и юг, даже в еще большей степени, районом колониального типа. Только здесь ставилось не земледельческое хозяйство, и не дворянство выступало главным эксплоататором природных богатств этого края. В XVII в край был еще очень слабо заселен. Кроме йовопо-ставленной крепости Симбирска и старейшей здесь и оживленной, особенно в период навигации, Астрахани, мы знаем на Нижней Волге три крепости: Саратов, Царицын и Черный IIр, из которых только Саратов имел посад; кроме них, между Саратовом и Симбирском насчитывался с десяток сельского типа, не крепостных, населенных пунктов. Гражданское население городов, кроме восточных людей в Астрахани, почти сплошь состояло из нелегальных «сходцов» из разных мест, и правительство даже в годы рьяной деятельности по возврату беглецов на посады (после Уло-женья) сделало исключение для Нижней Волги, чтобы не обезлюдить совсем ее городов. Крестьяне в большинстве были переселены сюда их владельцами —монастырями или дворцовым ведомством — из других их вотчин для рыболовства. Вот это рыболовство по всей Волге и протокам ее дельты, выварка соли в Самарской луке и нагребанье той лее соли в самосадочных озерах у Астрахани и были основными видами хозяйственной деятельности здесь. Ставились они за счет казны царской и патриаршей, средствами монастырей и крупных капиталистов из купечества. Рабочую силу использовали пришлую, прибредавшую сюда на время работ с разных концов государства, а главное— из средне- и верхне-волжских мест, из соседних районов черноземного юга и усиленно заселявшегося Казанского царства. Довольно олсивленным было здесь и судовое двилсенпе. И опять-таки «ярылсками» (судовыми рабочими) — на стругах и коломенках, спускавших вниз по Волге хлеб для государевых служилых людей и разные русские товары для восточных стран и поднимавших вверх рыбу, соль и привозимые в Астрахань восточные продукты и изделья,—были всё жители других районов, главным образом с берегов Волги и Оки, или бездомные скитальцы. Таким образом. Нижняя Волга дает нам картину того колониального района, где и капитал и рабочие руки, создававшие хозяйственную эксплоатацню, являлись сюда со стороны и при том преимущественно периодически, на время навигации.

Кочевавшие в приволлеских степях с огромными стадами поганцы (Ногаи Большие — за Волгой, и Поган Малые—к западу от нее), хотя и считались подданными Москвы, принимали очень малое участие в л:нзии государства, и только, поскольку они в

«ордобазарных станицах» являлись на Русь с большими табунами лошадей и, продав их, закупали русские изделия (холст, утварь и прочие), постольку оказывались в сфере торговых оборотов российских купцов. А дальше, за Волгой, царили в степях еовсем не признававшие русской власти, хотя некоторые ханы их и дали в 1640-х годах «шорти» быть «под высокою царскою рукою», калмыки, дававшие по временам знать о себе набегами на юго-восточные и прикамские заселенные районы.

К северу от Симбирска район бывшего Казанскою царства (смотрите) еще в XVI в стал объектом колонизаторской и русификаторской политики московской власти. По только как раз в середине XVII в этот район получил крепостные границы «для обереганья от приходу калмыцких и ногайских воинских людей», по официальной мотивации. Па запад от Волги замкнула район Симбирская черта, связанная, как сказано ранее, с Тамбово-Ломовской. А за Волгой как рпз с 1650 г. было предпринято строенье Закамской линии острогов и острожков, начиная от Белого Яра (несколько южнее Симбирска, на левом берегу Волги) и кончая Мензе-линском, на речке Мензеле, в низовьях Ика, притока Камы. Однако, эти крепостные сооружения не открывали возможностей колонизации, а обеспечивали уясе ранее сделанные к северу от них захваты, хотя, копечно, под защитой укреплений должен был уже во второй половине XVII в еще сильнее развернуться процесс ннодрешш здесь среди покоренных племен пришлого русского населения. Так же, как и на юге, по той и другой черте и в ближайших районах правительство сажало своих «воинских людей»: стрельцов и служилых казаков, которых вербовали из разных элементов или прямо переводили нз других городов, а в 1650-х гг. ииз «смоленских иноземцев». Впрочем, вдоль черты принудительно селили и русских крестьян и — в западной части—мордву, возлагая и на них несение караулов. Поселенцы военные и гражданские, но обычаю, получали земли и ставили на них довольно убогое трудовое сельское, тлавным образом зерновое, хозяйство. А под защитой черты севернее могли располагаться и те, для защиты кого строились эти укрепления. В отличие от юга здесь захватывались не пустующие степи. В лесах и по речкам здес“ь имели свои бортные ухожен, бобровые гопы, звероловные станы и рыбные ловы мокша и эрзя, мари (черемиса); чуваши давно уясе вели здесь ia росчистях и по открытым пространствам земледельческое хозяйство, а в XVII в понемногу оседала на землю и мордва. А иотому задачи колонизационной политики здесь были сложнее, чем на юге. Нужно было по только охранять захваченное пространство от нападений извне, по надобно было обеспечить захватчика от возможностей сопроти-нлониясо стороны исконного населения внутри. Ряд кончившихся поражением восстаний в XVI и первых десятилетних XVII в привел туземное население к признанию превосходства сил Москвы. II теперь, по мере того как «царские мордовские и черемисские вотчины» попадали в руки духовных и светских владельцев, в связи с тем, как рядом с селениями или в тех же селениях старого населения появлялись дворы русских крестьян, а па ухожеях и гонах ставились крепости, возникали монастыри иди развертывались новые промышленные предприятия, наконец от тяготы ясака, усугубляемой поборами и насилиями местной администрации, старое население,затаив ненависть к «московским» порядкам и отношениям, бросало насиженные места и уходило — мордва главным об

Разом на юг, переваливая в поисках незанятых никем лесов даже за крепостную черту, а черемиса (мари)— на восток. Но уходили, конечно, не все. Упрочить господство над остающимися и удержать их от побегов московские власти спешили обрусением, лучшим средством к которому считалась христианизация. Казанский и рязанский архиереи выступали здесь главными руководителями дворянской по задачам «миссии», монастыри и отдельные ревнители являлись исполнителями, иногда впрочем «апостольской ревностью» заражались и сами владыки и в пылу страстного желания быстрейших и значительнейших успехов выступали при содействии администрации и военных отрядов. Действовали и посулом разных, главным образом иод,тных, льгот, раздачей дешевых наград и угрозами, а в случаях малейшего сопротивления и применением «огненного боя». При таких условиях мордва «крестилась», но иногда, утратив терпение, вооружалась луками и дубинами против таких «проповедников», и как раз в 1656 г. смертью от мордовской стрелы кончилась здесь ревностная миссия еп. рязанского Мисаила. От такой проповеди, в противоположность желаемым для Москвы результатам, также спасались бегством или, крестившись, продолжали в полной мере практиковать старую веру, прибавив к своим богам популярного Николу. И во всяком случае но отношению к мордве русификация удалась плохо: спецпа-лист-исследователь констатирует большую устойчивость мордовского лле-мепи в этих районах. По пределы промысловой деятельности старого населения сильно стеснялись новыми насельниками. Только сплошь лесное и болотистое Заволжье, в пределах бассейнов Керженца и Ветлуги, не видело еще постоянных поселков русских. В остальных местах то разреженно, то компактными группами стояли и множились села и деревни крестьян. Частью их прямо переводили сюда, частью они приходили вольными поселенцами, но скоро, за раздачей в поместья и вотчины, оказывались дворянскими,монастырскими или попадали в дворцовое ведомство. Раньше в этом крае почти исключительно знаем мелкое поместное землевладение местного дворянства, в котором заметные группы составляли быстро русевшио «литва и немцы» (из пленных в период войн Грозного) и медленнее расстававшиеся с своими языком и верой «татарские князи и мурзы», и вотчипы новопоставленных здесь с определенными целями немногочисленных монастырей. А в середине XVII в у лее и сюда протянули цепкие руки близкие к властибояре и столичное дворянство. Кроме рыбных ловов, которые организовывались преимущественно дворцом и монастырями, светскими землевладельцами налаживалось здесь сельское хозяйство с большой ролью бортничества, а более богашми к середине века развертывалось еще приготовление поташа. Дело в том, что зола лиственных пород, особенно вяза, ольхи, дуба, наиболее выгодна для извлечения поташа; вот почему это повое производство ставилось в полосе чернолесья. Район бывшего Казанского царства был тогда достаточно богат ли твенными лесами; отсюда удобнее и дешевле было доставлять продукцию к Архангельску. Потому здесь, в районе мордовских поселений, и ставились крупные «судные майданы» царя, боярина Б. И. Морозова, кн. Я. К. Черкасского, окольничего В. II. Стрешнева и других более мелких, обладавших меньшими капиталами предпринимателей из дворян. Рубка леса и дров, жженье золы и самое изготовление поташа, заготовка кленки и сбор бочек —тары для поташа, доставка дров к майданам и отправка готового продукта ложились добавочной к обычным и большойтяжестью на плечи подневольного крестьянства. Не даром крестьяне морозовских вотчин «гораздо ужах-нулися» с введением поташного производства в его вотчинах и собирались «розно брести», так как «майданное дело стало делать (им) не в силу». Для мордвы, на территории которой решили и жгли леса на поташ, эти «гари» вели еще к распугивают зверя и уменьшению роев дикой пчелы. А трудность заниматься обычными промыслами па насиженных местах заставляла искать новых, нетронутых районов. Таким образом, поташному промыслу в этом крае принадлежало видное место в подготовке или обострении недовольства трудовой массы социальными отношениями тогдашней Руси. Естественно и другое: испытывая одинаково, хотя и в разных направлениях, гнет господствующего класса, русские крестьяне и туземное население, особенно мордва и черемиса, плечо о илечо выступали в прошлом против верхов в годы Болотникова и Тушина и выступят в будущем в бурные разинские годы.

