> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Система вооруженнаго тира

Система вооруженнаго тира

Система вооруженного тира. Так называлась та комбинация международных отношений, которая установилась в Западной Европе после франко-нрусской войны 1870—71 гг. Коротко „систему“ можно определить, как ряд дипломатических конфликтов, опиравшихся на перекрестныя вооружения и, в свою очередь, дававших повод к новым вооружениям. Вооружения создавали атмосферу военной тревоги; Европа жила в постоянном ожидании войны,—ожидании, оправдавшемся в наши дни. В широком смысле, „систему“ можно, таким образом, рассматривать, какъ пролог к конфликту 1914 г., разрешить который дипломатическими средствами оказалось уже невозможно: „вооруженный миръ“ перешел в открытую войну. Но, хотя напряженность конфликтов в общем шла в возрастающей прогрессии, движение, какъ и всякое историческое двизкение, носило волнообразный характер: за периодами острой тревоги шли периоды „отдыха“ (detente). Некоторые конфликты, казавшиеся чреватыми особенно тяжелыми последствиями, были изжиты мирно: таковы были конфликты англо-французский и русско-английский, сменившиеся политикой „Тройственного согласия“ (смотрите). Такой исход давал надежду на мирное разрешение всего кризиса в целом; появлялись книги, где доказывалось, что война въ Европе вообще невозможна (Norman Angell, „Europes optical illusion“). Къ сожалению, основные конфликты оказались упорнее, чем о них думали. Они особенно обострились с тех пор, как производство передовых капиталистических стран Европы безнаде-зкно переросло границы внутреннего рынка при данной системе хозяйства, и захват огромных заморских владений явился вопросом „быть или не быть“ для европейского капитализма. Конфликтом, около которого группировались остальные и без которого, вероятно, не возникло бы и самой „системы“, был франко-германский. Франкфуртский мир 1871 г. (е.м.) былъ самым тяжелым миром,какой когда-либо заключала франция, не исключая даже и мира 1815 г. Впервые была нарушена территориальная целость „старой франции“: нарядус промежуточным, в национальном смысле, Эльзасом была потеряна и большая часть Лотарингии, давным давно офранцуженной; Мец, уже в XVI в бывший одним из оплотов франции, сталъ немецким городом. Стратегически, владея Мецом и линией Вогезов, германская армия с самого начала будущей войны получала решающий перевес над французской. Но всего тяжелее были экономические последствия. Неудачная война не только отнимала у французской промышленности всякую надежду на приобретение каменноугольных залежей прирейн-ской Германии (своего угля франции давно уже не хватало), но вместе съ рудными месторождениями потерянной Лотарингии, лишала базиса французскую металлургию (получившие теперь такую известность бассейны Бриэ и Лонгви в 1871 г. считались непригодными для разработки). Промышленная отсталостьфранции 1870ее 80ее г. г. была одним из прямых результатов войны: зарейнский конкуррентъ французских заводов имел теперь над последними такой же перевес, как германская армия над французской. В тоже время, мир не былъ результатом полного истощения франции, экономического или военного, какъ это было в 1815 г В момент заключения перемирия франция имела под ружьем, не считая национальной гвардии, более полумиллиона штыков, в том числе почти 300 тыс. хорошо обученных солдат; ея финансовое положение было настолько прочно, что колоссальную, по тогдашним понятиям, пятимиллиардную контрибуцию она выплатила Германии раньпие срока. Сдаться заставила полная внутренняя дезорганизация, оставшаяся отчасти въ наследство от Второй империи, и безнадежное стратегическое положение, получившееся благодаря взятью германцами Парижа. Все это могло дать опору мнению, что неудача 1870-71 г. была „случайностью“, что, сделавъ усилие, франция сможет себе вернуть потерянное. Такова реальная почва идеи реванша, прочно владевшей французскими буржуазными кругами до середины 90-х гг. (хронологической меткой может служить дело Дрейфуса, см.) и возродившейся, в совершенно иной экономической комбинации, во время европейской войны 1914—1918 г. Подготовка „реванша“ началась почти на другой же день после заключения мира (введение всеобщей воинской повинности зак. 27 июля 1872 г. и закон об общей организации армии 24 июля 1873) и уже въ 1875 г. дала повод к первой „тревоге“. Введение четвертых батальонов во франц. пехотн. полках (то есть, увеличение франц. пехоты на 33°/0), весьма слабо мотивированное желаниемъ не оставить за штатом офицеров, отличившихся в 1870—71 гг., было понято в Германии, как прямая подготовка к новой войне. Германский главный штаб, с Мольтке во главе, настаивал на необходимости „предупредить“ Францию, объявив ей войну раньше, чем она будет готова. Бисмарк был против этого и вообще старался умалить значение кризиса, и тогда, и позже (в своихъ „Запискахъ“); но им воспользовались другия державы, уже сожалевшия, что они дали Германии в 1870 г. возможность так легко покончить съ противником. Англия и Россия выступили с заявлениями, ясно показывавшими, что в случае новой войны оне не останутся на позиции благожелательного для Германии нейтралитета. Королева Виктория обратилась с письмом непосредственно к императору Вильгельму, а импер. Александр II, как раз в это время посетивший Берлин, имел со своим дядей разговор, резюмированный Горчаковымъ в его известной депеше: „теперь мир обеспеченъ“. Исход „тревоги“ 1875 г. должен был очень ободрить сторонников реванша; но разразившийся тотчас же -англо-русский конфликт 1876-78гг. (смотрите Россия—вниыиняя политика) и последовавшее за нимъ дипломатическое поражение России на Берлинском конгрессе, с одной стороны, внутренняя конституционная борьба (смотрите франция—история)—с другой, отодвинули на второй план идею реванша. Вскоре затем наступившее охлаждение в отношениях между Англией и францией (из-за Египта, см. XIX, 595) на несколько летъ направило самую идей по другомупути: франция начала искать компенсации за утраченное в 1871 г. в колониальных приобретениях (захват Туниса и Тонкина, попытка захвата Мадагаскара и тому подобное.). Неудача Тонкинской экспедиции оборвала этот первый период колониального расширения франции (возобновившагося позже с гораздо большим успехом), а резкая перемена в отношениях держав центральной и восточной Европы быстро возродила идей реванша въ ея первоначальном виде: франкогерманский конфликт осложнился конфликтом русско-германским. Исходной точкой последнего были ближне-восточные отношения, но почва, его подготовившая, была дана опять-таки событиями I860—71 гг. Из трех крупнейших стран континента Европы, Австрия и франция только что были побеждены Пруссией, превратившейся в Германскую империю; Россия считалась союзницей последней, но ей не очень доверяли. Возрождение комбинации Семилътней войны (смотрите)—союза Австрии, франции и России противъ Пруссии—было кошмаром Бисмарка. Чтобы предупредить подобную катастрофу, он решил сблизиться съ Австрией: пред побежденными при

