> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Сенебье Жан знаменитый ученый
Сенебье Жан знаменитый ученый
Сенебье, Жан, знаменитый ученый, известный своими исследованиями въ области ботаники, химии, философии наук, положивший основание физиологии растений и фото-, правильнее, актинохимии. Сын ремесленника, родился въ 1742 г. в Женеве, в 1765 г. избранъ пастором евангелической церкви, съ 1773г. и до самой смерти, в 1809, занимал место библиотекаря города Женевы, состоял членом французской академии наук и многих другихъ ученых обществ и был центромъ научных кругов Женевы, о чем упоминает в своих письмах Вольта. С. прежде всего обратил на себявнимание-своей книгой „L’Art d’observer“, получившей премию известного в истории наук Гарлемского ученого общества,. Главным же трудом его жизни были пять томов исследований из области химического действия света (1782, 1783, 1788 г.) и его два труда (1791 и 1800 г.), положившие основание физиологии растений. Вся деятельность С.
представляет ту оригинальную черту, что, еще не выступив сам на поприще научных исследований, онъ уже интересуется изучением научных методов, философией наук (упомянутый труд 1775 г.), затем следует полоса живой, непрерывной творческой деятельности (1782—1808), и в заключении он снова возвращается к той же задаче и выпускает новое издание своего труда, за которымъ следует третье и четвертое издание в более обширном объёме (3 тома 1802 г.), но под более скромнымъ названием „Essai sur l’art d’observer et de faire des experiences11. Эта сторона деятельности С. была оценена очень немногими (Тимирязев, 1883), но в недавнее время в немецкой научной литературе она получила надлежащую оценку у Гюнтера в,Де-schichte der Naturwissenschaften im neunzehnten Jahrhundert“ (1901) и въ „Handbucb der Naturwissenschaften1 (1914); в последнем, Гюнтер выражается так: „besonders vorbildlich wirkte er in seinem Essai sur l’art d’observer“. Достаточно сказать, что на первых же страницах своей книги С. высказывает мысль, которую развил уже следующий век (Милль, Бэн, Минто)—именно, что рядом съ классической формальной логикой развивается логика наук.
Но, конечно, главной научной заслугой С. было исследование им совершенно новой категории явлений— химического действия света „во всехъ трех царствах природы1 и в особенности—разложения углекислоты подъ влиянием солнечного света, этого важнейшого актинохимического явления, совершающагося на поверхности нашей планеты, как это, наконец, начинают понимать и современные химики (Нернст, Вейгерт). Имя С. будет навсегда связано с этим его великим открытием, несмотря на попытки немецких ботаников (Сакса, Ганзена, Визнера) отрицать права С., приписывая их Ингенгузу (смотрите Инген-гуз, Сакс). Деятельность С„ в этой области выразилась в трех специальных трудах (Мётоигф| physieo-chimiques, 1782, 3 в„ Recherches sur l’influence de la lumiere solaire pour
mdtamorphos-ef Г air fixe eu air pure par la vegetation, 1783,1 v., Experiences sur Faction de la lumiere solaire dans la vegetation, 1788, 1 v.) и в соответственных местах двух общих трак- татов о физиологии растений (Phisio-logie vegetalе в Encyclopedie Metho-dique, 1791, 1 v., и в Physiologie vegetate an (1800) 5 v.).
Главная научная заслуга С., навсегда обезсмертившая его имя, заключалась въразъяснении одного из важнейших, а может быть, и важнейшого явления природы, связывающого органический мир с неорганическим, а именно— явления питания растений на счетъ углекислоты, причем им одновременно была разъяснена как статическая, химическая, так и динамическая, физическая, сторона явления съ точки зрения только что в то время провозглашенного закона Лавуазье (закона сохранения материи) и с точки зрения более чем через полвека позднее открытого Майером и Гельм-гольтцем закона сохранения энергии. Историческая последовательность этого великого открытия такова. Соотечественник С.—Бонне открыл, что погруженные в воду отдельные листья, будучи выставлены на солнце, покрываются пузырьками, но не объяснил этого явления. Пристли (сл.) сделал важное открытие, что растения исправляют воздух, испорченный горением или дыханием животных, выделяя при этом открытый им позднее кислород. В 1778 г. он же (а не Ингенгуз; см.) открыл, что простейшия зеленые водоросли, въ то время и еше долго после называвшиеся „Пристлеевой материей11, выделяют этот воздух только на солнце; и еще позднее в 1779 г. он обнаружил те же результаты над листьями. Ингенгуз, знавший об опытах Бонне и видевший опыты Пристли (смотрите Ин-генгуз), воспользовался приемом анализа Пристли и эвдиометром аббата Фонтана произвел ряд хорошихъ опытов, собранных в книжке, изданной в том же 1779 году, между темъ как соответственные опыты Пристли вошли в состав следующого четвертого тома его трудов, вышедшаго в следующем году. Заметим, поэтому поводу, что даже обращавшие на себя в это время всеобщее внимание труды Лавуазье не редко выходили через несколько лет после ихъ сообщения академии. Когда позднее возникла полемика из-за желания Ин-генгуза приписать исключительно себе факт зависимости этого явления от солнечного света, Пристли только сказал: „То же солнце светило на мои и ваши опыты, вы только обогнали меня в печатании вашей книги, чего я, на вашем месте, не сделал бы“.