Дальше к Уралу, за пределами Казанского царства шли районы еще большего преобладания исконного разноплеменного населения. На юговосток Башкирия, хотя верхушка ее уже давно формально признала московскую власть, жила довольно изолированно от Московского государства. Обязанное платежом не очень обременительного в ту пору ясака, кроме владельческих фамилий, пользовавшихся «тарханом» (освобождением от налога) и отбывавших Москве ратную службу, башкирское население жило по-старому в условиях натурального (кочового скотоводческого прежде всего) хозяйства и родового быта. Сюда, в далекий от центра государства край, можно сказать, еще не ступала йога русского переселенца; не дотянулось сюда и обеспеченное землей ближе дворянство. Уложенье,

очевидно из опасения вызвать тяжелое осложнение па восточной границе и создать необеспеченность для колонистов в углу к югу от Камы и востоку от Волги, даже прямо запрещало раздачу земли в поместья в-Башкирии. Не добрались к башкирам и монастыри с своими «заботами» о спасении душ неверных и с своим раденьем о собственном благополучии. II только русская администрация в Уфе обычной практикой насилий и хищений в самом невыгодном свете обрисовывала власть царя, которого там представляла, и тем сама готовила восстание башкир против Москвы, развернувшееся в 1662 г.

Па северо-восток шли сплошные-леса, занятые вотяками (уд-мурты), пермяками и частью вогулами. Это — главным образом звероловы и рыболовы. Плательщики ясака, они, в отличие от башкнр, имели дело пе только с местной администрацией. Через эти территории пролегали пути в Сибирь, но которым шли и военнослужилые люди, и торговцы, и промышленники, естественно не оставлявшие без внимания и этих приуральских районов., где можно было по дешевке купить ценные меха. Невидимому, более других объектом их эксплуатации были пермяки, жившие как раз-на путях торгового движения. Затем в этих районах двумя большими пятнами разместилось русское население. В бассейне среднего течения Вятки, между черемисами и вотяками, лежала старинная область русского населения — Вятская земля. В середине XVII в она находилась в стадии роста. В пяти городках ее и довольно многочисленных поселках (одних погостов около 40) можно насчитать около 13.000 крестьянских посадских (более 1.200) и церковных дворов. Из крестьянских дворов около 1.500 принадлежало местным монастырям и соборам и почти 10.000 были черносошными. Земледельческопромысловое хозяйство их но необходимости строилось лишь в меру местных потребностей, ибо вывоз отсюда большей части продуктов из-за дальности расстояния должен был лечь слишком тяжелым привеском на их дену. Оттого, вероятно, здесь к середине XVII в стало появляться «торговое» винокурение, использовавшее избытки хлеба. Пути в Сибирь, проходившие через Вятскую землю, способствовали сложению здесь капталов, находивших применение в той же сибирской и с ближайшими соседями торговле. В районе средней Камы находилось второе, позднее первого сложившееся, пятно русских поселений, также количественно возраставших и численно пополнявшихся в рассматриваемое время. Здесь в трех уездах — Кайгородском, Чердынском и Соликамском — было около 7.000 дворов крестьянских и около 700 посадских. В отличие от Вятки, Камский район имел более слабое монастырское землевладение(около 600 дворов), но зато здесь большие пространства были захвачены Строгановыми (ем.), па землях которых проживало в Соликамском у. свыше трети всех крестьян. II здесь в основном хозяйство строилось но типу районного, а не с расчетом на сбыт в пределах государства. Но один местный продукт — соль с варниц Соликамска— через Ннжиий-Повгород распределялся по обширной территории государства но Волге, Оке и их притокам. Этому способствовали дешевизна добычи соли в Покамьи и удобство доставки до самого камского устья вниз но течению. Хотя край этот прилегал к самому Уралу, разработка его рудых богатств, можно сказать, еще е начиналась: железное дело в Содииске обслуживало только соляные варницы, а опыт постановки «медного промыслу» с добычей руд севернее и южнее Соликамска и плавкой их у Иыскорского монастыря, начавшись в 1630-х годах, был в 1656 — 1657 гг.

ликвидирован, потому что «медные руды выпялись». Крупных торговых людей, кроме Строгановых, очевидно душивших своими громадными по тогдашним масштабам капиталами возможных конкурентов, Пермский край не имел. Таким образом, но своей социальной структуре Вятка и Пермь Великая были близки к Поморью, к которому и причислялись по тогдашнему «административному делению».

Дальше за Камень (Урал) шли неизмеримые пространства Сибири, которые уже более полувека проходили в ладьях но рекам и предприимчивые вольные промышленники, и торговцы в поисках наиболее ценной пушнины, «рыбьего зуба», слюды и др. товаров, и государевы служилые люди, быстро подчинявшие «огненным боем» разрозненные сибирские племена и облагавшие их ясаком, опять главным образом в виде «мягкой рухляди» (мехов), в пользу государевой казны. К середине XVII в были таким образом не только обой гены Обь и Иртыш, бассейн Енисея (кроме их верховий), но изведаны Лена с притоками, приполярные Таз, Яна, Индигирка; обошли уже и Байкал и в самой середине века подошли к Амуру, объехали по Анадырю и Ледовитому океану крайнюю северо-восточную конечность Азии (слг. XXXVIII, 460/61). Конечно, на большей части этой грандиозной территории власть московского царя была чисто номинальной. Сбор дани проводился только во время походов служилых людей. Также и «торговля» (в формах натурального обмена со всеми приемами «цивилизатора» в «диких» странах) совершалась спорадически в связи с приходами купцов. Более прочно была освоена только южная часть Западной Сибири, где по Оби, Иртышу, Томи и др. речкам, но особенно в ближайшей к Уралу полосе, стояла довольно многолюдные слободы, ведшие земледельческое хозяйство. Зернй, получали такое количество, что правительство прекратило дорого стоившую населению севера доставку хлеба для служилых людей Сибири из европейской части государства (смотрите XXXVII!, 469/70). Кроме земледелия, в Сибири широко ставилось рыболовство. Звероловство и оленеводство на севере, другие виды скотоводства на юге были главными занятиями туземного населения и давали продукты для вывоза из Сибири. Средоточием торговых операций местных и обмена Европы с Азией становилась в средине XVII в Ирбитская ярмарка (смотрите XXII, 121). На восточных еклонах Урала делались порвыо опыты овладения рудными богатствами: в 40 км от Ирбитской слободы с 1630-х гг. работал небольшой (вероятно, не доменный) железный завод, впрочем оборвавший производство в средине века. Заселялась и эксплоатировалась Сибирь главным образом вольными «сход-цамн», преимущественно нз Поморья. Сельское и промысловое хозяйство было преимущественно трудовым. Монастыри в первой половине XVII в не играли здесь заметной роли. Служилые верхи были здесь временным элементом и здесь не оседали. Служба в Сибири нередко бывала нолузама-скированиой, но все же временной ссылкой. II недолгие годы невольного пребывания на далекой окраине спешили использовать для личного обогащения. Если администрация Московского государства вообще славилась незаконными поборами и всякими прижимами в отношении населения, то в Сибири ничемне сдерживаемый произвол воевод и всяких мелких административных люден расцветал особенно пышным цветом. Редко когда удавалось населению, особенно незнакомым совсем с московскими порядками туземцам, добиться ревизии <>лн суда над власть имущими грабителями и насильниками, еще реже несли они заслуженную кару. II чащеместные люди срывали сердце в буйном «шуме» на воеводу, в непосредственной расправе с особенно крутыми притеснителями. Разные сибирские племена пробовали не раз отбиваться от действовавших именем государя или беззастенчиво обиравших и обижавших их на личный страх и риск утеснитедей. Но эго был «бунт» против власти предержащей, и жестокая расправа бы ала ответом па такие попытки.

2. Сделанный обзор показывает, что во всех районах сосредоточения главной массы населения основной, определяющей отраслью экономики в Московском государстве середины XVII ст. было сельское хозяйство и связанные с деревней промыслы. Н соответствии с этим и класс, владевший землей и распоряжавшийся крестьянским трудом, — дворянство,— был господствующим классом в государстве. II если иностранцам казалось, что в Московии все торгуют, что в XVII в «все постановления этой страны направлены на коммерцию и торги» (де-Родес), то такие впечатления получались именно у иноземцев, внимание которых было прежде всего направлено на торговлю и сферой наблюдений которых служили почти исключительно города и главным образом более крупные торговые города. А как только тот же иностранец, который увидел в торговле руководящий принцип всей политики страны, стал характеризовать русский вывоз в Европу, сейчас же выступила определяющая роль деревни: кожи, хлеб, сало, щетина и так далее— все это поставлялось на рынок деревней. Но, конечно, торговля и промышленность— сферы действия городского класса, посадских людей но тогдашней терминологии, буржуазии разных категорий с точки зрения современной,— торговля и промышленность в разных отношениях были естественным и необходимым дополнениемдворянского хозяйства. В преобладающей массе своей дворяне были мелкими и средними земле-идушевла-дельцами. Им было не под силу в своих ограниченных и в области средств и в отношении рабочих рук хозяйствах создать полные сачоудовлетворяю-щиеся единицы. И рынок помогал им обеспечить собственное потребление и добыть для того средства продажей излишков собственных продуктов, а еще больше — получением денежных оброков с крестьян, находящих через рынок сбыта продуктов и предложения своего труда деньги для выплаты господину. Взаимно дополняющие друг друга, эти массы—дворянство и буржуазия — имели общих, хотя и в особой сфере для каждого, врагов— господствующие силы поры расцвета феодализма, то есть боярство, уже ликвидированное как класс к XVII в., и (феодальную) церковь, различные привилегии которой как раз теперь сокращались. Хорошо распределялись между дворянством и буржуазией и функции эксплуатации русского крестьянства, низов посада и покоренных племен, — через «свободные» отношения вольного рынка для одних и путем принуждения хозяйственного “(своих крестьян в- сфере своего хозяйства) и административного (всего паселенил в сфере государственной организации, как таковой) — для других, и «посредством государственных налогов» и повинностей всего тяглого населения — для обоих классов. Но сталкивались они пока и в открытом бою между собою: буржуазия, даже высшая, имевшая право владеть населенными землями, иочти совсем не использовала этого права, явным образом предпочитая завязанню капиталов в земле более быстрое обращение их в области торговли; дворянство, кроме высших групп, по недостатку средств и но отсутствию времени не могло выступать активно в торговле,являясьна рынке только продавцом излишков изсвоего хозяйства и покупателем разных изделий и продуктов для собственного потребления. Этим и крепок был союз руководящих классов при гегемонии дворянства, хотя во второй половине века и начала намечаться в нем трещина. А потому, поскольку мероприятия но части развития торга и промысла не мешали дворянству в его основных хозяйственных устремлениях и даже помогали осуществлению его задач, постольку эти мероприятия и могли проводиться в жизнь.

Уложенье — кульминационный пункт совместно достигнутой победы—очень многое дало дворянству и посадским людям {смотрите выше и XLII, 280/83). Но для первого оно в сущности решило все основные проблемы и оставило «не исполненными» действительно только «ирнхотн», как правильно характеризовал положение один из дворянских же депутатов Земского собора, давшего страае Уложенье. Некоторые неясности и недоговоренности были неопасны. Па практике дворянство при благосклонном попустительстве власти (дворянской лее прежде всего) сумело поместья фактически обратить в вотчины в пределах еще XVII г.., а крепостных крестьян— в холопов, так как всего через какой-нибудь десяток-полтора лет после Уложенья уже продавало этих крестьян. Менее удовлетворенным должно было остаться посадское население, и потому естественно было после Уложенья больше внимания уделить «торговле», надо бы шире сказать — вообще нуждам буржуазии.

Несколько лет шел в осуществление постановлений Уложенья сыск и возврат бежавших с посадов и укрывшихся закладничесгвом от тягла посадских людей. Конечно, эта мера и ликвидация, но Уложеныо же, «белых слободок» очень оздоровляли и усиливали посад вообще. Большое значение для жизни торгово-промышленкого городского населения имела отмена откупов. Широко развернувшаяся, особенно с лет безденежья после «Смуты», откупная система оказалась нутами на повседневной самой обыч-пой промысловой и торговой деятельности посада, либо, когда тот или иной посад сам вносил откупные деньги. превращалась в дополнительный, но неопределенный по величине налог. Какие виды мелкого промысла и торга стали уделом применения откупной системы, молено видеть из перечня уничтожаемых в 1664 г. «богоненавистных откупов»: «ядомых харчей всяких и иных всяких мелких промыслов: квасу, сусла, масла копопля-ного и коровьего, ветчинного сала, солодоращення, овсяной трухи, хмелевой трухи, хлебного и соляного и воженного и бережного извозу, сенной трухи, щелку, пищей площадки (то есть нрава писания разных «явок» и прошений для других иа площади), на реках прорубного, золы всякой, мыльного резанья (очевидно для мелкой продажи), ворванья сала,свеч сильных, смолы брусковые нарезь, дегтю, уголья и рогожного товару, лаптей, шлей, хомутов на откуп но даватн, кроме воскобоя и ледяного и банных откупов». Действительно, это было «нечто неполезно, паче же грешно и миру досадительно», особенно посадским низам, жившим от грошевых прибытков с какого-нибудь приготовления сусла или продажи дегтю и подобных товаров. Для более мощных слоев посада, наоборот, откупа являлись однпм из средств дальнейшей наживы и закабаления беспомощных мелких промышленнпков и торговцев. Однако, хотя уставная грамота об отмене откупов требовала и от детей и от внуков даря Алексея «неприступно соблюдать» это установление, нарушение его началось вскоре. В годы войн за Балтийское море и Украину быстро обнаружилась пустота, и государевой казне. Остроумное]

изобретение чье-то выпустить вместо серебряных денег медные с той же нарицательной стоимостью (с 1656 г.) при излишних выпусках этого суррогата и злоупотреблениях лиц, стоявших близко к монетному двору, превращавших в доходную монету котлы, казаны и др. посуду, привели к быстрому падению стоимости новых денег (в 1660 г. уже за рубль серебра платили 3 р. медью, а в 1663 г. до 15 рублей), росту и резким колебаниям цен на рынке и в результате вызвали в июле 1662 г. в Москве «медный бунт» (смотрите 1Т, 206). Правительство жестоко расправилось с «ги-левщиками» (мятежниками) из мелких торговых и служилых людей: около

