> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Салтыков

Салтыков

Салтыков, Михаил Евграфович, сатирик, писавший гл. обр. под псевдонимом Н. Щедрина, родился 15 янв. 1826 г. в селе Спас-Угол, каля-зинск. у. Тверской губернии Родители его— коллежск. советн. Евграф Васильевич и Ольга Михайловна, рожденная Забелина,—были довольно богатые помещики, во владении которых числилось слишком 2.000 душ в Тверской и Ярославской губернии, причемъ значительная часть этого состояния принадлежала собственно Ольге Михайловне. В большой семье, состоявшей из нескольких сыновей и дочерей, С. был предпоследним по возрасту. Учиться грамоте он начал семи лет, и именно, в день

Своего рождения—15 января 1833 г. Первым учителем его был крепостной человек, живописец Павел, который, с „указкой“ в руках, заставлял его „твердить“ азбуку. Затем, в 1834 г., вышла изъ московского Екатерининского института старшая сестра его Надежда Евграфовна, и дальнейшее обучение было вверено ей и ея товарке по институту, поступившей в дом в качестве гувернантки. Кроме того, въ образовании С. принимали участие священник, обучавший мальчика латинскому языку, и студент духовной академии Салмин, который два года кряду приглашался во время летних вакаций. Десяти лет, в августе 1836 г., С. был настолько подготовлен, что поступил в шестиклассный в то время Московский дворянский институт, только что преобразованный из университетского пансиона, в третий класс, где пробыл два года, но не по причине неуспеха в науках, а по малолетству. Таковы все сведения о раннем детстве С., суммированные здесь по его формулярному списку и по двумъ автобиографическим запискам, сообщенным им в разное время М. М. Стасюлевичу и С. А. Венгерову. Однако скудость этих сведений с избытком восполняется последнимъ1 произведением С.—„Пошехонской стариной “.имеющим на себе несомненную печать автобиографического происхождения. Конечно, этим автобиографи- ческим документом надлежит пользоваться с большою осторожностью, под контролем других, безусловно достоверных, хотя и менее детальных биографических указаний: здесь правда житейская нередко отступаетъ перед требованиями правды художественной, почему С. и просит читателя не смешивать автора с личностью Никанора Затрапезного, отъ имени которого ведется рассказ. Но в общем картина, развернутая въ „Пошехонской старине“, может дать полное представление, об условияхъ и обстановке, в которых рос и развивался С. в семье. Весьма экспансивный по натуре С. не любилъ ни в частных беседах ни в письмах вспоминать свое детство. Отдельные же его замечания по этому поводу, как и вся „Пошехонская старина“, свидетельствуют, что оно протекало при обстоятельствах, крайне неблагоприятных для его физического и духовного развития. Спасло его отъ духовной нищеты и осветило его детские годы Евангелие. Он случайно наткнулся на эту книгу, и в атмосфере деспотической семьи и унизительного крепостного бесправия она оказалась для него животворным лучом, виервьие и навсегда пробудившим его человеческую совесть. По его собственному признанию, этотъ момент имел огромное влияние на весь позднейший склад его миросозерцания. „Доселе, — рассказываетъ он,—я ничего не знал ни об алчущих, ни о жаждущих и обремененных, а видел только людские особи, сложившиеся под влиянием несокрушимого порядка вещей; теперь эти униженные и оскорбленные встали предо мною, осиянные светом, и громко вопияли против прирожденной несправедливости, которая ничего не давала им, кроме оковъ“. Здесь именно лежит источник той удивительно проникновенной психологии подневольного человека, которую воспроизвелъ С. в „Пошех. старине“, и которой ни до ни после него не имела русская литература. Увлекшись социальной стороной евангельского учения, С. потом, на лицейской скамье, не могъ не попасть в сферу господствовавших тогда среди передовой молодежи идей французского утопического социализма. В лицей (Царскосельский, с перемещением в Петербург переименованный в Александровский) С. был переведен в 1838 г., в силу привилегии, которою пользовался Московский дворянский институт отправлять туда каждые полтора года двухъ лучших учеников на казенное содержание. Открытый в 1810 г. для „образованияюношества,особенно предназначенного к важным частямъ государственной службы“, и воспетый некогда Пушкиным, лицей во времена С. далеко уже