> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Смутное время
Смутное время
Смутное время, или просто „Смута“— так называется период русской истории, непосредственно предшествовавший появлению на московском престоле династии Романовых (1618 г.). Термин
„смута“, или „смятение“ встречается уже у современных событиям писателей, но первоначально имел более тесное значение, прилагаясь к междоусобиям в правление Василия Ивановича Шуйского (гм.), хуже которыхъ современники ничего себе представить не могли. Разорения последующихъ лет заставили забыть это „смятение“; в то же время в историографии выступила легитимистская точка зрения, противоположение законных династий (потомки Калиты, т. наз. „Рюрикова династия“, с одной стороны, дом Романовых—с другой) различным, более или менее „не настоящимъ“ государям, царствовавшим в промежутки между этими династиями. Наиболее характерным признаком С. стало появление самозванцев. Эта точка зрения дожила до наших дней, и къ ней присоединяется еще В. О. Ключевский, но уже с оговоркой: „очевидно, ни пресечение династии, ни появление самозванцев сами по себе не были достаточными причинами С.“. Фактически, Ключевский первый попытался дать схему С. в., как эпизода классовой борьбы в московском государстве. Позднейшие исследователи, съ С. Ф. Платоновым (смотрите) во главе, пошли в этом случае по его следам, сосредоточивая свое внимание „на изображении деятельности руководивших общественной жизнью кружковъ и на характеристике массовых движений в С. в.“ (Платонов). Сообразно с точками зрения менялись и хронологические рамки С. Первоначально „смятению“ отводилось всего два года (1606—1608). Перенесение центра тяжести на династические отношения раздвинуло рамки—в них вошелъ весь промежуток между двумя „законными“ династиями (1598—1613 г.г.). При чем, в зависимости от симпатий или антипатий пишущого к Борису Годунову, его царствование вводилось в С. или же рассматривалось только, как пролог к ней (и тогда С. начиналась с 1605 г.). Но уже более дальновидные современники понимали, что настоящих причин „смятения“ нужно искать глубже, и начинали свое повествование с царствования Ивана Грозного (дьяк Тимофеев). Эта точказрения и усвоена новейшей историографией: исходным моментом С. является у новейших историков опричнина Грозного, понимаемая не как полицейская мера, а как социальная катастрофа, падение одного командующого класса и выступление на смену ему другого. До более общих, экономических условий, лежавшихъ в основе самого классового переворота, историки, обыкновенно, не углубляются, но собранные ими же факты дают возможность наметить этшусло-вия с достаточной определенностью. Этими условиями были появление въ московском государстве торговаго капитализма и, в связи с ним, крупного землевладения, основанного на крепостном праве. Зачатки того и другого наблюдаются именно в эпоху Грозного (полного расцвета оба явления достигают уже в XVIII в.). Сосредоточение в немногих руках капитала и земли сопровождалось экспроприацией широких слоев некогда самостоятельных хозяев - крестьян, мелких помещиков, мелких торговцев, ремесленников и так далее Истощение земли, благодаря хищнической эксплуатации, очень ускорило этотъ процесс в первые годы XVII в и обострило его последствия. Масса пришла в глухое брожение, которое и нашло свой выход в С. Это понимание С., как непосредственного результата разорения и голодов первых летъ XVII стол., впервые выдвинуто одним анонимным современником, произведение которого вошло в „Сказание Авраамия Палицына“; оно остается верным до наших дней. Въ европейской истории наибольшую аналогию с нашей С. представляет „Великая крестьянская война“, в Германии, в первой четверти XVI в Но тогда как в последней выдающееся участие приняла германская интеллигенция, осмыслившая движение и помогшая ему выставить ряд определенных программ, у нас восставшая масса была глубоко безграмотна и соответственно политически наивна. У нея был туманный идеал „справедливого царя“, осуществления котораго она искала сначала в названномъ Димитрии, потом в его заместителе,
21
Тушинском даре (смотрите Лэиседимитргй I и II). Но московского царства она но могла представить себе иначе, какъ в его традиционной форме. Все политические проекты, которыми довольно обильна С., идут не от угнетенной массы, а от правящих кругов, среди которых боролись различныя течения (смотрите ниже). Историю С. писали также люди, вышедшие из этих кругов: за единственным (да и то не без оговорок) исключением псковского летописца, демократической точки зрения мы нигде не имеем. Возставшие низы общества для всех современных авторов—воры (по теперешнему, „злоумышленники1). Представим себе, что от движения 1905 — 1907 г.г. нам остались бы только октябристские документы, и мы будемъ иметь очень живое изображение „памятников С.“, в том виде, как они до нас дошли. Вполне естественно недоразумение, в которое впадали-авторитетнейшие исследователи, въ роде Ключевского, представлявшаго себе С. движением, начавшимся сверху, в боярских кругах: хотя уже лица, наблюдавшия события непосредственно (упоминавшийся выше анонимный автор) отчетливо видели, что С. началась снизу. Последнюю точку зрения и приходится признать правильной.
