> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Рядом с новой религией

Рядом с новой религией

Рядом с новой религией, охватывающей преимущественно правящие классы, на Руси продолжает сохраняться еще долгое время и дохристианское миросозерцание с его культами. Поэтому рядом1 с письменной литературой, принесенной христианством, существует и развивается дописьменная (устная) словесность, в основе своей дохристианская. Она постепенно подвергается воздействию письменной литературы и нового христианского миросозерцания, изменяя сообразно с ним свое содержание и форму. Устная словесность древнего периода почти не находит доступа в литературу книжную. Свидетельства о содержании и характере устной словесности в начальном периоде Р. л. носят характер случайный (наир., в «Слове о полку Игореве») или полемический (каковы <<Слова», т. е. проповеди, направленные против язычества). Сами же произведения устной словесности нс дошли до нас в их подлинном виде. Тем не менее можно судить о ее содержании и формах.Недостаток старинных свидетельств уравновешивается традиционным характером устной словесности, а также историко-литературным научным анализом немногих, сравнительно поздних (не старше XVII, редко XV и XVI вв.) текстов устных произведений, особенно записей их, сделанных исследователями, начиная с XIX в На основании всех этих данных можно предполагать, что в древнейшее историческое время в устной русской словесности были представлены все или почти все те жанры, какие мы знаем позднее: былины, сказки, пословицы, песни и так далее

Былины (<<старины», (Старинки» — по современной нам терминологии их носителей) представляли собой героический эпос (смотрите VII, 282/88). Содержание его — исторический факт или событие (которое мы часто имеем возможностьустановить довольно точно), обработанные в поэтическую форму при помощи особой былинной поэтики (стих, соединенный с пением и аккомпанементом, изобразительные средства, общие места и так далее). В начальном периоде литературы эпос этот группировался преимущественно в политических и культурных центрах, где сосредоточивались его ценители и создатели, главным образом около Киева (может быть и Чернигова), Новгорода и, несколько позднее, около Галича на Волыни. Сохраняя в общем один и тот же характер и формы на всем пространстве русской территории, былина вырабатывала в то же время свои местные особенности в содержании, в зависимости от различных условий жизни отдельных центров. Киевская былина (Илья Муромец, см. XXI, 538; Добрыня, см. XVIII, 511) имела характер преимущественно боевой, отражая в своем содержании борьбу южной Руси со степью. Новгородская (Садко, см. XXXVII, 43/44; Василий Буслаев, см. VIII, 10/12) носила характер городской новеллы, как отзвук жизни богатого торгового города со своеобразным политическим строем. Галпцко-волынская (Дюк Степанович, см. XIX, 348; Чурило, см. XLIX, 23/24) отразила борьбу отдельных групп сильного богатого боярства между собою и с княжеской властью. Наиболее развитой была былина киевская. В ней, повидимому, уже в киевское время намечается циклизация, выражающаяся в объединении былин не только киевских, но и былин иного происхождения вокруг Киева и его князя Владимира. Былина, как и всякое произведение устного творчества, воспринимает влияния эпоса других народностей, странствующие бродячие сюжеты и традиции книжной Р. л.

Широким распространением, начиная с XII в., пользовалась также сказка (смотрите XXXIX, 112/17). Само содержание .многих сказок, даже в теперешнем их виде, говорит об их весьма давнем происхождении. Прозаическая по форме изложения, сказка в тоже время имела свою определенную поэтику, более простую, нежели былинная, свои «зачин», (приступ», (исход», общие места, иногда ритмический склад, что также указывает на то, что сказка (как и былина) слагалась в среде профессионалов - исполнителей («бахарей»). Сказка, предназначавшаяся прежде всего для развлечения и для удовлетворения фантазии, отличалась сложностью фабулы. В ней искусно объединялись в общем рассказе самые разнообразные элементы, начиная от бытового происшествия, кончая отзвукомдохристианского верования и международного бродячего сюжета. В силу этого сказка представляет произведение, подчас весьма сложное по композиции.

Из других видов устной словесности, наличие которых засвидетельствовано для начального периода литературы, видное место занимала песня (смотрите XXXIV,317/20), распадающаяся на песню обрядовую и песню необрядовую, гл. обр. лирическую (смотрите русская народная песня). Первая тесно связана с обрядами, в основе своей восходящими к дохристианским культовым верованиям, продолжавшим свою жизнь и по принятии христианства. Эта древняя поэзия сохраняла и позднее свои двоеверный характер, поддерживаемый обрядом, с которым она связана по содержанию. Обрядовая песня приурочивалась к определенным временам года с обрядовым языческим празднованием тех или иных явлений природы (песни весенние, купальские, колядские), позднее прикрытым христианскими праздниками (Ильин день, Рождество), или к отдельным бытовым явлениям (полевые работы, жатва, рождение, смерть, свадьба, общественные игры, развлечения нт. п.). Сведения об этой поэзии, идущие из письменной литературы, сравнительно с иными многочисленны. Наравне с языческим обрядом она вызывала наиболее частую и энергичную полемику со стороны духовенства. Песня необрядовая — преимущественно лирическая — часто связана с обрядовой (например, в свадебном обряде). Кроме того, она существовала, поводимому, и самостоятельно, как личная лирика (причитания, песни любовные и семейные), следы которой также можно заметить в древнейших письменных памятниках.