7.000 участников движения было казнено и около 15.000 сослано в Казань и дальние города юго-востока и Сибири. А через год медные деньги были отменены, и правительство вынуждено было признать казну банкротом: медные деньги было указано принимать в казну но восстановлении серебряного обращения с выплатой за рубль медью одной копейки серебром, то есть даже ниже рыночпой цены меди. И как в период действия медных денег на колебаниях цеп выигрывали крупные торговцы, так и по отмене их мелкие людишки, у которых оставалось на руках некоторое количество отмененных медяков, не могли найти им практического применении и с убытком меняли их на серебряную монету, а богачи переливали старую монету в изделия, стоившие вдвое против того, что давало правительство за монету. Вот это банкротство казны и привело к постепенному возрождению откупов, теперь — для ослабленных экспериментом с медной монетой мелких торговых людишек—еще более губительных, чем ранее. Наоборот, меры в отношении торгового оборота, интересные для более крупных юрговцев, имевших «отъезжие» в другие городапли далее с заморскими гостями торги, оказались более устойчивыми. Торговый устав 1654 г. отменял разнообразные и докучливые сборы с торгового оборота при передвижении товаров в стране — все эти проезжие, весчие, привальные ипр. — поставлял единую «рублевую пошлину» в размере 5“/0 с продажной цены товара (10 денег с ру бля), при этом торговец, сам купивший товар на рынке и вновь продававший его, оплачивал его только однажды, предъявляя в других случаях платежные выписи. Очень явственно проявилось в Торговом уставе покровительство русскому купечеству против иноземцев: последние были обложены во внутренней торговле 6%-м сбором с продажной цены да еще должны были при ввозе или вывозе платить 2% «отъявочных». Еще решительнее защищал русских купцов «от приезжих иноземцев во многих обидных торгах» Новоторговый устав 1G67 г., создание одного из крупнейших государственных деятелей эпохи, Алексея Ордыпа-Па-щокина (смотрите XXX, 641/42), провинциального дворянина по происхождению и определенного покровителя буржуазии в своей политике. Иноземцы при торговле в пограничных пунктах теперь обложены таким же сбором, как и русские, то есть платят 5°/0 с «весчих» товаров и 4°/0 с остальных, по, во-первых, со в его привозного товара, независимо от того, продадут ли они его весь или частью, а русские только с фактически проданного товара, а во-вторых, русские платят русской монетой, иноземцы лее обязательно иноземной золотой или доброкачественной серебряной монетой, принимаемой по принудительному курсу. Какая получалась от этого разница, можно видеть из того, что обычный тогда на русском рынке е Ьимок (иоахимсталер) принимался казной по весу за 40—42 кои., а на монетном дворе перечеканивался в

62 коп.; когда же для упрощения ефимки стали прямо выпускать в обращение с русским клеймом, цену их определили в 64 коп., потом даже в рубль. По эти условия имели силу только в пограничных городах. При проезде внутрь страны, который разрешался особыми жалованными грамотами, иностранные купцы должны были платить еще «проезжую» пошлину в размере 10% цены объявленных ими привезенных товаров; точно так же и при вывозе закупленных ими русских товаров. И это вдобавок к продажной 6% пошлине, сохраненной для иностранцев и Новоторговым уставом. Сами торговые связи иностранцев с русскими поставлены были в очень тесные рамки: свои товары иноземец может продавать только оптом и только купцам того города, где совершается сделка; также и закупать может он лишь у местных купцов, ездить по ярмаркам не имеет права. В пограничных пунктах, i де условия оборота для иноземцев легче, им противопоставлены зато одни лишь крупные русские купцы, могущие выжидать более выгодных цен; а мелкоте, которой приходится торопиться с продажей но ограниченности средств, Иовоторговый устав настоятельно рекомендует торговать «складом», связываться с «пожитками добрыми» мощных люден, торгующих но «высокой цене». При этих условиях господином па русском рынке должна была стать русская крупная буржуазия (с сохранением, однако, всех преимуществ приоритета продаж и покупок за казною, за «государем»— первым капиталистом страны).

Внимание к интересам торгового капитала сказалось и во внешней политике: в стремленья наладить непо-1 средствешшй обмене Персией, в новой попы псе пробиться к берегам Балтин-скоро моря (смотрите Алексей Михайлович, 11, 20У). И далее вмешательство в дела г Украины (смотрите II, 208/12) было ироднктовано не только расчетом дворянства попользоваться еще новой черноземной территорией, но и интересом купечества теснее связаться с более развитой тогда в промышленном отношении Украиной (из нее получались сукна, стекло и прочие). И если дворянству— но условиям объединения Украины с Московией, условиям, отражавшим интересы казачьей верхушки— пришлось свои аппетиты к земле по-задержать до времен Петра, то купечество российское сразу начало извлекать выводы от присоединения Украины, отнюдь не страдавшей избытком торгового капитала (смотрите Украина, XL11, 158).

# В результате процесс накопления капиталов шел во второй половине XVII в быстрее, чем раньше. И все заметнее становятся попытки капитала брать на себя и руководство производством. Если раньше мы видели уже некоторое количество мануфактур, то во второй половине века число их заметно возрастает, причем в создании их видную роль играет торговый капитал в лице русских торговых людей или иностранцев, давио обосновавшихся в Московии и здесь составивших свое состояние. Но, конечно, и другие экопомически-мошные силы принимали участие в этом строитель -тве нового типа промышленных предприятий. Значительно выросла группа металлургических заводов. Па юге появились: доменный завод на Веирзйке, притоке Оки между Тарусой и Алексином (1G63), железоделательный с 165G г., а с 1673 г. и доменный завод на У годке, притоке Протвы, Истинский железоделателыт. завод (на Истин, притоке Пары), принадлежавшие компании Марселиса и Акемы. В центре, вместо доставшегося в 1662 г. казне (за выморочностью) Павловского завода Морозова, в хозяйстве Тайною приказа пирослп в том нее районе Степановой, Сбушковский и Бородниковскийзаводы, с 1681 г. оказавшиеся в эксплоатащш круппого капиталиста того времени — Воронина. У Онежского озера в Толвуйской вол. гостем Сем. Гавриловым в конце 1660-х — нач. 1670-х гг. была налажена выплавка меди, продолженная затем на короткий срок Марселисом. Позлее, в конце 70-х годов на смену медному душеприказчик Марселиса Розенбуш фон Бутенант поставил три железных завода. В 1652—1665 гг. действовал медеплавильный завод где-то около Казани (вероятно, казенный), и с 1660-х гг. «выше Красного Поля над Нейвою-рекой», за Уралом, работал железный завод Дм. Тумашева. Знаем, кроме того, стеклянные заводы голландца Коэта и в царском хозяйстве Алексея Михайловича — все в ближайших окрестностях Москвы. Известны опыты постановки суконного производства (иноземца Сведена), сафьяна и кожи на восточный манер (в хозяйстве Тайного приказа), позднее—выработки бархата. Действовали старые и новые бумажные мельпицы, шире ставились типография, пушечный двор и его «зеленные мельницы», будные станы и так далее В этих новых производствах русские выступали учениками иностранцев, а потом и заместителями их. По совершался переход к более крупному производству с намечавшимся разделением труда и в таких отраслях, которые в формах ремесла или производства для себя существовали и ранее. Во второй половине XVII в констатированы в разных местах кожевенные заводы <в руках купцов) с сторонней рабочей силой, канатные заводы, «торговые» винокурни и кое-где более крупные, чем обычно, мельницы с наемным (иди иногда холопским) трудом. Здесь уже явно, особенно в кожевнях и на «прядильных дворах», работали в качестве наемников свободные и самостоятельные ранее мелкие производители, разоряемые и закабаляемые крупным капиталом. Отдельные отрывочные указания говорят и о развивающейся роли скупщика, впрочем больше, кажется, в области количественной: раздатчиком оп еще, невидимому, не выступает.

Так рядом с дворянством вырастает значение представителей торгового капитала. II по мере того как он внедряется в деревню и начинает эксплоатировать и помещичьих кре- стьяп, и в связи с тем, что в сфере производства оп выступит копкурен-том сложного хозяйства крупной вот- чипы и заявит требования на вольный труд, в зависимости от этого будут зарождаться семена враждебных столкновений господствующих в государстве сил. Впрочем, открытый их конфликт разыграется позже. Вторая } половина XVII века знала только I распад их очень длительною политического союза. Отражением этого служат судьбы земских соборов.

Земские соборы (сл<. XXI, 211/21) и нм подобные собрания «чипов» Московского государства появились в практике его именно тогда, когда организовавшееся дворянство и верхушка посадских людей осознали -свои силы и заявили права на прямое участие в решении важнейших вопросов в жизни страпы. Эпоха крестьянской революции и первых десятилетий после нее была временем расцвета земских соборов, на которых главенствующие сплы—дворяне и посадские люди — обычно выступ ли или с согласующимися заявлениями, или с прямой взаимной поддержкой требований друг друга. Но после Уложенья дворянство, в основном удовлетворенное им и имевшее в виде неоформленной, но крепкой общеуездной организации сильное средство давления на правительство {в форме челобитий) прямо в духе чисто дворянских нужд, — не считало нужным поддерживать такую форму представительства, где оно должнобыло действовать не одно, а вынуждено было считаться в той или иной форме с чужими требованиями. Точно так же и сравнительно немногочисленные и связанные своими финансовыми службами с правительством верхи посада — гости, гостиная и суконная сотни, — получавшие господство на русском рынке, не чувствовали необходимости поддерживать старую форму выявления общественного мнения. Еще мепее были заинтересованы в охране прав земских соборов «кпязья церкви», прямо озлобленные на плод собора 1048—49 гг., «проклятую кпигу»—Уложенье. А административным верхам, часто выслушивавшим на соборах жестокую кри» тику своих действий, представительные собрания и вовсе были ни к чему. II после собрапия по поводу вопроса об Украине в 1053 г. земские соборы более пе собираются. II нужных случаях правительство ищет совета и опоры в комиссиях специалистов: по военным и земельным делам—из дворянства, по финансовым и торговым делам — из гостей и др. тяглых людей.