Брожение низших классов молено подметить еще ранее опричнины, около 1550 г. В московском бунте, предшествовавшем этому году, несомненно, принимала участие масса посадского населения, а не одни его высшие слои. Только на фоне этого брожения и можно себе представить опричнину (смотрите)—насильственную экспроприацию крупнейших землевладельцев, потомков удельных династий. Но в опричнине масса, к которой ц. Иван непосредственно обращался во время своего государственного переворота, играла еще роль хора античной трагедии. Ея голос одобрял или осуждал действующия лица, но действовали на политической сцене не ея представители: господство боярства сменилось господством дворянства и, отчасти, крупного купечества. Разгром боярских вотчин и целыхгородов (Новгород) еще увеличил массу обездоленных; закабаление последних пошло ускоренным темпом. Упомянутые выше неурожаи первыхъ лет XVII в обострили положение до крайности. Борис Годунов, выдвинутый дворянством, видел опасность, но, связанный своей классовою ролью, не мог пойти далее паллиативныхъ мер (запрещение хлебной спекуляции, организация помощи голодающим— есть намеки и на попытки положить границы закабалению), которые лишили его симпатий высших классов, но были недостаточны, чтобы масса признала его своим царем. Особенно неудачна была одна из его мер— ссылка неблагонадежных элементовъ на южную окраину моск. государства. Борис надеялся, таким путем, использовать „внутреннего врага“ против врага внешняго, крымских татар. На самом деле он создалъ область, сплошь заселенную врагами московского порядка, ставшую очагомъ всех движений С. в Население этой окраины (т. наз. Северской и Польской—от „поля“, степь—украинь: нынешния Черниговская, Рвурская и Орловская губ-ии), социально тесно связанное с массами эмигрантов, скоплявшихся по ту сторону московского рубежа (смотрите казачество), только ждало сигнала для восстания. Роль этого сигнала сыграло появление въ ГИольше претендента на московский престол (смотрите Лжедимитрий I). На вопрос, кто выдвинул претендента, теперь можно дать ответ довольно отчетливый и более полный, чем давали раньше. Первоначально дело представлялось в виде боярского заговора против Бориса Годунова. Продолжатель опричной политики, онъ шел тем же путем опал и конфискаций, что и Грозный; избавиться отъ такого царя должно было стать заветной мыслью бояр. Существование боярского заговора не подлежит сомнению, так же, как и какая-то прикосновенность к нему будущого царя Димитрия Ивановича, воспитывавшагося во дворе Романовых, стоявшихъ во главе заговорщиков. Но несомненно также, что Борису удалось справиться с заговором, и что Димитрийпопал за границу в виде его обломка. Романовы были сосланы; из ссылки они могли радоваться успехам своего выкормыша, но едва ли могли ему оказать какую-либо помощь. Нам нетъ надобности гадать, кто не дал заглохнуть заговору, т. к. на этот счетъ имеются вполне определенные, документальные свидетельства. Московская боярская интрига, очень для себя удачно, оказалась на пути большой политической комбинации, самой грандиозной для восточной Европы дех дней. Величайшей славянской державой того времени была Польша. В XVI в ней стали скадываться тенденции, которые мы теперь назвали бы „панславистскими“: движение в пользу объединения под главенством Польши всех славян,начиная с восточных. Первый этап был пройденъ удачно: в 1569 г. с полыней слилась „Литва“, то есть, в сущности, западная, бывшая Киевская, Русь (смотрите Люблинская уния). Очередь была за Московской Русью, В 1600 г. Польское правительство выступило с определенным официальным планом унии Польши и Москвы. Но в Москве, как и въ Литве, план унии наткнулся на решительное противодействие крупнаго землевладения. Землевладение же среднее и мелкое, при помощи котораго была проведена литовская уния, не пользовалось в московской Руси достаточным политическим влияниемъ и было весьма далеко от настроений, руководивших западно-русской шляхтой. Нет никаких следов, чтобы оно заинтересовалось проектом: боярская же дума ответила на него категорическим отказом. Неудача затронула не только польских унионистов, сделав их врагами существующого московского правительства. У дела был свой династический и свой церковный аспект. Польский король Сигизмунд ИН был наследником и шведского престола, узурпированного одним из его родственников (смотрите Карл IX и Швеция): въ союзе с Москвой Сигизмунд надеялся вернуть свое наследственное достояние. А католическая церковь расчитывала на политической унии основать церковную, что ей и удалось в