Из более мелких видов устного творчества для начального периода следует назвать заговоры, пословицы и загадки. Существование заговоров — заклинатель-ной молитвы, построенной на магии слова, широко распространенной в дохристианском культе, — подтверждается свидетельствами письменности (договоры русских с греками в×веке). Как явление, близкое к христианскому заклинанию, заговор рано испытал на себе сильное влияние христианской легенды и апокрифа, чем объясняется особенно резко выраженное в нем двоеверие. Ранними памятниками письменности (наир., летописью) засвидетельствовано также существование пословицы. С появлением и распространением христианства, внедрявшего религиозно-аскетические идеи, устная словесность, как исходящая совершенно из иных основ, заняла в древнейлитературе место литературы «мирской» (светской), почти не признаваемой литературой письменной. Но, несмотря на это, она не только продолжала существовать и развиваться в последующие века, но оказывала сильное воздействие на письменную литературу.

Одновременно с христианством и письменностью началось в Р. л. византийское влияние, непосредственное (преимущественно через греческую пришлую иерархию) и через посредство юго-славин-ства, уже на сто дет раньше принявшего византийскую культуру. Оба эти влияния были характерной чертой всей Р. л. древнего периода и значительной части среднего. Византийское влияние выразилось в появлении в русской письменности прежде всего переводов, сделанных с греческого на старославянский, в громадном большинстве случаев еще на территории юго-славянства. Затем образовался русский литературный язык на основе старославянского. Наконец, был создан ряд русских произведений, в значительной мере подражательного характера. Авторами их являлись или греки, действовавшие среди русских, или южные славяне и русские, воспитанные на переводной литературе, реже — непосредственно на греческой. Памятники переводной литературы имели своими источниками уже богато развитую христианско-греческую литературу Византии. Эта греческая литература в IX—×веках переживала период возрождения, переработки как старых античных греко-римских, так и восточно-христианских традиций, объединяя их в восточном, т. и. православном христианстве, тип которого, отличный от западно-европейского, к этому времени окончательно уже сложился. Переход этой именно литературы в русскую среду определил собой надолго принадлежность и самой Р. л. к этому же типу культуры, обусловив на ряд столетий пути ее развития. Но Р. л. не восприняла византийское наследие во всем его объёме, многое она воспринимала формально, многое понимала по-своему. Отсюда, при большом сходстве между обеими литературами, и различия между ними. Некоторые области византийской литературы остались почти не воспринятыми литературой русской или воспринимались только отчасти и односторонне (философия, поэтическая светская литература, научная античная традиция, хотя бы в ее схоластической форме, и тому подобное.).

Тесно связанная с христианством в его средневековом понимании и имевшая ближайшей целью водворение христианских идей в новой стране, переводная письменность носила прежде всего церковно-просветительный характер. Но рядом с преимущественно церковной письменностью стояли переводные произведения историко - дидактического характера. Сюда относится прежде всего обширная византийская литература т. н. житий (смотрите XX, 314/18). Она рассказывала о жизни христианских подвижников и должна была служить образцом и руководством для читателей, но кроме этого заключала в себе сведения о чужом быте, истории различных стран, а иногда и поэтические страницы (описания природы, идеализированные образы героев рассказа и тому подобное.). Переводные жития влияли на русскую житийную литературу и на устную словесность. Переводная житийная литература, помимо отдельных произведений, часто довольно значительных по объёму (например, житие Иоанна Златоуста, черезвычайно популярное—Николая -Чудотворца, Антония Великого и других), была представлена и разнообразными сборниками. Последние предназначались нередко для чтения по частям в церкви, каковы так называемые Минеи-Четьи (смотрите XLVIII, 306), «Прологи» (синаксарии). Другие сборники составлялись на определенные темы, как, иапр., «П атерикил (сказания о подвижниках), ставшие известными в русской письменпостн не позднее XI в (Синайский патерик, Скитский патерик и др.). Им подражали позднее авторы русского Киево-Печерского патерика (смотрите XXXI, 359/60).