С прекращением созывов земских соборов бюрократический порядок управления стал единственной формой государственной жизни. Приказы (смотрите) в центре, воеводы с приказными избами, подчинившие себе выборных губных старост, земских старост и прочие, на местах — были органами этой бюрократии. По она была плоть от плоти главенствовавших и на земских соборах классов. Не только судьи в приказах и воеводы по городам были сплошь нз дворян, но и в составе дьяков (с.ч.) — руководителей технического аппарата—мы все больше и больше встречаем дворян, столетне назад с пренебрежением относившихся к приказной службе, и знаем ряд выходцев из купцов (Символов, Паз. Чистой, К. Борин и др-)-С другой стороны, и пробивавшиесядо дьячества представители иных общественных групп, получая поместья, роднились с дворянством, а детей своих очень часто проводили уже прямо в столичные чины. Поэтому и понято, что московская бюрократия, даже и но личному составу тесно связанная с дворянством и буржуазией, была верной слугой этих классов и прежде всего первого. II вот здесь, особенио в действиях воевод, мощная верхушка ио-садч получала поводы для недовольства своим бывшим союзником.

Сам по себе приказный аппарат, слагавшийся постепенно по мере роста государственных потребностей, стал во второй половине XVII в очень громоздкой и плохо слаженной внутри машиной. Большая численность, разные принципы строения, параллелизм ведомственностей, причудливое распределение территории—все создавало неудобства этой системы центральных органов (смотрите XXXIII, 456/62). Уже чувствовалась необходимость ее радикальной перестройки. Но деятели времен царя Алексея ограничивались робкими поправками. Были проведены опыты объединения однородных или близких по задачам приказов под руководством одного лица, выраставшего вместе с тем в фигуру министра. Так еще при Алексее намечалась задача, которую будет решать Петр. Это — с одной стороны. С другой, сам царь Алексей, «избранный», хотя и без ограничительной «записи», мечтал о самодержав-стве типа Грозного и стремился найти выход для личного режима нз рутины приказного аппарата, сковывавшей проявление власти традиционными формами медленного производства, но нашел его также в старых формах своеобразной «опричнины», оформленной в виде пового приказа Тайных дел. Составив его только из Дьяков и подьячих (без боярских су-Дой) и сам непосредственно руководяим, царь старался создать более быстро действующий орган контроля над всем тем в жизни государства, что его специально интересовало; по тому же принципу личной заинтересованности отбирал в ведение нового органа самые разнообразные (отнюдь не узко «политического» характера) дела; ему же поручил руководство громадным, созданным по его вкусу и планам хозяйством, одной из задач которого было лучше обеспечить снабжение по крайней мере московских стрелецких полков и выборных солдат, долженствовавших быть главной опорой власти и порядка в мятежные годы, но, наоборот, проявлявших «шатость», а то и прямую «измену» царю в самые опасные моменты именно в силу плохого устройства материальной стороны. И здесь, таким образом, проявилось предвосхищение и личного режима Петра и некоторых его учреждений, призванных действовать в отрыве от обычного трафаг рета но личным заданиям государя.

Ощущение необходимости перехода на новые рельсы чувствовалось не только в области управления. Сильнее всего это проявлялось в области военной. Дворянское государство оказалось не в силах ни вести активную внешнюю политику, ни справляться с внутренними движениями при помощи старой дворянской армии, необученной, плохо и разнохарактерно вооруженной, самоснабжающейся и потому больше думающей о пополнении запасов, чем о ратных подвигах, тем паче, что сами дворяне, все больше уходя в хозяйство, особенно «рады были государю служить, а сабли нз ножен не вынимать». II вот еще в первые десятилетия XVII в начато было формирование солдатских, рейтарских и драгунских, полков, проходивших настоящую военную выучку под руководством иностранных специалистов. При Алексее рост этих новых войск идет более быстрыми

17 36-Ш

темпами, чем общий рост московской армии. Но «смете военных сил» 1632 г. «иноземные» формирования при стотысячной (в круглых цифрах) армии составляли около 6%, через 30 лет —уже более четверги, а к 1680-м годам свыше половины численности всех войск, общее же количество бойцов определялось тогда примерно в 250 тыс. человек. Если в начале в эти полки привлекали людей «по прибору» (добровольцев), то уже в середине века стали прямо верстать в солдаты, или рейтары целые села. Инструкторским и командным составом в новых частях и к концу царствования Алексея преимущественно были иноземцы, но все чаще и чаще в числе прапорщиков, «маэоров» и полковников мелькают и русские фамилии. Помимо иноземцев-командиров московские армейцы постоянно сталкивались с «немцами дохтурамп» и аптекарями. Дело в том, что в тогдашних условиях живая сила армий больше гибла от эпидемий во время войн и выбывала от ранений, которые плохо и несвоевременно лечились, чем выбивалась на смерть неприятельскими ядрами и пулями. И в заботах о поддержании здоровья и сил войска правительство царя Алексея начало придавать к более или менее крупным военным формированиям обязательные кадры лекарей, операторов и аптечных работников. Характерно для данного времени, что и ь этом, казалось бы, спецпфшчески ннозем-ческом соста с появляются русские люди: в Москве вокруг крупных специалистов врачебного и аптекарского дела слагались практические школы, для которых учеников поставляла разночинная среда подьячих.

Армия была одною сферою, где широкие массы приходили в соприкосновение с иноземцами. Новые ману<фактуры с млстерами-«немцами» и учениками из русских были второю. Далее, во всех крупных торговыхгородах обычной фигурой был заморский купец, во многих были небольшие колонии постоянно живущих иноземцев, торговцев и ремесленников и даже духовенства. Наконец, русские, попадавшие в плен, из которого возвращались в отечество после более или менее продолжительного пребывания на чужбине, и взятые в плен иноземцы—при царе Алексее ливонцы, поляки, литовцы — превращавшиеся часто в служилых людей Московского государства, становившиеся помещиками и вливавшиеся в ряды русского дворянства или с самого начала попадавшие в холопство и обслуживавшие в составе дворни русских бояр и простых служилых людей,—являлись распространителями знакомства Руси с Европой, не говоря уже о менее доступных участиях в посольствах к европейским дворам. Таким образом, когда заходит речь об европеизации в Московском государстве, неправильно сосредоточивать внимание прежде всего или почти исключительно на Москве. Правда, в столице было больше всего иноземцев из разных стран. В рвении об охране «православных людей» от «осквернения» через общение с иноверцами и усвоение от них «портов» и прочие, в самой середине XV“! I в создали для иностранцев особую Немецкую слободу, которая, вопреки намерениям националистов, стала специальным пунктом для знакомства с жизнью европейцев и соблазпа их лучшей обстановкой, так как слобода была сколком, хотя и плохим, с городков разных европейских наций. Неверно будет, если в оценке европейских воздействий останемся в пределах дворца и боярских палат, где мебель и утварь, роспись стен и потолков и платье говорили об увлекающей моде на все «немецкое», где новые книги в оригиналах и переводах и придворные спектакли, доступные только высшему кругу, где школа для царевичей иод руководством Симеона Полоцкого (у него училась и Софья Алексеевна) свидетельствуют и о более серьезном и глубоком воздействии Европы. Но здесь мы имеем дело с очень узким кругом подвергающихся ее влиянию людей. Интереснее в этом смысле свидетельство о широком увлеченья европейской внешностью в среде столичного дворянства. Сам много сделавший в области европеизации Р., царь Алексей, как бы напуганный размерами новшеств, под коиец своей жизни разразился указом (6 авг. 1675 г.), чтобы стольники, стряпчие, дворяне московские и жильцы «иноземских немецких и иных извычаев пе перенимали, волос у себя на голове не подстригали, також и платья, кафтанов и шапок с иноземских образцов не носили и людей своим потому ж носить не велели», с угрозой для тех, на ком впредь что-либо запретное окажется, государевой опалы и написания в нижние чины. Важнее отметить, что европейская обстановка становится нередким явлением и в купеческих домах, при том не одиой столицы, но и провинциальных, по крайней мере более богатых городов. Ещо значительнее, что новые мысли светского характера, новые реальные знания и новые идеи общего порядка становились доступными всем читателям через книги занимательного чтения, в роде «Римских деяний», «Вовы», «франциля-Венециана» и тому подобное., и через серьезные переводы «Бес-тиариев», «Космографий», «Азбуковников» (тогдашних энциклопедий), разных исторических и специальных трудов. Показательно и более широкое, чем раньше, знакомство с литературным тогда латинским языком, и даже наличие в Москве «школьной науки мастера-иноземца», обучающего этому языку. Не менее существенно указать, что все шире распространялись новые технические приемы, новые ремесла: пилка леса на доски (при старомспособе раскола топором и вытески— «тес»), столярное дело, «немецкая» мельница с наливным колесом, успешно конкурировавшая со старой мутовкой, и так далее Вравда, в массы проникают больше именно эти навыки в производстве, не влекущие пока за собой измены старому обличью, прадедовскому строю мыслей и лишь терминологией своей наиоминающие иноземное происхождение. В верхах же, понимаемых шире, чем дворцовые и придворные сферы, наблюдаем уже и смену внешности, и усвоение новых мыслей. Так классовые противоречия находили выражение и в розни культурно-бытовой. Боярин (в бытовом смысле — барин) и гость-купец, разрушающие старые социальные устои, заменяющие крепостной неволей и долговой кабалой старую «вольность» низов, начинали отличаться от последних и нерусским обличием, и новым складом жизни, и запретным еще не так давно строем мыслей (шш хотя бы зародышами опасных настроений). Так легко и соблазнительно было прибавить ко всему этому и измену вере отцов. Это было сделано тогда же, при Алексее Михайловиче.