Кениггреце открыты были обширные перспективы вознаграждения на Балканском полуострове. Этим достигались сразу две цели: Австрия становилась авангардом, пролагав-шим путь германскому капитализму в Турцию, и на этом пути Австрия неизбежно сталкивалась с Россией, для которой восстановление на Ближнем Востоке позиций, утраченныхе по Парижскому миру (смотрите Крымская кампания), являлось осью всей внешней политики; возможность русскоавстрийского союза радикально, таким образом, устранялась. Но, раз взяв под свое покровительство Австрию, и для Германии неизбежно было рано или поздно столкнуться съ Россией. В скрытом виде конфликты существовали уже в первой половине 7и-х гг. (берлинское свидание Александра 11,Вильгельма и Франиа-Иосифа в 1872 г., формально закрепившее союз трех держав—т. наз. „союзъ трех императоровъ“, на деле бывшеевынужденным соглашением России с Австрией под давлением Германии; соглашение закончилось рейхштадской сделкой 26 июня 1876 года и конвенцией 3 января 1877 года, которую русское правительство при первой возможности постаралось не исполнить. См. Россия—внешняя политика), но русская дипломатия, в надежде „использовать“ германскую дружбу, упорно закрывала на них глаза. События весны 1878 г., когда Англия и Германия заставили Россию исполнить принятия ей на себя передъ Австрией обязательства, рассеяли последния иллюзии: между двумя „дружбами“ Германия явно выбирала австрийскую. Борьба, начавшаяся въ 1878 г., продолжалась на почве созданной Россией Болгарии (смотрите VI, 196/ 201). По существу здесь дело сводилось к столкновению русского и австро-германского капитализмов: центральным вопросом была постройка болгарской железнодорожной сети и ея „русская“ или „австрийская“ ориентация. Победила последняя,и со вступлением на болгарский престол Фердинанда Кобургского (смотрите) русское влияние на несколько лет совершенно исчезает из Болгарии. Внешнимъ образом именно болгарский конфликтъ заострил русско-германские отношения почти до войны: Германия все время стояла за Австрией. Но это былъ лишь повод: экономический базис русско-германского столкновения лежалъ глубже и был общее. Союз Пруссии (позже Германии) с Россией в 60-хъ и первой половине 70-х гг. покоился на взаимной экономической необходимости этих стран друг для друга. В период высоких хлебныхъ цен дешевая русская рожь была огромным подспорьем для развивавшагося германского промышленнаго капитализма: благодаря ей, германский рабочий был дешевле и английского и французского. В то же время, более I дешевые немецкие фабрикаты ус-j пешно вытесняли на русском рынке английские. С развитием русского промышленного капитализмапоследний начинал, однако, чувствовать в германском соседе конкурента. Уже въ 1877 г. введением золотой пошлины