Собственно-историческая византийская литература представлена была переводами наиболее видных и популярных хронографов. Таковы были переводные хроники: Георгия Амартола, переведенная, видимо, непосредственно на русский язык в Киеве уже в XI в (смотрите II, 409), Иоанна Малалы(сл(. X, 80), Георгия Синкелла (смотрите XXXIX, 26/27), патриарха Никифора. Большинство этих хроник, типичных для византийской хроиографии, знакомило с мировой и византийской историей, начиная с библейских времен и кончая временем жизни составителей их. Большинство их было проникнуто религиозно-церковной тенденцией, тесно связанной с политической. Но иные (как, например, хроника Малалы) уделяли значительное внимание «мирскому», доносили в русскую письменность не только христианскую легенду, но также легенду восточную и античную. Наряду с переводными восточными и византийскими хрониками в древней Руси с XI в известна знаменитая «История иудейскойвойны» Иосифа Флавия (смотрите XLIV, 84/88). По широте интересов, умелому прагматическому повествованию, замечательным героическим сценам, гражданскому пафосу это произведение напоминает античных историков. Литературный стиль русского перевода «Истории» Иосифа Флавия оказал в дальнейшем воздействие на поэтику оригинальной русской воинской повести, в том числе и на «Слово о полку Игореве».

Если жития и хроники были в известной мере распространителями поэтической христианской легенды, то и сама легенда как таковая (смотрите XXVI, 578/79) была обильно представлена в переводной письменности. Главным хранилищем этой легенды являлась так называемая апокрифическая письменность (смотрите III, 279 сл.). Этот своеобразный христианский и частью дохристианский эпос, сперва устный, еще в раннее время был закреплен письменностью и распространился как в Византии, так и на европейском Западе. В начальном периоде Р.л. оказался налицо почти весь круг апокрифов (от ветхозаветных сказаний, апокрифических евангелий Иакова, Никодима, Фомы до легенд о богоматери и святых). Отзвуки апокрифов имеются у ряда древне-русских писателей (летописи, проповеди ц так далее). Позднее апокрифическая легенда распространяется в широких кругах читателей, проникает в устную словесность, находит отражение в «духовном стихе» (смотрите XIX, 196/200).

Кроме разнообразных произведений житийной литературы, апокрифов, исторических хроник, из Византии попадает на Русь разнообразная светская повесть. В ней отчетливо намечаются две разновидности: повесть дидактическая (нравоучительная) и повесть воинская. Из переводных дидактических повестей особенно популярными были «Повесть о Варлааме и Иосафе» и «Повесть об Аки-ре Премудром». «Повесть о Варлааме и Иосафе» (смотрите VII, 605) является христианизированным жизнеописанием Будды. Индия —Грузия — Византия — таков путь этого сюжета, известного на Руси уже около XI в В литературном отношении в повести интересен прием нанизывания символических притч, объединенных обрамляющим сюжетом. Многие из этих притч существовали самостоятельно, а наиболее популярные (притча об охотнике и единороге) находили свое изображение на миниатюрах вплоть до XVII в На русской почве «Повесть о Варлааме и Иосафе» подвергалась творческим переделкам и была источником поэтического духовного стиха о царевиче Иосафеи «прекрасной матери-пустыне». «Повесть об Акире Премудром» (смотрите I, 573) первоначально создалась в Ассиро-Вави-лонии в VII в до н. э., затем получила широкое распространение на Востоке, откуда попала в Византию, где подверглась христианизации и морализации. Через Византию, поводимому, около XI в., она стала известной на Руси. «Повесть об Акире Премудром» знакомила Русь с характерными мотивами восточного сказочного эпоса (оклеветание мудреца и его оправдание, состязание в решении загадок) и афоризмами народной мудрости Востока. В своем дальнейшем существовании на Руси «Повесть об Акире Премудром» подвергается неоднократным творческим переработкам вплоть до петровского времени.

Переводные светские воинские повести «Александрия» (смотрите II, 108/09) и «Девге-пиево деяние» также имели своеобразную судьбу в литературе древней Руси. Биографический роман о великом завоевателе древности Александре Македонском был, повидимому, составлен около II — III вв. н. э., вероятно, в Александрии. Оттуда он распространился на Восток и на Запад. В древне-русской переводной литературе «Александрия» становится известной, как предполагают, около XI—XII вв. Этот перевод восхоДйт, повидимому, к одному из вариантов т. н. «псевдокал-лисфеновой» редакции. В XIII—XIVbb. русские редакторы значительно изменяют и расширяют первоначальный текст «Александрии», вводят разнообразный фантастический элемент из переводных хроник, апокрифических сказаний, «Повести об Индийском царстве» и тому подобное., придают стилю повести риторический характер. В XV в связи с «вторым южнославянским влиянием» появляется романизированная сербская «Александрия». До XVII в «Александрия» пользуется громадной популярностью, оказывает сильное воздействие на развитие оригинальной русской воинской повести, отражается в фольклоре и в XVIII в попадает в лубочные издания. Около

XII—XIII вв. становится известной на Руси другая переводная воинская повесть «Девгениево деяние» («деяние» значит подвиги). Перевод был, повидимому, сделан с греческого оригинала непосредственно на русский язык. В «Девгениевом деянии» интересно сочетание воинской тематики с романической интригой и элементами фольклора. Занимательность сюжета, героика, выдающиеся художественные достоинства объясняют, почему эта повесть пользовалась популярностью, подвергалась переработкам, переписывалась вплоть до XVIII в и, наравне с «Историей» Иосифа Флавия и «Александрией», оказала воздействие на развитие оригинальной русской воинской повести.