не являлся темъ образцовым рассадником знания, каким он стремился быть в первыегоды своего основания. Царивший в нем раньше дух свободы, совмещавшийся с хорошей постановкой преподавания, сменился теперь началомъ субординации, которое внедрялось въ лицеистов в прямой ущерб ихъ знаниям и чувству человеческого достоинства. При всех этих неблагоприятных условиях лицеисты много времени посвящали чтению книг и вообще находились под сильнымъ влиянием литературы. В этом сказывались „пушкинские традиции“, которыми дорожили лицеисты, и которыя внешним образом выражались въ том, что каждый выпуск непременно имел своего продолжателя Пушкина. С. провозглашен был продолжателем Пушкина XIII выпуска, но выпущен из лицея с чином×класса, т. е. не в числе отличных. Причины, вызвавшия такое резкое различие между товарищеской, неофициальной, и начальственной, официальной, оценками были гл. обр. лицейские стихи С., которые вместе с другими невинными провинностями его являлись нарушением установленной в лицее субординации. Два стихотворения С.— „Лира“ и „Две жизни“—были напечатаны в „Библиотеке для чтения“ в 1841 и 1842 гг., т. е. еще во время его пребывания в лицее. Несколько других его стихотворений появились в печати (в „Современнике“ 1844— 1845 гг.) уже по выходе из лицея, который он покинул весною 1844 г. Все эти стихотворения, которыми и закончилась поэтическая карьера С., не обнаруживают в нем поэтического дарования, но в простой, безыскусственной форме воспроизводятъ господствовавшия в нем на лицейской скамье настроения. Так, в стихотворении „Весна“, написанном имъ незадолго до окончания лицея, мы находим такие строки, характерные не только для одного лицейского периода его жизни: „Что жъв .в жизни есть веселагое—Невольно немая скорбь на душу набежит и тень сомненья душу омрачит Нет, право, жить и грустно, да и больно“!.. А между темъ С. уже в лицее вошел в сферу широких литературных и общественных интересов и настолько выделялся по своему интеллектуальному и развитию, что М. В. Буташевич-Пе- < трашевский, задумав издавать жур- нал, предлагал участвовать в нем и и юному лицеисту. Познакомившись : еще в лицее с Петрашевским, С. продолжал это знакомство и по выходе из лицея: посещал у него по пятницам собрания и участвовал въ устройстве в складчину библиотеки для выписки иностранных книг по социализму, истории и юридическимъ наукам. Так. обр. С. принял участие в знаменитом в летописяхъ нашей общественности „заговоре идей“, последствием которого была жестокая расправа с Петрашевским, Ф. М. Достоевским и другими „заговорщиками“. Высланный из Петербурга раньше ареста „петрашевцевъ“, С. не был непосредственно привлечен к процессу, но до конца дней своих остался верным тем заветам, которые вдохновляли кружокъ Петрашевского. Много лет спустя, вспоминая об этом периоде своей жизни, он писал: „Я в то время только что оставил школьную скамью и, воспитанный на статьях Белинского, естественно, примкнул к западникам. Но не к большинству западников (единственно авторитетному тогда в литературе), которое занималось популяризированием положений немецкой философии, а к тому безвестному кружку, который инстинктивно прилепился к франции. Разумеется, не к франции Луи-Филиппа и Гизо, а к франции Сен-Симона, Кабе, Фурье, Луи-Блана и в особенности Жорж-Занда. Оттуда лилась на нас вера в человечество, оттуда возсияла нам уверенность, что „золотой векъ“ находится не позади, а впереди нас словом сказать, все доброе, все желанное, любвеобильное,— все шло оттуда“ („За рубежомъ“). Увлекаясь общими построениями французских утопистов, С. всем им от-даль дань, и прежде всего, Сен-Симону и особенно его талантливой ученице, Жорж-Занд, под непосредственным влиянием которой он написал свою первую повесть „Противоречия“. Впрочем, „подробности“, которыми утописты торопились „уснащать будущее“, заранее учитывая его, мало интересовали С. Он считал их даже гибельными для самаго существа учения, потому что жизнь не может и не должна оставаться неподвижною, как бы ни совершенны казались в данную минуту придуманные для нея формулы. Поэтому, отвергая „подробности“, как ненужные, С. тем более дорожил теми общими всем утопиям положениями, в основе которых, как он утверждал, лежит один принцип—человечность. Отсутствие утопий, т. е. общих руководящих принципов, идеалов, для него равноценно