(т.-о. огульным повышением всех ставок тарифа на 33°/0) началась таможенная война, продолжавшаяся протекционными тарифами 80-х гг. и закончившаяся почти запретительнымъ тарифом 1891 г. (смотрите Россия—финансовая политика). Объектом войны не была исключительно Германия: но такъ как немецкая промышленность только что завоевала себе командующее положение на русском рынкВ, то главные удары доставались ей. Еще непосредственнее было столкновение въ области хлебной торговли. Со второй половины 70-х гг. начинается резкое падение хлебных цен на всемирномъ рынке: дворянские правительства восточной и средней Европы разными способами приходят на помощь производителю хлеба, то есть, главнымъ образом, помещику, и лишь во второй линии—крестьянину. В России эта помощь выразилась в основании Дворянского и Крестьянского банков, въ Германии первой заботой было устранение с хлебного рынка иностранных конкурентов. Дешевизна русского хлеба перестала быть его достоинством.— Германия вводит въ 1880 г. хлебные пошлины, в течение 80-х гг. все увеличивавшиеся. Хронологическое совпадение начала аграрного протекционизма с формальнымъ австро-германским союзом противъ России (1879 г„—в 1882 г., с присоединением Италии, союз превратился в „Тройственный“, см.), то и другое ранее, чем болгарский кризис достиг максимума остроты, подчеркивает действительную связь фактов. Воинственное настроение среди русского дворянства росло; показателем его были статьи Каткова, выступления Скобелева и так далее В такой обстановке реализуется идея франко-русского союза (е.«.), наметившаяся еще в дни правительства национ. обороны и сильно окрепшая в дни кризиса 1875 г. (благодарственное письмо Мак-Магона имп. Александру II). Большим ея сторонникомъ был Гамбетта (смотрите), отношение которого к „реваншу“ выражается ходячим въто время афоризмом:, Gambetta c’est la guerre“ („Г,—это война“). Осуществить идей не удавалось, пока вцентре русской внешней политики стоя-лиближне-восточные дела,афранция в вост. вопросе шла вместе с Англией, постоянной антагонисткой России въ то время на Востоке. Когда, после захвата Англией Египта (1882 г.), англо-французское единение в этомъ последнем пункте распалось, Россия же вступила в непосредственный конфликт с Германией, внешнихъ препятствий для русско-французского союза более не было. Крах колониальной политики франции (падение мин-ства Ферри весною 1885 г.) еще ускорил ггЕло; последнее тормозилось только неуменьем французского правительства понять некоторые внутренне-политические требования русского (смотрите Франко-русский союз). Но та готовность, с которою правительство демократической республики шло и въ этом случае навстречу пожеланиямъ самодержавной монархии, показывает, насколько русский союз был—или считался—политической необходимостью для франции. Последняя решительно становится в это время (1886—7 гг.) на сторону России въ болгарском вопросе. В то же время „реваншистское“ настроение оживаетъ в правящих кругах франции съ необыкновенной силой. Воплощениемъ его был военный министр, ген. Буланже (cm.), которому русские славянофилы прислали почетную саблю, и который выступил с рядом проектов, более шумного, чем практи-чески-опасного для. мира характера: но их было достаточно, чтобы дать герм. главн. штабу (Мольтке былъ еще жив) повод выступить с требованиями новых вооружений и, въ конце концов, готовиться к войне. Эта новая „тревога“, 1887 г., казалась еще более опасной, чем „тревога“ 1875 г.: был момент, когда, после ареста германск. полицией франц. ком-миссара, заведывавшего шпионажемъ на границе, разрыв казался совершенно неизбежным. Характерно, что хотя франко-русского союза въ это время формально еще не существовало, Бисмарка гораздо более заботило отношение к делу русского правительства, чем шум, доносившийся из франции. Поведение