На фоне возросшей после «Смуты» религиозной ревности и обостренного чувства национального самолюбия реформа Пиконом церковных обрядов и исправление богослужебных книг привели к расколу в русской церкви. И масса, пошедшая за страстными проповедниками святости «древлего православия» и обличителями еретических отступлений никонианства, скоро внесла социальное содержание в споры на церковно-религиозные темы (смотрите раскол, XXXV 635 38, 640 42, 643; старообрлдчесшо, XLI, ч. 4, 848/55). Старообрядчество о взором, обращенным к «святой» стародавней Руси, с желанием удержать переданное отцами церковное учение и всю исчезающую под папором новых условий старину, становилось симво-

17 38—111

лом веры угнетаемых и закабаляемых в новой обстановке социальных низов. «Никонианство», о (шциальная церковность, принималось господами положения в новой обстановке. Еще резче отрицательное отнош нив к господствующей церкви —поддержке командующих классов — и заодно и к неудовлетворяющей обрядности вообще — подчеркнуто в тогда же родившейся в недрах крестьянства усилиями «неуков-мужиков» секте «людей божиих» (смотрите раскол. XXXV, 639, 642/44; хлысты, XLV, ч. 2, 609/10). Выдвигание значения «боговдохновенной» личности, независимо от ее социальной значимости, пренебрежение государством, как и церковью, при моралистической почти исключительно проповеди основоположников, отражали своебразно и их протест против безотрадного положения низов, искавших утешения от всех бед и несчастий в состояниях экстаза, в видениях «горнего света», в общении с живым «Спасителем».

Но не всех и не во всем удовлетворяли формы религиозного или морального протеста против растущих закабаленья и эксплуатации. Неоднократно и в разных местах прорывавшиеся бури народного гнева, в которых объединялись или порознь выступали разные угнетенные группы, были предвестиями более крупного и более сплоченного выступления в восстании под руководством Степана Разина (смотрите Разин и разиновщина, XXXV, 486/508). Социально-экономический обзор районов Московского государства показал нам степень подготовленности к такому движению в разных местах и в разных группах населения. И начавшееся на Дону среди голытьбы восстание охватило социальным пожаром громадный, ближайший к Дону район с сильным нажимом барщины на крепостных крестьян, с вытеснением с родных мест исконпого населения, с тяжелым положением низовслужилого люда. Содействие Разину и месть угнетателям развернулись в районе более широком, чем тот, где действовал сам Разин и подчиненные ему атаманы. Сочувствие ему было приготовлено и в еще более широких территориальных пределах, где беднота только ждала приближения его отрядов, чтобы вступить в бой. Не случайно лее, конечно, «прелестные листы» донского атамана находились и в Москве; не просто спасаясь от преследования, скрылись в далекий В. Устюг атаман Миронко Мумирин с есаулом Федькой Дураком. Дворянскому государству пришлось напрячь все силы, чтобы удержать свое господство. Пи одна мобилизация для внешних войн, для охраны граииц не вызывала такого живого и действенного отклика со стороны дворянства, как теперь для борьбы с Разиным за свою власть, за свои поместья. Дворянство победило, впрочем, и тут главным образом благодаря лучше подготовленным к военным действиям полкам иноземного строя. II потоками крови, бесконечными виселицами расплатились восставшие за попытку добиться свободы. И еще крепче после этой победы дворянство и буржуазия принялись за свое дело эксплуатации покоренных. Но t азинеше восстание, его временные успехи, его длительность выявили слабые стороны в организации Московского государства, с одной стороны, нанесли тяжелые раны народному хозяйству, с дру- гой. И необходимость перестройки государства должна была осознаваться руководителями господствующих классов острее и яснее.

Что и как предприняли они в этом направлениие

3. Правительство царя Алоксея, после большой законодательной работы 1648—1667 гг., после напрнженно8 борьбы с народными выступлениями 1648,1662 (восстание башкир и «медный бунт») и 1670 — 1672 гг., послеэнергичной внешней политики того же периода, как Гы почило на лаврах, занятое повседневной административной работой, борьбой с мятежным Соловецким монастырем (1668— 1676; см. XL, 77), а сам царь отдавался семейным утехам с молодой царицей (в 1671 г. он женился на Наталии Кирилловне Нарышкиной) и увлеченьям в хозяйстве Тайного приказа. Потому долгое время заняться нужными радикальными реформами было некому или некогда.

Сейчас же после смерти царя Алексея (1676) вспыхнула борьба между двумя группами его свойственников, представлявших собою и два направления, если не политических, то культурных. Милославские характеризовались больше национально-охрагнительными тенденциями; впрочем, занявшая скоро место их главы царевна Софья Алексеевна (смотрите XL, 266/75) определенно тяготела к Западу. Их противники — Нарышкины (смотрите), руководимые видным западником и «министром иностранных дел» в последние годы правления царя Алексея, Матвеевым (смотрите XXVIII, 314/15), более склонны были к политике усвоения новшеств из Европы, проводимой и при Алексее, особенно в последние годы. С вступлением на престол молодого (14 лет) Федора Алексеевича (смотрите XLIII, 195/96), сына царицы Марьи (Милославской), вначале власть оказалась в руках Милославских. Матвеев подвергся оиале, потом, обвиненный в «чернокнижничестве» и в посягательствах на здоровье царя, сослан в далекий Пустозерск с конфискацией всего имущества. Один из Нарышкиных, женатый на обрусевшей англичанке — Гамильтон (характерная для Нарышкиных черточка), был бит кнутом и тоже попал в опалу. Сама царица Наталья Кирилловна вынуждена была с детьми удалиться из Москвы в с. Преображенское. Однако, Федор постепенно высвобождался изпод ферулы родни; близкими к нему и влиятельными людьми становятся нпвые персонажи в правящем верху— И. Языков, А. Лихачев; государева милость, свидетельствующая о радикальной смене настроений, доходит до Матвеева, которого переводят из Пустозерска в Лух и объявляют (1681) невиновным в возведенных на него деяниях. Болезненность царя Федора и отсутствие у него сына держали оттесненные на время от власти группировки в нервном ожидапии неминуемой схватки. И она в кровавых формах разыгралась в мае 1682 г. 27 апреля умер царь Федор. Собрание «чинов» (некоторая пародия земского собора), обойдя слабоумного и больного старшего брата Ивана, вручило престол 10-летнему Петру. Нарышкины спешно укрепляли позиции, вызвали в Москву Матвеева. Но и Милославские торопились. Ив. Мих. Милославский и стоявшая за кулисами Софья выдвинули па сцену стрельцов (с.ч. XLI, ч. 5, 16/19). Эта старая военная сила в годы, когда полки «иноземного строя» составляли более половины всей армии, должна была чувствовать, что дни ее сочтены, что слава ее была в прошлом. В настроениях стрелецкая масса была близка к старообрядцам или даже втайне придерживалась старой, гонимой тогда веры. С другой стороны, в рядах стрельцов были лица, действовавшие 20 лет назад под знаменем Разина или ему сочувствовавшие и не забывшие теперь старых лозунгов; ходили в стрелецкой среде и идеи о выборе царя «всем народом». В эту пору недовольство среди Стрельцов сильно подогревалось злоупотреблениями полковников, долгой невыплатой жалованья. Плохо обученная и еще хуже дисциплинированная масса 20 стрелецких полков в столице составляла грозную силу в случае единодушия и хорошо сознавала эту силу; помнила и ухаживанья за собой со сто-