Все это, взятое вместе, дает возможность оценить важное значение переводной литературы и ее роль в развитии литературы собственно русской. Переводная литература приобщала русскую через византийскую к мировой литературе. Что касается формы, в которой распространялась обширная переводная литература, то это были сборники разнообразного характера и состава. Сборники остались типичной формой в течение всего существования старинной Р. л. Они составлялись чаще всего из произведений разных писателей, подбиравшихся по определенному принципу: однородности содержания или тенденции (например, в целях полемики). К числу первых можно относить известный «Изборник Святослава», переписанный для русского князя в 1073 г. с подобного же сборника болгарского царя Симеона, переведенного б. ч. с греческого сборника аналогичного состава. Это — своего рода средневековая энциклопедия по разнообразным отраслям знания (смотрите XXI, 460/61). До некоторой степени по его образцу составлен русский сборник 1076 года также для князя Святослава (смотрите там же, 461). В форму сборников облекались и собрания житий (Минеи, прологи; смотрите выше), сказаний о подвижниках (патерики, смотрите выше). В ту же фор.чу отливались и собрания произведений, выражавших личные интересы и вкусы отдельных любителей. Переводная литература древней Руси имеет большое значение для истории литературы не только русской, но также южнославянской и византийской. Во-первых, в переводных текстах в ней сохранились некоторые произведения византийской литературы, которые теперь неизвестны ни в оригинальных текстах, ни в южнославянских переводах. Во-вторых, древнерусская переводная литература часто дает старшие редакции византийских произведений, которые на родном языке дошли до настолько в позднейших переделках. Сюда относятся, например, роман оДигснисе, «История» Флавия, апокрифическая книга Еноха (смотрите XX, 77/78).

В силу условий зарождения Р. л. первыми деятелями ее явились греки, гл. обр. представители византийского духовенства. Но с половины XI в русские ученики греков пробуют свои силы — и не без успеха—в дидактически-оратор-ских жанрах. Среди них первое местопринадлежит Илариону (смотрите XXI, 522/24), первому митрополиту (1051—54) из русских, сотруднику в политике Ярослава I, замечательному оратору, как показывает его «Слово о законе и благодати», произведение, насыщенное прославлением молодой земли русской, «яте ведома и слышима есть всеми копии земли». Вообще конец XI и начало XII вв. обнаруживают уже значительное оживление литературной деятельности в главных центрах русской жизни—Киеве и Новгороде. Киев при Владимире, Ярославе — один из больших городов европейского масштаба, тесно связанный с Зап. Европой, живущий активной политической жизнью, центр большого государства. В Киеве можно предполагать существование даже целого литературного центра (вероятно, в Печерском монастыре или при церкви св. Софии). Там не только культивируется византийское направление путем переводов с греческого (каковы хроники; смотрите выше), но создаются произведения и на тему русской современности. Талантливый анонимный писатель составляет в конце XI— начале XII вв. «Сказание о Борисе и Глебе», первый образец оригинального русского жития. В этом произведении не только усилен, по сравнению с летописной повестью, панегирик Ярославу, но и выражена преломленная сквозь призму религиозных идей тема родины, сознание гордости, вызванной усилением мощи и авторитета «земли русской». Среди авторов появляются светские лица, например, великий князь Владимир Мономах (1053—1125)—составитель «Поучения к детям» и «Послания к Олегу Святославичу». Его произведения дают выпуклую картину культурного состояния и идейного настроения правящего класса XI—XII вв. (смотрите X, 432).

Самым же крупным явлением в литературе к концу XI—началу XII вв., получившим в дальнейшем большое развитие и влияние в ней, было зарождение и первые редакции летописей, в частности «Повести временных лет». Первоначально русская летопись была, можно думать, продолжением «Хронографа по великому изложению» (одна из русских переделок хроники Амартола), затем она отделилась от него, начала самостоятельно перерабатываться и продолжаться. Старшая из русских летописей — летопись Новгородская. Несколько позднее на той же основе строятся летописи: местная Киевская, Галицко - Волынская и др. В киевское время местные летописи, в частности Киевская, превращаются в летописный свод общерусского значения. Красной нитью проходит через негоидея единства Русской земли, борьба с сепаратистскими тенденциями феодальной знати, внедряется мысль «о необходимости подчинения феодалов киевскому князю. Состав свода определился в первые десятилетия XII в Затем этот свод приобретает местные и индивидуальные оттенки. В нем находят свое выражение тенденции и симпатии позднейших редакторов и составителей. «Рукой летописца, — писал А. А. Шахматов в предисловии к «Повести временных лет», — управляли политические страсти и мирские интересы». Нередко монастыри, в которых велось летописание, становились, по выражению А. А. Шахматова, «вотчинными архивами и политическими канцеляриями князя». В состав свода летописец нередко вносил произведения, возникавшие независимо от летописи: жития, поучения, воинские повести, народные предания. Порой эти произведения дошли до нас только в летописной обработке. Поэтому, как справедливо указал один из исследователей летописи Бестужев-Рюмин, «Повесть временных лет» является «архивом, в котором хранятся следы погибших для нас произведений первоначальной нашей литературы». Именно поэтому летопись имеет большую историко-литературную ценность (смотрите XXVII, 500/07). “