России, давшей понять, что нападения на Францию она не допустит, но не поддержавшей, в то же время, и реваншистов, более всего способствовало мирной ликвидации „инцидента Шнебеле“. Позиции сторон в этомъ вопросе остались характерными на все дальнейшие годы царствования Александра III. Дипломатия последняго, уже когда союз с францией был заключен формально, несколько лет откладывала подписание военной конвенции, чего страстно домогались в Париже: и конвенция была наконец подписана только в 1894 г.; въ том же году был подписан и торговый договор с Германией, положивший конец таможенной войне, а еще ранее центр тяжести русской внешней политики переместился на Дальний Восток (торжественная закладка восточного конца сибирской магистрали в 1891 г.), где России съ Германией делить было нечего. Экономической основой было торжество в России промышленного капитализма над аграрным („эра Витте“), отразившее в себе, между прочим, финансовия последствия франко-русского союза. В тот момент, когда партия „реванша“ достигала, наконец, своей цели, все плоды ея трудовъ оказывались потерянными, и именно благодаря тому, на что она возлагала все надежды. Но еще важнее было, что „реваншъ“ быстро начинал утрачивать в это время обаяние в самой франции. Показателем было дело Дрейфуса {см.), где в, форме пересмотра процесса невинно осужденнаго офицера судилось орудие „реванша“, французская армия с ея порядками, в неприкосновенности уцелевшими от дней Наполеона ПИ. То, что значительная часть французского общества стала за Дрейфуса—решилась посягнуть на святая святых „реваншизма“, ясно свидетельствовало о происшедшем сдвиге.

Причины были опять экономические, в конечной основе даже технико-экономические. 90-е годы отмечены быстрым ростом французской металлургии-, производство чугуна во франции, до 80-х годов застывшее почти на одном уровне (1882 г.—2039

тыс. т., 1892 г,—2057 тыс. т.), за 10 лет поднялось на 35°/0 (1900 г. — 2714 тыс. т.), увеличившись за следующее десятилетие почти вдвое (1910 г.—4032 тыс. т.). Руды французской Лотарингии, брошенные безъ внимания немцами, как негодные, потому, что они содержали в себе фосфор, с изобретением способа Томаса и Гилькриста, в 1878 г., стали не менее пригодны для обработки, чем всякие другия. С подъемомъ франц. металлургии поднялась и франц. индустрия вообще (производство автомобилей, судостроение и так далее). Германия осталась соперницей, но с ней стала возможна мирная, экономическая борьба,:—франция вышла из того тупика, куда ее загнал франкфуртский мир. С конца 90-х годов „реваншъ“ становится лозунгом правых реакционных партий, надею- щихся использовать войну как средство покончить с республикой; демократическая франция идет за радикалами и социалистами, из которых вторые требуют разоружения, а первые делают попытки сближения с Германией (политика Кайо). Изменение в ориентации русской и французской политики, в связи съ отсутствием агрессивных тенденций в политике Германии этого периода, сделали „вооруженный миръ“, действительно, некоторого рода „системой“ довольно устойчивого равновесия. Военные средства обеих групп, франко-русского и „Тройственнаго“ союзов, были приблизительно равны; военное столкновение не обещало, поэтому, скорой и легкой победы ни той, ни другой стороне. Из равновесия „систему“ грозило вывести, во-первых, колониальное расширение франции, шедшее с необыкновеннымъ успехом параллельно расцвету французской промышленности в 90-х гг.: за это время выросла африканская колониальная империя франции, с населением более 25 миллионов (из которых более 9 миллионов стали франц. подданными в 1893—96 гг.); затем, Россия, потерпев неудачу на Дальнем Востоке,снова начинает сосредоточивать внимание на старом театре своих активных выступлений,