Таковы были относительные права этих двух ученых, когда выступил со своими исследованиями С. Его интересовала „общая роль света въ природе“ и особенно разъяснение этой роли в данном частном случае. Как в следующем веке Фара.дэ в своих широких обобщениях исходил из мысли, что не может же эфир существовать только для того, чтобы человек мог при его помощи видеть предметы, так и С. в своих широких актинохимических обобщениях исходил из такого положения: „мне всегда представлялось, не может же свет, излученный солнцем на землю, растрачиваться безъ пользы для нашей планеты, служа исключительно только для того, чтобы живия существа могли различать друг друга“. „Нельзя себе представить, чтобы потоки, изливающиеся на земной шар, проникали на него только для того, чтобы раздражать сетчатку немногих живых существъ“. „Нет, если растения не могут существовать без света, то не вынуждены ли мы признать присутствие света в нашей пище, в нашемъ топливее Я убежден в этом, и придет время, когда признают присутствие элемента солнца во всех телах.. .“ (1789). А через три года, въ 1791 г., он выражает почти с такою же уверенностью, как через полвека после него великие основатели учения о сохранении энергии: „То же дерево,которым мы пользуемся для наших построек, дает нам зимою тепло, огонь, который оно похитило у солнца“. Он вполне определенно высказываетъ также мысль о связи этого процесса усвоения света с хлорофиллом, указывая, что он происходит в „зеленой паренхиме11, в „зеленом крахмале“ (fecule verte), этом красящем веществе, совершенно исключительном и тонком (subtile), находящемся в ближайшей связи с великой тайной питания растения“. Любопытно, что он указывает на аналогию разложения углекислоты светом с разложением азотной кислоты,—мысль, которую в другом веке высказалъ в обратном порядке Бертло. Такимъ образом С. высказал вполне верный взгляд на усвоение света как съ физиологической, так и с общей актинохимической точки зрения. И замечательно, что эти представления были для него ясны уже в то время, когда он стоял еще на почве учения о флогистоне, о котором и многие современные химики не имеютъ ясного понятия, считая его за какой-то грубый предразсудок последнихъ сторонников этого учения, между тем как и Гельмгольтц и Майер, а позднее Одлинг давно разъяснили, что под флогистоном защитники его разумели нечто совершенно аналогичное современному понятью „потенциальной энергии“ — понятию, отъ которого, к слову сказать, новейшие физики (сэр Джозеф Томсон) пытаются освободит физику (смотрите наука, XXX, 29). С. сам указывает, что эта мысль была первый раз высказана Ньютоном в его „Оптике“, когда он ставил вопрос: „Не могут ли грубия тела и свет взаимно превращатьсяе“ С. ставит вопрос такъ же определенно, как его ставит и современная наука: „Земля, вода, соли, которые входят в состав тел сами не горючи, откуда же берется в них это свойствое“ „Неужели невозможно допустить, что свет, соединяясь с ними, способствует образованию горючих веществъе“
С химической точки зрения С. вполне определенно высказал мнение, что „дефлогистизированный воздухъ“ (будущий кислород) Пристли образуется из air fixe (будущая углекислота) и пропорционально количеству этого газа, растворенному в воде. Происходит это в любой зеленой части, выставленной на свет, при
Жан Сенебье (1742- 1809).
Портрет в Женевской публичной библиотеке. (Фотография с разрешения муниципального совета).
ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ Т-ва „Бр. А. и И. ГРАНАТb и К»“
чем богатая флогистоном (горючая) часть отлагается в растении, что принимал уже Пристли, но отрицалъ Ингенгуз. Как только Лавуазье своим синтезом выяснил составъ углекислоты, С. объяснил изученное им явление, как „процесс разложения углекислоты, при нем кислородъ выделяется, а углерод становится составной частью растения“. С. призналъ этот процесс за главный процесс питания растения, чего, вопреки Визнеру, Ингенгуз не понимал до конца своей жизни. Замечательно, что С., извлекая все ценное из учения о флогистоне (как и Лавуазье), сумел вполне отрешиться от него и перейти всецело на почву новой химии, на что не были способны даже такие гениальные химики, как Пристли. Таково значение деятельности С. по отношению къ главному фото-химическому явлению, совершающемуся на поверхности земли, что современные химики начинают сознавать только в самое последнее время; но он изучал и другия явления действия света, например, на растворы хлорофилла, на берлинскую лазурь, гваяковую смолу, азотную кислоту, хлористое серебро и так далее; он указывал, что для полнаго разъяснения процесса разложения углекислоты необходимо было бы осуществить его при действии одной теплоты, без участия тел, богатых флогистоном, то есть предугадывал открытие диссоциации углекислоты; изучал действие различных лучей спектра, даже заметил, что красные лучи обладаютъ наибольшей нагревающей способностью, показал задерживающее действие избытка углекислоты и так далее
Если несомненна роль С. как первого пионера актинохимии, разумея под этим совокупность сведений о химическом действии света, а не .отрывочные наблюдения (как у Пристли, Шеле, Иягеягуза), то уже не может подлежать сомнению его значение как основателя физиологии растении. Это необходимо подчеркнуть въ виду категорического заявления Виз-нера, что до Гумбольдта она была неизвестна даже по имени („еип namen-Joses Ding). В первый раз это слово было произнесено будто бы
Гумбольдтом в 1794 г. Из этого можно заключить, что Визнеру осталось неизвестно, что С. издалъ в 1791 г. первый свой трактат такъ и названный им Physiologie vegetale (in 4” 296 страниц убористой печати в два столбца, как составная часть знаменитой Энциклопедии Даламбера и Дидро, 2 изд.), а уже в предисловии к своей книге 1783 года употреблялъ выражение Phvsiologie des plantes (стр.. IV).
На самом пороге века (в 8 году республики) появилась его пятитомная Physiologie vegetaie, первое полное систематическое изложение этой науки. Книга эта любопытна во многихъ отношениях: во-первых, как сводъ всего известного в науке к началу XIX века, во-вторых, как произведение, проникнутое совершенно новымъ (и до этих пор не привившимся у многих ботаников) воззрением, что физиология должна заключаться не только в наблюдениях внешнихъ проявлений жизни, но в их, основанном на почве опыта, объяснении, исходя из данных физики и особенно из данных совершенно новой науки— химии. С. приходилось с особенною настойчивостью доказывать необходимость изучения этой последней—какъ другому пионеру физиологии, почти за сто лет до него, Гельзу (1727), пришлось защищаться от ботаническихъ критиков, протестовавших противъ введения в их науку таких непонятных знаков, как + и —! Для этого С. дал очень удачный краткий очерк новых воззрений Лавуазье, а в главе, посвященной собственнымъ исследованиям над разложениемъ углекислоты, представил образецъ применения этих новых идей. Указывая, что молодая наука должна использовать прочные завоевания других общих наук, он в конце книги приводит список desideranda, то есть тех задач, которые предстоитъ разрешить зачинавшемуся веку. Въ числе этих задач, завещанныхъ XIX веку, вполне определенно намечены следующия: „Изследовать, какъ совершается соединение углерода въ момент разложения углекислоты Мне кажется, что тщательное изучениелистовой паренхимы (зеленой паренхимы, как он ее часто называет) при известных обстоятельствах могло бы для этого послужить“. О самомъ же хлорофилле (fecule verte, как онъ его называет) он говорит ранее: „Это красящее вещество, своеобразное и тонкое, находится в тесном отношении с великими тайнами растительности“. Если добавить къ7 этому сделанное им в другом месте указание, что образующееся вещество должно быть тройное соединение углерода, водорода и кислорода, к числу которых он относил сахар и крахмал, то для всякого будет ясно, какъ близко он подходит к задаче, разрешение которой через 60—70 летъ составило главную славу Сакса, такъ несправедливо отнесшагося к своему славному предшественнику. Напомнимъ еще, что один из распространенныхъ приемов в исследовании действия света—двустенные колпаки для цветных жидкостей долгое время приписывались Саксу, между тем как они описаны и изображены С. в его первой книге 1782 года.
В общем, деятельность С. поражает своей целостностью и стройностью. Прежде всего он останавливается на философии того опытного метода, развитие которого отметило научные успехи XVII и XVIII века, затем сам залагает основы целой новой науки—физиологии растений, какъ приложения физики и химии, и, наконец, рядом продолжительных и глубоко продуманных опытов над „самым, быть-может, интересным явлениемъ природы“ (Бэлис в 1915 году) разрабатывает основу важнейшей главы физиологии растений и новой отрасли химии—фотохимии. См. К. Тимирязев, „Жизнь растения“ (изд. 8, 1915 г.), „Растение и солнечная энергия“ (1897 г.), „Столетние итоги физиологии растений“ (1901 год), „Жан Сенебье“ („Русск. Вед.“, 1909). Е. Тимирязев.