Рост экономических и политических связей Руси с Западом и Востоком вызывает к жизни в начале XII в новый жанр в самобытной русской литературе— описания путешествий. Наиболее ранним описанием паломничества является «Хождение Даниила игумена в Палестину» (1106—1107). Точность и правдивость сообщаемого дают Даниилу видное место среди источников по истории паломничества. Для русской паломнической литературы «Хождение Даниила» надолго стало образцом. Оно сыграло видную роль в истории русской легенды. Восточная апокрифическая легенда, воспринятая им, стала достоянием русской устной и письменной литературы (смотрите XVII, 564/65). К концу XII в относится старейшее описание путешествия в Константинополь архиепископа Антония Новгородского (смотрите III, 217), а также деятельность Кирилла, епископа Туровского, самого крупного из русских представителей византийской ораторской школы. Овладев искусной греческой техникой проповеди, Кирилл свободно, умело и со вкусом применяет ее к русской литературной речи (ср., например, его «Слово на антипасху»). Он создает своеобразный изящный стиль, более не повторившийся в древне-русской литературе. Сильныйлирик, он сумел превратить несколько искусственный византийский стиль в воодушевленную живую поэтическую речь (смотрите XXIV, 158/60). Наконец, венцом XII в., лучшей поры начального периода, явилось «Слово о полку Игореве», оставшееся во всей старинной русской литературе непревзойденным образцом художественно-поэтической воинской повести (смотрите XXXIX, 528/32). Основная идея «Слова» — необходимость объединения разрозненных русских княжеств для борьбы со степью. Эта мысль была в то время мыслью всех передовых русских людей. Именно ее подчеркнул К. Маркс в письме к Ф. Энгельсу 5/1II 1856 г., говоря, что «смысл поэмы — призыв русских князей к единению как раз перед нашествием монголов». Автор «Слова», несомненно, литературно образованный человек (скорее всего, дружинник). Этим объясняются отзвуки разнообразных книжных переводных произведений в «Слове». С другой стороны, автор находился под сильным влиянием устной поэтической литературы и народного миросозерцания, им уже изжитого в качестве непосредственного верования. Как указывал в выше цитированном письме К. Маркс, «вся песнь носит христи-ански-героический характер, хотя языческие элементы выступают еще весьма заметно». Языческая русская старина стала для автора «Слова» источником поэтики, стиля, наравне с остальным устно-поэтическим творчеством. Исключительное по своей талантливости, «Слово» и в более позднее время вызывало подражания («Задонщина», повести XV в о Куликовской битве).

В XII в литература Киевской Руси достигает полного развития. Но с половины XII в начинается оскудение Киевского государства, завершившееся татарским нашествием. Начавшийся еще в середине XII в распад Киевского государства, междоусобные княжеские войны усилили хозяйственную разобщенность княжеств, их замкнутость, что способствовало их языковой и культурной обособленности; складывались местные обычаи, местные культурные особенности. Татаро-монгольское иго надолго задержало развитие производительных сил Руси, на многие столетия оторвало ее от Западной Европы, затормозило ее культурное развитие. В половине XIII в происходит значительное ослабление художественного творчества на юге. Падает значение Киева как культурного центра, усиливается областной принцип в развитии литературы, который с конца XII и начала XIII вв. проявляется совершенно отчетливо. Этот процесс протекает медленно и не везде равномерно. Он происходит главным образом в XIII в и особенно в XIV в., к концу которого более или менее ясно обрисовывается облик литературы севе-ро - восточной (русской) и литературы украинской. Несколько позднее вырисовывается литература белорусская. Каждая из них, чем далее, тем определеннее выявляет свои особенности. Они перерабатывают общее старшее наследие применительно к новым условиям, в которых приходилось жить русским, украинцам и белоруссам.

Устная словесность в XIII—XIV вв. создает новые произведения. В это время продолжается развитие былевого эпоса на юге, где зарождаются былины о татарщине. Частично они создаются вновь, частично перерабатываются прежние сюжеты под влиянием современных событий (былины о Калкской битве, о разорении Киева, замена в прежних былинах половцев и других степняков татарами). Развивается также былина галицкая (былины о Дюке, Казарине, Михаиле Потыке). Одновременно развивается былина и на северо-востоке. Там она получает новые наслоения, принимает в свой репертуар новые темы. На юге же, повидимому, зарождается устная религиозная поэзия — духовный стих эпического склада (например, стихи об Егории). Но и он продолжает свое развитие преимущественно на северо-востоке, тогда как на юге начинает преобладать духовный стих лирического склада. Тот же процесс постепенного передвижения на северо-восток намечается и в письменной литературе. Памятники XIII — XIV вв., несущие на себе типичные черты старшего периода, продолжают созидаться на юге. Но по большей части их литературная история связана с северовостоком, или они создаются южанами на северо-востоке. Большинство произведений дошло до нас только в северо-восточных текстах. Почти полное отсутствие юго-западных текстов объясняется громадными утратами литературных памятников в особенно тяжелую для юга эпоху