ограниченности кругозора. Напротив, все, что есть в мире доброго, светлого и прочного, весь процесс человеческого общежития,—все готов он приписать творческой роли утопий. В последнем своем произведении („Пошехонская старина“) С., подводя итоги всей своей литературной деятельности, еще раз возвращается к той же упорно занимающей его мысли о зиждущей роли утопий. „Я верилъ и теперь верю,—говорит он здесь,— в их живоносную силу; я всегда был убежден, что только с ихъ помощью человеческая жизнь можетъ получить правильные и прочные успехи. Формулированию этой истины была посвящена лучшая часть моей жизненной деятельности, всего моего существа. Не погрязайте в подробностях настоящого,—говорил и писал я,—но воспитывайте в себе идеалы будущаго; ибо это своего рода солнечные лучи, без оживотворяющого действия которых земной миръ обратился бы в камень“.

Таковы были прочные основы миросозерцания С., которые он приобрел в кружке петрашевцев и затемъ сохранил на всю жизнь, ярко выразив их в своей литературной деятельности.—Выйдя из лицея и поступив на службу в канцелярию военного м-ва, С. при посредстве друзей своих, В. Н. Майкова и В. А. Милютина, тоже входивших в кружок Петрашевского, начал втягиваться в журналистику. Рецензии, главн. обр. педагогического характера, которые он помещал в „Оте-

шественных Запискахъ“ и в „Современнике“ этого периода, в глазах современного читателя не могутъ представить сколько-нибудь заметного интереса. Но, рассматриваемыя в исторической перспективе, оне обращают внимание широтою взглядов и новаторством, которые юный автор обнаружил здесь в области педагогических вопросов задолго до статей Добролюбова, Пирогова, Писарева и др. В это же время написаны С. его первия беллетристические вещи: „Противоречия“ (в „Оте-честв. Запискахъ“ 1847 г.) и „Запутанное Дело“ (ibid. 1848 г.). И въ рецензиях и в этих повестях С. уже ясно сказывается сатирическое направление его мысли. При этомъ в „Запутанном деле“ сатира направлена не только на социальный строй, представленный в виде огромной человеческой пирамиды, нижние слои которой изнывают под непомерной тяжестью верхних. Здесь С. .испытует и некоторые практические „подробности“, рекомендуемия утопистами, и обнаруживает их беспомощность перед лицом социальной неправды. За эту повесть автор, по Высочайшему повелению, был выслан в Вятку, где и прожил до ноября 1855 г., исправляя разныя должности при вятском губерн. правлении. После освобождения из вятской ссылки С. до 1862 г. продолжал службу в м-ве внутр. дел, сначала в Петербурге чиновникомъ особых поручений при министре, затем в Рязани и Твери вице-губернатором. В это же время он снова появляется в литературе, дебютируя в „Русском Вестнике“ в 1856— 57 гг. „Губернскими очерками“. Только благодаря цензору Крузе удалось Каткову провести в печать эту необычайно смелую по тому времени сатиру, с огромным интересомъ встреченную читателями. Чернышевский в своей хвалебной статье объ „Очеркахъ“ч“ отнес их к числу „исторических фактов русской жизни“. „Никто,—писал он,—не каралъ нашихь общественных пороков словом, более горьким, не выставлялъ перед нами наших общественныхязв с большей беспощадностью“. В особую заслугу автору „этой благородной и превосходной книги“ критик справедливо ставит то достоинство „Губернск. очерковъ“, что они, не задаваясь целью обличать дурных чиновников, являются правдивой художественной картиной среды, в которой заклейменные сатирикомъ отношения не только.’возможны, но даже необходимы. Не менее высокую оценку дал „Очеркамъ“ и Добролюбов. Но это еще не было общимъ признанием перворазрядного сатирического дарования С. Тургенев, а под его влиянием и Некрасов отнеслись к этим выступлениям сатирика с полным отрицанием. Впрочем, чуткий к новым талантамъ Некрасов очень скоро понял свою ошибку и привлек С. в „Современникъ“, сначала в качестве сотрудника, а затем, по выходе его въ отставку, и соредактора журнала. Спустя несколько лет сумел оценить С. и Тургенев. Он понял, что область, отмежеванная сатириком въ русской словесности, имеет все права на самостоятельное существование, и что в этой области С. „неоспоримый мастер и первый человекъ“. Задаваясь вопросом, почему С., вместо очерков, не напишет крупнаго романа, с группировкой характеровъ и событий, с руководящей мыслью и широким исполнением, Тургеневъ сам же и отвечает: потому, что „романы и повести—до некоторой степени пишут другие, а то, что делает С.,—кроме его некому“. Выйдя в отставку и примкнув вплотную к „Современнику“, С. в два года работы здесь (1863—64 гг.) обнаруживает поистине удивительную литературную производительность: въ каждой книге журнала печатается иногда по несколько статей и заметок С., преимущественно публицистического характера. Разбираясь въ богатом материале, который дала ему жизнь в провинции, С. намечает здесь целый ряд тем для будущих своих художественно-сатирических картин. Но он еще ищетъ формы для выражения своих творческих замыслов и, неудовлетворенцы ft поисками, снова возвращается к чиновной карьере. На этот раз онъ поступил на службу в м-во финансов и, в должности управляющаго казенной палаты, в течение четырехъ дет переводится из города в город, нигде не уживаясь с губернаторами. Побывав в Пензе, в Туле и в Рязани, он в 1868 г. опять вышел в отставку, чтобы теперь уже окончательно посвятить себя литературе. В своей длительной административной карьере С. характеризуется прежде всего огромною трудоспособностью“- и добросовестностью, отличающими его и на других поприщах его деятельности,—писательском и редакторском. Служба поглотила много сил С. в лучшие годы ого жизни, но она же раскрыла передъ ним все тайны административного механизма и дала ему возможность сделаться первым и единственным политическим сатирикомъ России. Неподражаемым шедевромъ именно политической сатиры, в ея чистом виде, является „История одного города“, написанная С. в первые годы после того, как он, получив окончательную отставку, вошел в состав редакции „Отечественных Записокъ“. Тургенев справедливо сравнивал эту сатиру съ „лучшими страницами“ Свифта. Но нашлись такие недальновидные критики (А. С. Суворин) и читатели, которые усмотрели в „Истории одного города“ сатиру на русскую историю и с этой точки зрения обрушились на ея автора с таким патриотическим, хотя и дешевого свойства, азартом, что ему пришлось защищать и оправдывать себя, объясняя истинные задачи своего произведения. Нелепый, но простодушный и наивный Крутогорек „Очерковъ“, символизировавший собою дореформенную провинцию, превращается в „Истории“ в обобщенный город Глупов, в давно изжитом прошлом которого сатирик сумел отыскать живучие ростки, цепко связывающие мертвое „было“ с еще не народившимся „будетъ“ через посредство волнующого насъ „есть“. Этот широкий захват сатиры, направившей свое острие к анализуисторических судеб России, характеризует отныне все последующия произведения С., начиная с „Дневника провинциала“ и кончая „Пошехонской стариной“. Сатирик изучаетъ не столько явления, со стороны ихъ внешней и преходящей формы, сколько всматривается в их внутреннюю логику, в силу которой данные явления не только существуют, но должны существовать и должны определенным образом эволюционировать в соответствующей исторической обстановке. Недаром же сатирик при лсизни приобрел себе славу пророка, предсказывавшего реакционные мероприятия правительства задолго до их реального осуществления. Недаром и в 1914 г., в 25-ю годовщину кончины С., большинство поминальных статей констатировало „живучесть“ его сатиры, нередко даже как-будто специально приуроченной к злобам нашего времени. „Ибо,—объясняет нам это свойство своей сатиры сам же С.,—хотя старая злоба дня и исчезла, но, издыхая, она отравила своим ядом новую злобу дня, и, несмотря на изменившиеся формы общественных отношений, сущность их остается нетронутой“. И эта именно „сущность“,—въ виде прочных пережитков крепостничества в наших отношениях, мыслях, чувствах, нравах и установлениях,—составляет постоянный объект сатиры С.—Углубленному содержанию его сатиры соответствует и ея неподражаемая, можно сказать, „вечная“ художественно-совершенная форма. В представлении С. литература вообще неизменно ассоциировалась с „вечностью“. „Литература есть воплощение человеческой мысли, воплощение вечное и непреходящее“,— утверждал он, усиленно в то же время подчеркивая ея огромную роль в устроительстве будущого. За отсутствием всяких иных средствъ общения с массами (а только мысль о массе, о ея интересах—училъ он—может дать общественной деятельности живое содержание), С. такъ высоко оценивал значение литературы, что к достоинству ея, после восторженных гимнов сатирика.

