> Энциклопедический словарь Железнова, страница > Сиикаиоки

Сиикаиоки

Сиикаиоки, река в Финляндии, впад. в Ботнич. залив. Дл. 166 км., несудоходна вследствие множества порогов; изобил. рыбой.

Cifteci»(Siey6s, прав.произн.Сьейфс), Эмануэль Жозеф, аббат, франд. по-литич. деятель, родился в 1748 г., учился в Сорбонне, готовился к церковной карьере, но больше интересовался политическими науками, чем богословием. Вступив в ряды духовенства, он благодаря своим знаниям, дарованиям и жизненной ловкости сделал быструю карьеру и к моменту своего политического выступления был генеральным викарием и канцлером Шартрского диоцеза.В 1788г., в период возбуждения, вызванного предстоящим созывом Генеральных Штатов, он выпустил свою знаменитую брошюру „Qu’est се que 1ф tiers-etat“ (рус. пер.). Основные положения ея гласили: „Что такое третье сословиее Все.—Чем оно было до этих поръеНичем.—Чемъоно хочет бытье Кое-чем. “ Популярность, созданная С. этой брошюрой, была так велика, что он прошел при выборах в Генер. Штаты одним из депутатов города Парижа от третьяго сословия, хотя принадлежат к духовенству. Бго выдвинули два выступления в Учредительном Собрании в июле 1789 г., когда он по вопросу о проверке полномочий настоял на том, что собрание депутатов третьяго сословия должно называться „Национальным Собраниемъ“ независимо от того, присоединяются к нему или нет депутаты двух старших сословий, и затем,

заявление после разрыва конституционных отношений с королем: „сегодня мы то, чем были вчера; приступим к делу“. Эти два акта упрочили за ним положение одного из руководящих политиков Собрания, учителя всех по вопросам конституционализма. Мирабо говорил про него, что он „открыл миру истинные принципы представительного правления“.

Эта репутация достигалась не ораторскими успехами. С. был плохой оратор. Голос у него был сухой и беззвучный, фигура—тщедушная, лицо некрасивое, манеры угловатые. С. влиял своим знанием теории и практики народного представительства и умением давать объединяющие всех лозунги. Считалось как-то подразу-мевающимся само собою, что если С. высказывается за то или иное решение, то именно его и следует принять. Но это огромное влияние продолжалось очень недолго. Оно стало утрачиваться так ate скоро, как и влияние Мирабо, хотя и по другим причинам. С. определенно высказался против безвозмездного упразднения десятины, он обнаруживал неустойчивость в вопросе о двух палатах. Унсе в Конституанте к концу он не был в числе пророков нового порядка. В Легислативе фн не участвовал, как и все его товарищи, в Конвенте видной роли не играл. Он вотировал за казнь короля, и когда фактическая власть стала переходить к Горе, — смолк совсем. Но противники—Робеспьер, Марат, Барер—подогревали его в инспирировании жирондистов. Нужно было много ловкости, чтобы при этих условиях не попасть на гильотину. Он находился в жгучей тревоге за себя. „Что делать среди такой ночие“ писал он в своих заметках и грустно отвечал: „ждать дня‘-‘. Когда С. спросили потом, что он делал во время террора, он отвечал:,яжилъ“. Остаться живым в его положении было нелегко. При термидорианском правлении С. снова начинает подниматься на поверхность. Он едет в 1795 г. посланником в Гаагу, в 1798 г. он получает специальную диплома-и тичеекую миссию в Берлин, а вмае 1799 г. избран членом Директории (смотрите франция—история). Только теперь он обрисовался во весь рост и обнаружил себя до конца. В это время Париж переживал сильный рецидив якобинства, пытавшагося опереться на обездоленные больше чем когда-либо пролетарские массы. К якобинскому клубу в Манеже принадлежали очень видные генералы: Журдан, Ожеро, военный министр Бернадотт. Правящая буржуазия томилась мучительными страхами. С. сделался ея лидером, вырвав жезл гегемонии у Барраса. Безыдейное политиканство уже de могло справляться с положением. Нужен был какой-то план борьбы с левой опасностью, и р. давал понять всем и каждому, что он у него есть. Конституция 1795 г. не удовлетворяла буржуазию. Требовалась такая, которая более обеспечивала бы ея классовое господство. С. намекал, что она у него готова. Но в тот момент у него ничего не было, кроме идеи государственного переворота. Он пробовал устроить его при помощи Жубера (сли.) и Моро (смотрите) и осуществил с помощью Бонапарта. Он не предвидел, что 18 брюмера станет могилой его карьеры. Предложенный им наконец проект конституции Бонапарт переделал так, что от Сийесовых идей ничего не осталось. С. пробыл некоторое время консулом, но ушел, когда Бонапарт сделал себя первым консулом. При консульстве и империи он занимал только почетные должности, эмигрировал при реставрации, боясь кары за „цареубийственный“ вотум в Конвенте, вернулся после июльской революции. Умер в 1836 г.

Очень авторитетные представители современной науки, в том числе Эсмен, считают С. родоначальником современной конструкции народного представительства. Это справедливо в том отношении, что многие из его положений и теоретических определений остались неотъемлемым достоянием политической науки и конституционной практики. Но лишь с большой натяжкой С. можно причислить к классикам конституционализма. Для этого ему нехватало широтыкругозора, умения в живой ткани социального и политического строения находить руководящие принципы для законодательного творчества. Ум большой, но сухой, узкий и малоподвижный, безнадежно скованный рационалистическим догматизмом, С. никогда не мог освободиться от механического воззрения на государство и общество. Он настойчиво и отнюдь не метафизически говорит об „общественной машине“, о „политической машине“, о „законодательной машине“, о „судебной машине“. К государственной науке он применяет геометрический метод, оживляя давно заглохшие заветы картезианства. То, что есть ценного в политических взглядах С„ не только не связано с его теоретическими предпосылками, но зачастую прямо им противоре-чит.

, С. был представителем интересов буржуазии. Его ранния декламации на тему, что третье сословие все, были чисто агитационным оружием. Ибо С. и не кто иной ввел разделение граждан на активных и пассивных, отрицал закономерность императивного и всякого иного мандата, а для оправдания этих антидемократических принципов придумал фикцию, что каждый депутат представляет всю страну. Его конечный идеал, как он кристаллизовался в последние годы Директории,—буржуазная олигархия, при которой республиканская форма правления становится чем-то едва мыслимым, а монархическая, наоборот, кажется естественным завершением. От понятий суверенного народа и народной власти героической поры революции у С. осталась бесплотная тень, и недаром Бонапарту, не зараженному никакими теориями, было так легко превратить нестройный Сийесов проект 1799 г. в прочную основу монархии.

С. был честолюбив, но у него не было честолюбия большого стиля. Тщеславный и полный самомнения, влюбленный в себя, надуто и капризно дороживший своей славой, он не умел прочно удержать влияния, завоеванного первыми удачными выступлениями. Он хитро и многозначително молчал, когда ему нечего было сказать или нельзя было раскрыть выношенные в голове планы. У него нехватало энергии, характера, темперамента, чтобы проводить свои идеи в борьбе. А главное—у него нехватало мужества, чтобы рискнуть на борьбу. Время требовало львиных прыжков и орлиного полета, а С. вилял как лисица и изредка, как ворон, слетал на добычу. Оттого его карьера потонула в тусклом закате, хотя начиналась более блестяще, чем карьера любого из его товарищей по Конституанте. О С. см. Birjeon (1893), Neton (1900); иио-рус» ски у В. М. Устинова, „Учение о народном представительстве“, т. I (1912). А. Дживелегов.