XIII—XIV вв. Характерные произведения переходного периода «Житие Ав-раамия Смоленского» (ум. в 1219 г.) и «Киево-Печерский патерик». Первое из них (хотя оно сохранилось в поздних русских списках) составлено, несомненно, еще в XIII в учеником Авраамия, Ефремом, получившим, видимо, образование киевско-византийского характера. Главными источниками данного жития были не только обычные переводные жития

(Анраамия Затворника,Златоуста, Ефрема Сирина), но и русские («Житие Феодосия», «Чтение о Борисе и Глебе» и др.). «КиевоПечерский патерик» (смотрите XXXI, 359) — памятник по источникам киевский, но самый процесс его сложения указывает на участие здесь и сев.-востока. Старейшая редакция патерика была исполнена по заказу Арсения, епископа тверского, на севере, в начале XV века. На северовостоке пришлось также действовать и писать в связи со здешними событиями (татарщиной) южанину Серапнону, епископу владимирскому (1274—75), который в своих проповедях идет по следам школы Кирилла Туровского (смотрите XXXVIII, 313).

В области исторической литературы наблюдается аналогичный процесс. Северо-восточные летописные своды (Новгородский, Владимирский, Переяславский) покоятся в своей старейшей части на 1-й редакции «Повести временных лет» (начало XII в.), добавляя от себя по тому же плану рассказы о событиях XIII—XIV вв., преимущественно северовосточных. Самая манера «Повести временных лет» и Галицко-Волынской летописи (в Ипатьевском списке) вставлять отдельно существовавшие исторические повести в свое изложение получила еще более широкое применение в северо-восточной историографии. Переводные хроники по мировой истории, принятые в обиход Р. л. уже в XI в (смотрите выше), во второй половине XIII в кладутся в основу русских компиляций. Таковы, например, «Еллинский и Римский летописец», сложенный в своей второй редакции, как полагают, на северо-западе, и особый «Хронограф», излагающий историю евреев (так называемый «архивский»). Продолжают развиваться в этот период и традиции поэтической воинской повести. В XIII в на юге создается «Повесть о разорении Киева Батыем», которая затем через летописные своды переходит на северо-восток. Здесь создается в XIII в замечательная «Повесть о приходе Баты-евой рати на Рязань в 1237 году», сохранившаяся в поздних списках XVI в Ряд эпизодов этой повести (смерть Федора и жены его Евпраксии, подвиги Евпа-тия Коловрата), иовидимому, восходит к историческим песням. Повесть насыщена пафосом воинской доблести и героики. Рязанский князь, «дружина ласкова», «удальцы и резвецы рязанские», окружающие эпического богатыря Евпатня Коловрата, изображены как преданные сыны родной земли. За ее обиды они готовы испить «смертную чашу» в неравной борьбе с врагами. По своим поэтическим достоинствам повесть является одним из крупнейших художественных произведений после «Слова о полку Иго-реве». «Слово о погибели русской земли», от которого сохранился только отрывок начала, составлено в X111 в Оно входит, повидимому, как предисловие в большую суздальскую повесть об Александре Невском. Наконец, т. н. «Моление Даниила Заточника», памфлет, одинаково характерный для киевских и для северо-восточных дружинно-княжеских отношений, создается, вероятнее всего, в Переяславле-Залесском в первой половине XIII в (смотрите XVII, 565/66).

В течение XIV в все явственней сказывается начавшийся процесс объединения русских княжеств. Он был вызван в первую очередь необходимостью совместной борьбы против многочисленных внешних врагов (шведов, немцев, монголотатар), он обусловливался внутренними предпосылками экономического развития Руси, оправившейся несколько от татаромонгольского завоевания. Этот объединительный процесс шел противоречиво, путем складывания ряда феодальных великих княжеств (Тверское, Московское, Рязанское и др.), из которых лишь в результате длительной борьбы, в силу ряда благоприятных условий окрепло и побелило Московское, ставшее центром Русского государства. Этот процесс нашел свое отражение и в развитии древнерусской литературы.