едва ли можно было бы прибавить хоть одну новую черточку. Такое идеалистическое отношение к литературе обязывало писателя самыми строгими требованиями, определяющими его личное в ней участие, и С. въ полной мере выполнил эти требования. Поражает та огромная предварительная работа, которую производил сатирик над каждой своей статьей, прежде чем отдавал ее въ печать. Некоторые его статьи сохранились в рукописях в шести-семи вариантах, до того отличающихся друг от друга, что только заглавие да несколько общих положений объединяют их. В высшей степени оригинальный, образный стиль С., гибкий, способный выражать самые тонкие оттенки чувства и настроений, дался писателю, очевидно, не сразу. И если в содержании даже юношеских произведений С. угадывается будущий сатирик, то, как единственный в своем роде мастер русского слова, он прошел предварительно серьезную и трудную школу. Кажется, нет таких сокровищниц русской речи, из которых не черпал С., работая над ковкою собственного стиля. Эпический язык летописи, скользкие обороты лукавой канцелярской отписки, образные формы народно-поэтического творчества, схваченные налету выражения разговорной речи, включая сюда и характерные штрихи областных говоров,—все это органическими элементами входит въ красочный язык С., богатый в то же время и его собственными меткими, в согласии с духом русской речи, построениями.—Считается общепризнанным, что художественное творчество С. достигает наибольшей высоты в „Гг. Головлевыхъ“, „Сказкахъ“ и „Пошехонской старине“. Но на сахшм деле это лишь отдельныя главы одного колоссального и черезвычайно цельного по архитектуре произведения, где щедро разбросаны сокровища, отнюдь не менее ценные. Это, так сказать, эпизоды одного, быть может, единственного в мире романа,—романа писателя с читате-лем-другом, с которым сатирикъ жадно искал более интимного сближения, чем то, какое вообще допускают рамки литературной деятельности.—Заслуги С. перед русской литературой далеко не исчерпываются его личным творчеством д области сатиры. Много любви, внимания, таланта и энергии вложил он въ работу по редактированию „Отечественных Записокъ“, сначала (съ 1868 г.) беллетристического отдела, а с 1877 г., после смерти Некрасова, и всего журнала. Взятая во всей ея совокупности, литературная деятельность С. тем более поражает размерами вложенной в пее энергии, что со средины 70-х годов здоровье его серьезно расшатывается и требуетъ постоянного и систематического лечения. Вся вторая половина 80-х годов—это медленная и мучительная агония, в течение которой умирающий одерживает над смертью ряд блестящих, почти невероятных побед, удивляя окружающих его врачей растущей широтою своих интеллектуальных интересов и интенсивностью творческой деятельности. 28 апреля 1889 г. С. скончался, оставив начатую рукопись задуманного им новаго произведения: „Забытия слова“.—Полного собрания сочинений С. до сихъ пор не существует. А то, что подъ этим неправильным названием стереотипно издается фирмою А. Ф. Маркс, имеет крайне несовершенный вид, нс удовлетворяющий ни почитателей сатирика ни вообще широкие слои читательской массы. (Би-блиограф. см. XI, 696/97).

Вл. Крашхфельд.