Ротш даря Алексея. Уже в день смерти Федора один полк отказывался целовать крест новому государю. На третий день толаа стрельцов явилась ко дворцу с требованием расправы с их притеснителямн-пол-ковникамн и с угрозами вообще всем «изменникам», обманывающим царя. И правительство заставило полковников выплатить стрельцам требуемые ими деньги, особенпо ненавистных стрельцам приказало бить батогами. Вот в эту мятущуюся и раздраженную, сознавав пую свою силу массу и бросила залетающие призывы агенты Милославских. Стрельцы решили стать «за правду». Только что пришедшие к власти Нарышкины не успели или не сумели принять своих мер. И в результате кровавой расправы стрельцов с их ненавистными начальниками и уже заодно —по списку — с противниками Милославских — Арт. Матвеевым,братом царицы Ии. Кир. Нары пкиным и др. (15—17 мая 16S2 г.), вну I енные Софьей и предъявленные стрельцами требования о признании царем Ивана рядом с Петром, о передаче правления временно, по молодости государей, Софье бита удовлетворены почти но существовавшим правительством. Ограждая себя, стрельцы добились почетного названия их «надворной пехотой» (лейб-гвардией) и постановки столба с «ис-писанпем» всех иодвигоч их «за великих государей, за мирное порабощение (то есть 31 порабощение всего мира) и неистовство» к государям со стороны побитых «злодеев» (смотрите XL, 26S/70). Западница Софья, пришедшая к власти через использование консервативней силы, чувствовала себя игрушкой в руках этой силы. А волна захлестывала дальше. Уже в мае в стрелецких полках слышались разговоры об «изыскании старой веры». Горячие речи ревнителей доппкопова благочестия волновали стрелецкие сердца. И под новым напором правительство шло на прения о вере старообрядческих «старцев» с патриархом и «властьми» (5 июля). Слышались требования прямой отмены никоновых «новин» и венчанья государей по старому обряду. Унизительными просьбами перед стрелецкими выборными и щедрым угощеньем вином всех стрельцов Софье удалось купить решенье мятежного войска, что ему «до старой веры дела нет», и благодаря этому казнить одного руководителя старообрядческой агитации и сослать других (смотрите XL, 270/72). По стрельцы продолжали оставаться опасными. Шумной толпой явились они 12 июля с требованием выдачи им всех бояр, так как-де они собираются извести стрельцов. Поставленный в «мятежные» дни главой Стрелецкого приказа, любимый «батя» стрельцов кн. Ив. Хованский (см), видимо, чувствовал себя на положении диктатора, и к Софье доносились слухи об его властных замыслах. Надобно было поэтому прибрать к рукам и стрельцов. Софья с двором выех-ла из Москвы в «поход», в Троице-Сергиев монастырь, спешно стянула дворянское ополченье и тогда «вершила» дело об «измене» Хованских и поставила на колени стрельцов, заставив их признать мятежом майское выступленье. Новый глава стрелецкого приказа, Ф. Шакловитый (смотрите), решительно отклонял новые требования стрельцов, наказаниями поддерживал дисциплину. Началось бегство из полков стрельцов, сеявших в разных местах недовольство властью. Так Софья оттолкнула в оппозицию использованную для достижения власти консервативную силу. В отношении старообрядчества меры правительства были еще решительнее. Жестокие «статии» 1685 г. грозили наказаниями не только держателям старой веры, но и укрывателям их. Ликвидация вооруженной силой старообрядческого городка на р. Медведице привела к бегству наиболее решительных держателей старой веры за пределы государства, на Терек; под влиянием преследований вообще уходили ревнители за польский рубеж, укрывались в дебрях Керженских, в далеких «пустынях» 11ри-онежья. И еще решительнее и громче звучала проповедь о воцарении в Московском государстве «антихриста» духовного (беспоповцы) или личного (петовцы), и чаще пылали «гари» самосожигателей.

Но отбрасывая консервативные силы, где лее искала опоры Софья и ее «голант», фактический соправитель, яркий западник кн. В. В. Голицын (смотрите XV, 320/22)е С дворянством, с номошью которого были побеждены стрельцы и которому в связи с этим были даны разные милости, контакт налаживался плохо. Даже в силу некоторых мер и проектов правительства (о которых ниже) наметился конфликт. Столичное дворянство прямо решалось на демонстрации своего недовольства, не являясь на парадные приемы и шествия (например, в конце 1685 г.). Определенно можно видеть только благоволение власти к верхушке буржуазии, внимание к родовитой аристократии, общие заботы о «правосудии» и ир., покровительство ученым украинцам и использование их литературных дарований для оправдания роли Софьи в майских событиях 1682 г. и восхваления ее мероприятий (ср. XLII, 223) и, пакопец, «ласкательство» к чужеземцам, вплоть до сердечного приема посольства иезуитов и приглашения в Р. гугенотов (в нач. 1689 г.). Но склонность власти к украинцам и иностранцам вызывала определенное недовольство в национально-русских кругах, в частности в высшем духовенстве. Оно, в лице патриарха Иоакима (смотрите XXII, 634), приписывало неудачи крымских походов (смотрите XXXVI, ч. 4, войны Р.) большой рели в армии иноземцев-