После общего ослабления культурной жизни в первый период татарского владычества литература конца XIV — начала XV веков свидетельствует о значительном оживлении на северо-востоке. Происходит новая централизация литературы. Состояние устной словесности в XIV—XV вв. на северо-востоке с трудом поддается учету в силу самого характера переходной эпохи и за отсутствием достаточного материала. В жизни наиболее характерного для древнего периода вида этой словесности — былины — представляется возможным установить некоторые черты переходного времени. Так, повидимому, героическая боевая былина в это время развиваться далее в прежнем направлении не могла. Характер общественной жизни не давал для этого достаточного материала. Главная носительница и отчасти создательница этого эпоса — дружинная среда — подверглась резкому изменению. Боевым героям — богатырям — почти не было места в новой исторической обстановке и социальной среде. Принесенный с юга запас боевой былины поэтому обновляется слабо, хотя хранится разнообразнымибспециалистами-исполнителями, позднее— скоморохами. Все же немногие местные предания, связанные с боевыми, хотя подчас и мелкими, событиями, возникают в XIII—XIV вв. Они не превращаются в отдельные песни, а отлагаются на старой былине, внося в нее изменения. Даже такое, казалось бы, крупное событие, как Куликовская битва (1380), не ведет к созданию отдельной былины. К этому же времени можно относить прикрепление старых богатырей к местным северо-восточным преданиям Ростова (Алеша Попович, см. II, 225; иногда Добрыня, см. XVIII, 511/12), Рязани (Добрыня), северного Мурома (Илья, былина о его юности, см. XXI, 538/40). Небоевая былина - новелла, связанная преимущественно с Новгородской областью, повидимому, сохраняется лучше в виду большей устойчивости самого быта Новгорода. Так можно предполагать, судя по некоторому развитию здесь былины-новеллы в последующее время. На переходное время, может быть, к концу его, падает развитие духовного стиха, богато представленного устной словесностью последующего времени, но в зачатках восходящего, вероятно, еще к киевскому периоду. По крайней мере, к середине XV в духовный стих вполне определился и по содержанию и по форме. Развитие духовного стиха в XIV— XV вв. на северо-востоке можно связывать со все возраставшим в переходную эпоху экономическим и политическим значением церкви. Духовенство было главным носителем и распространителем книжной легенды. Последняя подвергалась затем обработке в широких, часто двоеверных еще, слоях населения. Этим объясняется двойственный характер многих духовных стихов (ср. «Голубиная книга»; см. XV, 366/67). О положении остальных видов устной словесности в переходное время можно сказать только то, что они продолжали существовать, судя по редким отзвукам их в литературе того времени (ср. пословицы в «Молении Даниила Заточника»).

Книжная литература переходного времени известна несколько ближе к концу XIV и началу XV вв. В это время появляются памятники, свидетельствующие о начавшихся переменах в идейном складе русского общества. Одним из характерных явлений этого времени в Московской литературе было т. и. «второе» южнославянское влияние на рубеже XIV—XV вв. Оно несло на русский северо-восток новые литературные формы. Риторический южнославянский стиль (митрополит Кип-риан, см. XXIV, 136; монах Епифаний,

Пахомий серб, Григорий Цамвлак, см. XVII, 118) господствовал не только в области религиозной литературы житий и торжественной проповеди, он окрашивал также агиографическим колоритом и светскую воинскую повесть XV—XVI вв. Южнославянское влияние давало материал для выражения новых идей, выраставших на московской почве. Все это получало более или менее яркое выражение и в литературе («московская идеология», окончательно сформулированная в XVI в.). Старая областная литература Новгорода, пострадавшего менее других северо-восточных городов от татарского нашествия, дольше сохраняет свой местный характер. Он поддерживается политическим и экономическим строем Новгорода, переживающего в XIII—XIV вв. эпоху расцвета и в области литературы. К XIV в относится заметное развитие новгородской книжной легенды («Послание» Василия, епископа Новгородского), описаний путешествий на Восток («Беседа о Царьграде» начала XIV в., Стефанов «Путник» середины XIV в.), около того же времени составляется большая повесть об Александре Невском и др. Это положение Новгорода делает его сильным ! противником объединительной политики возвышающейся Москвы. Лишь к концу

XV в Новгород входит органически в состав Московского государства, оказывая вместе с тем культурное влияние на Москву. Через Новгород, тесно связанный с Западной Европой, Литвой и так далее, идут новые веяния, которые наряду с другими факторами меняют традиционные направления московской литературы. Однако решающим фактором нового характера, стиля и содержания древнерусской литературы было формирование русского феодально-абсолютистского государства. Процесс этот, начавшийся в XIV в., получил свое развитие в XV в и завершился в XVI в Постепенное разрушение экономической разобщенности отдельных областей Руси, совместная борьба против внешних врагов подготовили объединение Руси в единое политическое целое, дали основу создания великорусского народа, единого русского языка, единой национальной культуры. Этот процесс осознания народом своего единства, воспоминания о героической борьбе народа со своими врагами находят свое отражение в Р. л.