Балканском полуострове. То и другое давало повод к трениям (франко-германский конфликт из-за Марокко в 1 «05 г., выступление России по поводу аннексии Боснии и Герцоговины Австро-Венгрией в 1908 году), но для окончательного нарушения равновесия нужно было, чтобы на сторону той или другой группы стал какой-нибудь новый могущественный фактор, который, казалось, обеспечилъ бы данной группе решительный перевес. К такому именно результату и привел последний, хронологически, из конфликтов, предшеетво- вавших войне 1914 г.—англо-германский. До первых лет XX в центром внимания английской дипломатии были внеевропейские страны—въ европейские дела Англия вмешивалась лишь спорадически. Комбинации ближайшого будущого так мало предчувствовались, что в 1890 г. Англия уступила Германии такую перворазрядную стратегическую позицию, какъ Гельголанд (смотрите), и даже еще въ 1898 г. едва не начала войны с францией из-за Фаиноды (смотрите). В это время конфликт с Германией уже намечался (книга Уильямса „Made in Germany“, 1897), но англо-бурская война (смотрите VII, 222 сл.) опять отвлекла все внимание к колониальнымъ вопросам. К тому же, то, что первоначально вызвало анти-германские настроения в Англии, промышленное соперничество Германии, быстро отошло на второй план. Факт, вызвавший первую тревогу—остановка в развитии англ, экспорта наряду с быстрым ростом германского — оказался случайным и преходящим: уже с 1904 г. англ, экспорт снова начал расти (если мы возьмем цифру 1904 г. за 100, увеличение англ, вывоза к 1913 г. составит 75%; германский вывоз увеличился за это время на 86%, американский на 62%). Гораздо серьезнее было морское соперничество. До этих пор английский флот не имел соперников в области мировой торговли. Германия въ 1871 г. почти не имела флота дальн. плавания (147 пароход., общ. вместимостью 82 тыс. т.—против 31.78 пароход, и 1113 тыс. т. англ, флота).