«еретиков». Оно же денежной поддержкой опальной царицы Натальи Кирилловны (тот же патриарх, ростовский митрополит, Троице-Сергиев монастырь) демонстрировало склонность своих симпатий именно в сторону царя Петра. Таким образом социальная база правительства Софьи была неустойчива, враждебные настроепия пр )тив него широко распространены. В самой Москве в великий пост 1687 г. из-за Казанской иконы было вынуто «письмо» с «многими непристойными словами» по адресу Софьи и с призывом «побить бояр многих, к которым она милостива». Так приходилось опасаться неожиданных выступлений, что в Кремле у царских теремов усиливала караул. II неудивительно, что Софья рано искала какого-то примирения с Нарышкиными. Их сторонник, если не один пз вождей, дядька царя Петра кн. Бор. Ал. Голицын (с.и. XV, 319/20), еще 30 ноября 1683 г. был приглашен в состав правительства и, поставленный во главе Казанского дворца, получил в управление громадную территорию бывш. Казанского царства и Нижнего Поволжья. В нач. 1685 г. двое Нарышкиных были пожалованы землями. Но примиренье, видимо, не состоялось. II параллельно с этим Софья старается закрепить и свое положенье. Новый формуляр боярских приговоров, с упоминанием после ца-рейсакохержцев «сестры пх, благоверной царевны Софьп Алексеевны», редко попользуется в первое время и почти исключительно в случаях пожалований и льгот разным людям и целым группам, тогда как требования и наказания устанавливаются от имени только парей. Точно так же и в обращенных уже к админ г страниц на местах и населению указах и грамотах, в которых Софья начинает фигурировать позднее, имя ее первойх-чально связано главным образом с милостями, а прещениц ц угрозы оставлены на ответственность братьев-царей. Войдя постепенно в документы, Софья с конца 1685 г. решается присвоить себе титло самодержицы, поставив себя рядом с братьями, и тем, очевидно, заявляет притязания на постоянное, а не временное («до возраста») соправительство с ними. Понятно поэтому, что по мере того как подрастал Петр и Бор. Голицын стал приучать его к делам, водя по приказам, о чем Софья получала сейчас же обстоятельные донесения, и в связи с тем, что в Преображенском начиналось формирование «потешных» полков, настроение Софьи становилось особенно нервным. Она задумывала организацию собственного венчания на царство, но этот вызов можно было бросить, лишь имея за собой силу, а стрельцы, на которых больше всего оглядывались, оказались теперь, по разведываниям Шак-ловитого, очень сдержанными. Столкновение на крестном ходе 8 толя 1689 г., в котором внешне победа осталась за Софьей, и потом отказ Петра принять пожалованных Софьей воевод неудачного второго Крымского похода были уже открытой войной. И когда Софья сама попыталась обратиться к стрельцам за поддержкой, а Петр в панике по известии об этом бежал за крепкие стены Троицы-Сер-гия, столкновение разыгралось и скоро кончилось поражением Софьи (1689; см. XL, 274/75). Но и с устрапеньем ее долго нет прочной власти. Об Иване никто не думал, и незаметной почти прошла его смерть (в 1696 г.). Царь Петр (смотрите XXXII, 115/22 сл.) не радеет о государственных делах, занят потехами воинскими, приобретающими все более серьезный характер, строением «новоманерных» судов и плаваньем на них и, особенно по смерти матери (1694), разгулом с русскими и иноземными собутыльниками. Между правящими лицами: «вечно налитым вином» кн. Б. Голицыным, отодвинувшим его на второй план царским дядей Львом Кир. Нарышкиным, занятым больше всего личным обогащением за счет казны, и одним из видных работников, Тих. Стрешневым, — не было единодушия. Первое время, видимо, сильное влияние оказывал на ход дел патриарх Иоаким (смотрите XXII, 634). Ему припе-сен был в жертву проповедник «хлебопоклонной ереси» и вместе хвалитель Софьи Сильвестр Медведев (сд<. XXXVIII, 576/77); по его, очевидно, настояниям изгнали из Москвы «пезо-витов», казнили «еретпвов»-мистпков Кв. Кульмана и его последователя в Москве Нордермана; все иноземцы отданы под особый надзор обруселого голландца, начальника почты А. Виниуса, которому велено следить за перепиской с Европой. При царе, будущем «преобразователе», крепла национально-консервативная реакция. В делах был полный застой. Именно к этим годам с наибольшей справедливостью надо отнести слова кн. Якова Долгорукова (смотрите), что после царя Алексея «неразумные люди все его начинапия расстроили», и надобно признать это не только в отношении «дела военного», о котором говорил Долгоруков, айв отношении всех государственных дел вообще. Между тем, потребность реформ становилась совершенно настоятельной.

Как в восстании под знаменем Разина в 70-х годах, так и теперь в бегстве крестьян из многих уездов Поморья и с Вятки, в мятеже стрельцов, в проповеди и движении старообрядцев сказывалось недовольство всех социальных низов, крепостных и «вольных», городских и сельских. Майские события 1682 г. в столице встречены были созвучием в стране. Через год правительство вынуждено было констатировать, что «в городах тамошние жители и прохожие люди про мимошедшее смутное время говорят похвальные и иные многие непристойные слова на смуту и страхо-ванье и на соблазн людей», но, конечно, ничего не делало для улучшения положения волновавшихся низов, грозило им розыском и смертной казнью, старалось обещаньем «милостивого жалованья» поддержать «раденье» служилых людей. Правда, «страхованье» кое-где давало свои плоды, и эксилоататоры сами снижали свои требования, но это ничем не закреплялось, не могло быть гарантировано на будущее. С другой стороны, «милостивое жалованье» дворянам постепенно слабело по мере отхода от 1682 г. Внимание к торговым верхам не давало, однако, решенья основной задачи: торговля не могла в должной мере развертываться с использованием дальнего и доступного лишь на короткий период беломорского пути, а с балтийским вопросом дело стояло на мертвой точке. Едва ли без связи с общим хозяйственным застоем было и относительное сокращение энергии строительства в области промышленности: последняя четверть XVII в (до 1697 г.) в этом отношении отмечена только мелкими железными заводами Бутенанта в За-опежьи, железным же заводом в Во ронежском крае, двумя-тремя лесопильными мельницами у Архангельска и неудачной попыткой наладить производство бархата в Москве.

Очень малы сдвиги и в области решения других вопросов. В сфере отношений е соседями «вечный мир» с Польшей (1686) привел к участью Московии в «концерте» европейских держав (Австрия и Польша) против Турции, но вытекавшие отсюда походы на Крым дорого стоили и кончились полным провалом. А вместе с тем они вызывали неприятные для Москвы отзвуки на востоке: «Наша вера одна, турские и крымские станут там биться, а мы, башкиры и татары, станем в Сибири биться и воевать»— говорили в верхах баш

кирских (и осуществили эту программу несколько позже), а это вызывало необходимость напряжения сил и за Волгой. На крайнем востоке Московское государство вошло в соприкосновение с «Небесной империей», но результатом было срытие русской крепости Адбазина у Амура; правда, заключен был и торговый договор с Китаем в 1689 г., но более или менее значительное использование его оказалось делом далекого будущего.

Внешне-политические задачи и осложнения внутри требовали сильной армии для политики власть имущих, но переформирование армии замедлилось, флот был еще в проекте, а то, что делалось в области военной, вызывало недовольство провинциального дворянства. Выборные в комиссии по военным делам в 1681 г. сами предложили вместо сотен разделить дворян в роты под руководством ротмистров, но ведь это значило ввести обязательное обучение иноземному строю. Еще раньше, в 1678 г. последовало распоряжение писать в солдаты всех скудных дворян, а в 1680 г. уже всех вообще дворян Севского, Белгородского и Тамбовского разрядов решено было привлечь к солдатской службе. Этим подготовлялся переход к регулярной армии Петра, не, конечно, дворянство не могло быть в восторге от таких мероприятий. Ведь эти мероприятия сильно о ягчали службу дворян, отрывали их на более долгие сроки от хозяйства в поместьях и вотчинах, ничем не компенсируя их за это. В связи с упорядочением военных дел стоял и другой проект, еще времен Федора Алексеевича, но предвосхитивший идей первоначальных петровских губерний: по примеру окраин, всю территорию государства поделить на «разряды», в пределах которых главные воеводы должны были стоять над остальными и связывать пх с Моеквой (вместо существовавшей непосредственной их связи с центром) и прежде всего руководить всеми военными силами округа. Конечно, руководителями таких «разрядов» должны были стать лица более высокого служебного положения, как бы взамен ликвидированного в 1682 г. местничества, и, может быть, этот аристократический оттенок намеченной реформы помешал ее осуществлению.

Новости наметились и в области финансов. После переписи 1678-1679 гг. основные прямые налоги решено сбирать с дворов (а не с сох), причем в упрощение системы теперь посады и уезды Поморья должны были платить «стрелецкие» сборы, остальное сельское население—«полопя-ничные» деньги. Но при переписи учтены дворы не только крестьян и бобылей, старых тяглецов, но и «деловых» и «задворных людей», холопов, живших вне двора господина и ведших земледельческое хозяйство, которых впервые привлекали к несению государственных тягот. Как бы в компенсацию за это превращение части холопов в тяглецов, в 1696 г. владельцам предоставлено право переводить крестьян с пашни во двор, то есть превращать тяглеца в необложенного тяглом домашнего слугу. Этими мерами в значительной мере подготовлено слияние крестьян и холопов в одну категорию, проведенное полностью при Петре.

Принимаются дальнейшие меры к упорядочению центрального аппарата. В 1680 г. велено ряд приказов «снести в одно место, чтоб челобитчикам лишния волокиты по было», по разложение приказной машины продолжает расти быстрыми темпами; увеличивается количество «невершешшх дел», беспорядочно ведется делопроизводство. Выросшая численно Боярская дума (смотрите УГ, 395/40.!) также превращается в орган неработоспособный, и к началу 1680-х годов оформляется в «Росправную полату», как бы постоянную комиссию думы для руководства текущей работой приказов; в этой палате заседают судьп важнейших приказов — «министры» без имени. Так подготовляется «Ближняя дума» Петра, предшественница сената. На местах растет бюрократизация управления. Одно время (с 1679 по 1684 гг.) были даже совсем ликвидированы губные старосты, и воеводы становились всевластными. Заботы об охране казны от их хищения привели, однако, к отстранению воевод от сбора таможенных пошлин, стрелецких денег и др. сборов, в чем можно видеть принципиальную подготовку изъятия при Петре посадов из ведения воевод. Характерной чертой момента является бюрократизация даже приходского управления.