Идейную эволюцию иллюстрирует литературная история повестей XV—

XVI вв., появлявшихся в Москве или в ее областях, например, т. н. «Задонщины» (XV в.). По стилю и композиции она является подражанием «Слову о полку

Игореве», но вносит изменение основной тенденции памятника конца XII в Идея единства Русской земли, проходящая через «Слово», в «Задонщине» сочетается с выдвижением личности князя московского (Дмитрия), который и является главным организатором первой крупной победы над татарами. Последующие сказания о том же событии, например, так называемое «Поведание и сказание о побоище вел. кн. Дмитрия Иоанновича Донского), еще решительнее выдвигают эту роль князя: он является не только политическим деятелем, но и религиозным представителем русской земли. Победа над «неверными»— награда, посланная ему свыше за благочестие и веру. Но и в этой религиозной оболочке сказывается все та же идея национального единства русского народа. Религиозная окраска светской литературы указывает на все возрастающее идеологическое значение церкви. Почти все идейные движения XV—XVI вв. отправляются от религиозной идеи, которая окрашивает собой идей государственную. В других областях литературы XV в также наблюдается борьба старой и новой традиции. Так, историческая литература трансформируется применительно к централизации русского государства вокруг Москвы. Местные летописные своды, отражавшие удельные интересы, поглощаются сводами общерусского характера (каков, например, свод 1423 года). Ведутся они б. ч. при митрополии, тесно связанной с правительством, и превращаются в государственную летопись. Старый тип мировой хроники— «Еллинский и Римский летописец» — во второй половине века при участии южных славян преобразовывается в так называемый «Хронограф». В нем значительно сокращены сведения о мировых событиях, взамен которых введены русские. «Хронограф» заканчивается большой «воинской» «Повестью о взятии Цирьграда турками» Нестора Искандера. Это был рассказ о событии, знаменательном в глазах современников: падением Царьграда в их глазах окончательно определилась роль Русского государства в мировой истории («Москва — третий Рим»). Византийское направление в переводной литературе XV в не богато новыми явлениями: главный ее источник иссякает с упадком Византии и южного славянства.

Изменение прежней литературной традиции замечается и в оригинальной литературе. Наряду с описаниями паломничества на Восток (Зосимы — 1420 г., гостя Василия — 1465 г., Варсонофия — 1456 и 1461 гг.), появляются описанияпутешествий на Запад (в связи с Флорентийской унией) Симеона и Авраамия Суздальских. Они свидетельствуют о сильном’ впечатлении, произведенном на русских людей западной, до этого почти неизвестной культурой. Новой характерной чертой в русской литературе на рубеже XV—XVI веков является возникновение ряда публицистических повестей, в которых крупнейшие областные центры (Новгород и Псков, Тверь, Москва) отстаивают свое право на первенство в формирующемся общерусском феодально-абсолютистском государстве.

аПовесть о Новгородском белом клобуке» составлена на основе агиографического мотива о странствии святынь. Инсигний (знак) церковной власти — белый клобук — из Рима и Византии но божьей воле после ряда чудесных событий оказывается в руках архиепископа новгородского. Повесть эта доказывает, что права Новгорода на приоритет неоспоримы и законны. Одновременно с данной повестью в Новгороде возникает ряд произведений легендарного и житийного характера, в которых окружается ореолом историческое и религиозное прошлое Новгорода («Сказание о Благовещенском монастыре», «Повесть о Новгородском посаднике Шиле», «Повесть о путешествии Иоанна Новгородского на бесе в Иерусалим»). Псковская летопись XV—XVIbc-ков включает в себя ряд воинских повестей, насыщенных апологией Пскова. Одни из них прославляют былое величие вольного города, окружают ореолом его выдающихся исторических деятелей («Повесть о Всеволоде Мстиславиче», «Повесть о Довмонте»), другие оплакивают падение его вольности и подчинение Москве («Повесть о Псковском взятии»). Тверь, соперничавшая с Москвой в

XIV—XV вв., борясь за экономическое и политическое первенство, создаст так же литературные произведения, отразившие этот процесс. В торговой «Твери богатой» (как называли ее исторические песни) интенсивно развивается местное летописание, и к середине XV века создается тверской летописный свод. В житии тверского князя Михаила Александровича устанавливается генеалогия тверских князей от киевского князя Владимира Святого. Затем, в «Слове похвальном о благоверном великом князе Борисе Александровиче» инока Фимы проводится мысль, что именно тверские князья по своим добродетелям, благочестию, и государственному уму являются достойными преемниками Византии после Флорентийской унии и завоевания турками Константинополя. Наконец, памятником тверской литературы этого времени является интересное «Хождение за три моря» Афанасия Никитина (смотрите XXX, 200). Картины чужеземного быта и нравов, своеобразная природа привлекают внимание путешественника, купца

XV в В этом отношении его «Хожде-ние»резко отличается от предшествующих произведений того же жанра. Москва также утверждала свои политические притязания в литературных произведениях. Повести этого времени («Повесть о граде Вавилоне», трактующая о происхождении русских царских регалий от «царя царей» — библейского Навуходоносора, <<Сказание о князьях Владимирских», сообщающее своеобразную генеалогию правящей русской династии якобы от императора Константина Великого, а то и от Августа, кесаря римского, и далее от Александра Македонского), подчеркивая древность и наследственность власти московского государя, подготовляли гордое и пышное определение русского феодального абсолютизма, который окончательно утвердился в XVI р. На этих повестях видны следы южнославянского влияния.