В 1909 г. ея флот составлял по числу пароходов почти % английского (11626 и 1953 парохода), по вместимости более В5 (10139 и 2303 тыс. т.). Сравнение будет еще менее выгодно для Англии, если мы возьмем гигантские суда новейших типов, наиболее характерные для крупно - капиталистического мореплавания: в 1910 году во всем мире считалось 80 пароход. более 12.000 т.ъ вместимости; из них 42 принадлежали Англии, 22—Германии, а 16—всемъ остальным странам вместе (с техъ пор, с постройкою таких судов, как „Vaterland“, „Imperator“ и тому подобное. соотношение еще более изменилось в пользу Германии). Но мировой флотъ мог иметь задачей только мировую же торговлю—а эта последняя предполагала такую же развитую колониальную сеть, какая была у Англии. Отсюда новый конфликт—колониальный. Так как некультурные земли были уже почти все разобраны к тому времени, когда Германия выступила в качестве мировой державы (ей достались только не самые лучшие куски Африки), то предметом ея колониальных вожделений стали полукультурные страны. В 1897 г. она завладела гаванью Киау-Чау в Китае; три года спустя она приняла энергичное участие в подавлении боксерского восстания, причем командиром всего европейского экспедиционного корпуса, по желанию Вильгельма II, был назначен германский июнерал. Но здесь герм. влияние наткнулось на англо-японское, и последнее оказалось сильнее; Германия (до последней войны) не была вытеснена с Д. Востока, но и не заняла там влиятельного пололтения (боролась за него она до последней минуты—например, поддерживая Юанши-кая против китайских республиканцев). Тем с большей энергией стремилась она занять такое положение на Востоке Ближнем. Уже въ 1898 г. Вильгельм совершил черезвычайно демонстративное, обставленное всевозможными эффектами, путешествие в Турцию. Существеннее было то, что турецк. армия попала въ руки немецких инструкторов, стремившихся сделать из нея нечто в роде колониальной германской армии. В связи с этим исключительное значение получила постройка Багдадскойжел. дороги, от Константинополя к Персидскому заливу, на международные капиталы, но всецело подъ германским руководством: литературные представители германского империализма не скрывали, что дорога может сыграть выдающуюся стратегическую роль, при движении турецк. армии к Египту и Суэцкому каналу (Rohrbach, „Die Bagdadbahn“). Если искать одной, определенной, конкретной причины англо-германской войны 1914 г., то придется указать именно на Багдадскую дорогу. „Deutsche Bank“ получил багдадскую концессию в 1903 г., а уже в 1904 г. Англия заключила с францией договор, ликвидировавший все их прежние колониальные споры и положивший начало англо-французскому „доброму согласию11 (entente). В 1907 г. был ликвидирован полувековой русско-английский конфликт, причемъ Россия получила в свое распоряжение половину Персии, с давних поръ бывшей одною из главных аренъ русско-англ, соперничества. „Доброе Согласие“ обратилось в „Тройственное“ (Triple Entente). Германия, спешно стремившаяся догнать, хотя бы приблизительно, английский военный флот, но не успевавшая в этом, старалась оттянуть открытое столкновение и шла на компромиссы (одним из последних было подписанное 21 марта 1911 г. соглашение на счет Багдад. дороги, отдававшее южный конец колеи, выход к Персидскому заливу, в английские руки). Англии, наоборот, весь расчет былъ спешить. На предложение Германии, в 1912 г., гарантировать взаимный нейтралитет в случае вовлечения в войну одной из стран, Англия ответила отказом, мотивируя последний тем, что подобный договор был бы выгоднее для Германии, чем для Англии: это значило почти прямо заявить, что Англия считает более выгодным для себя открытый разрыв. Осенью этого года Георг V прямо заявил русскомумин-ру ин. дел Сазонову, что Англия ставит своей целью истребление герм. торгового флота („мы будем топить каждый герм. торговый корабль, какой встретим на своем пути“). Появление на сцене такой экономической силы, как английский капитал, и такой военной силы, как британский флот, должно было сильнейшим образом окрылить надежды французских „реваншистовъ“. Когда в новом столкновении франции с Германией из-за Марокко („агадирский инцидентъ“, см. Марокко) Англия решительно и энергично стала на сторону франции, франц. реакционная печать поспешила сделать из инцидента исходный пунктъ яркой шовинистической агитации, увенчавшейся полным успехом. Избрание Пуанкарэ президентом республики (17 янв. 1913 г.) отметило собою победу правых во франц. парламенте, а закон о трехлетней военной службе (-7 авг. того же года), подвергшийся своего рода референдуму на общих выборах в мае 1914 г.,—победу „реваншистскихъ“ настроений въ народной массе. О положении России перед войной, см. Россия — внкшняя политика. К началу лета 1914 г. „систему вооруженного мира“ можно было считать окончательно ликвидированной, и всеобщая европейская война являлась вопросом ближайшого будущого.

Литература. G. Hanotaux, „Histoi-re de la France contemporaine“, 4 vol-s. Paris, 1903—1608; Egelliaaf, „Geschichte d. neuesten Zeit“, 1908; K. Lamprecht, „Deutsche Geschichte d. jiingsten Ver-gangenheit“, Berlin., 1912—13, 2 B-de; Mc Carthy, „History of our own Times“,

7 vol-s, Lond., 1905; Debidour, „Histoire diplomatique de lEurope“, vol. Ill и IV; Meynier, „France and Germany from the peace of Francfort to the peace of Algeciras“, Lond. 1908; Bismarck, „Ge-danken u. Erinnerungen“, Stuttgart, 1898, 2 B-de;De Freycinet, „Souvenirs“, Paris, 1913; Biilow, „La politique alle-mande“, P., 1914; G. Hanotaux, „Etudes diplomatiques“, Paris, 1912—13, 2 vol-s.; Goulette, „L’affaire Schnaebele“, P., 1887; Rohrbach, „Deutschland unter d. Weltvol-kern“, Berl., 1908; его же. „DieBagdad-bahn“, Berl, 1911; lakh, „Deutschland im

Orient nach d. Balkankriege“, Miinchen, 1913; Ilitch,,Le chemin de fer de Bagdad“, Bruxelles, 1913; G. Bourdon, „L’Enigme allemande“, P. 1913; Kelffe-rich,,D. Weltkrieg. 1 Teil. D. Vor-geschichte d. Weltkrieges“, Berl. 1920. Сочинения о русской политике см. при ст. Россия. М. Покровский.