„Литве“ (Брестская Уния 1596 г.). Появление на сцене московского „царевича“ (осенью 1603 г.) оказывалось как нельзя более на руку, и Димитрию немедленно была обещана и королевская, и церковная помощь. Димитрий, со своей стороны, не скупился на обещания; дело обеих уний, казалось, было теперь на твердой дороге. Но, почти одновременном польской, претендент получил помощь и с другой стороны: еще за границей его отыскали донские казаки—завязались сношения с тою „неблагонадежной“ массой, которую Борис отодвинулъ как раз на юго-западный московский рубеж. Сношения оказались для Димитрия гораздо ценнее польской помощи. В то время,как нанятые имъ небольшие польские отряды были безсильны справиться с армией Бориса, и больше бунтовали, плохо получая жалованье, чем сражались, пограничное московское население, как одинъ человек, стало на сторону Димитрия. В регулярной битве (под Добрыни-чами, 20 янв. 1605 г.) претендентъ был разбит наголову, а гарнизоны одного города за другим приводили к нему связанных воевод. Донцы стали ядром инсуррекционного ополчения; против них правительственныя войска, сами считавшия в своих рядах много мелких служилых и морально поколебленные картиной разыгрывавшагося перед ними бунта, ничего не могли поделать. При известии об успехах „царевича“ Борис Г. умер от удара (13 апр. 1605). Московским правительством овладела паника, передавшаяся и в армию. Большая часть этой последней разбежалась, а немногие оставшиеся всемъ войском передались Димитрию. Наследник Бориса, Феодор, и его мать, были убиты, и 20 июня того же г. царь Димитрий Иванович торжественно въехал в Москву. Романовы были немедленно возвращены из ссылки и снова заняли свое место в первыхъ рядах московской знати.
Цель боярского заговора была достигнута, Годуновы были истреблены так же „всеродно“, как некогда опричнина губила бояр. Но это было все, чего последним удалось дебит-
Ся. Содержание политики нового даря определилось не тем, кто его, когда-то, отправил за литовский рубеж, а тем, кто его из-за этого рубежа привел в Москву. На царствование Димитрия падают две единственныя демократические меры, какие мы встречаем в московском государстве этого периода. Боярский приговоръ 7 янв. 1606 г. стеснил закабаление юридически, запретив писать кабалы более, чем на одно лицо; а приговор 1 февр. того же года легализировал фактическое уклонение закабаляемых от своих обязательств, лишив помещика прав искать своих беглых крестьян, если они ушли от него в голодные годы. Мелкие служилые были вознаграждены экстренными земельными раздачами и такими щедрыми денежными подарками, какие раньше никому и не снились. Казаки чувствовали себя в Москве полными хозяевами. Степень же отчаяния старого боярства можно было измерить тем, что оно, недавно гордо отклонившее предложенную Сигизмундом III унию, теперь само, в лице своих родовитейших членов, начинает хлопотать об унии, заведя секретные переговоры о посажении на московский трон сына -Сигизмунда, Владислава. На этот раз, однако же, в Польше отнеслись к проекту холоднее: там продолжали видеть въ Димитрии своего клиента, и считали, поэтому, унию уже обеспеченной гораздо надежнее. В этом ошибались. На деле Димитрий очень скоро забылъ свои унионистские обещания и, сообразно с тенденциями, опять-таки, тех, кто посадил его на престол, стал готовиться к походу не на север, против шведов, а на юг, противъ крымцев. Эти военные приготовления очень облегчили задачу бояр (возникновение нового боярского заговора при данных условиях было деломъ само собою разумеющимся). Армия, приведшая Димитрия в Москву и ему безгранично преданная, была стянута к южной границе. Вокруг царя остались мало надежные московские полки, составленные из более крупного дворянства, да поляки, лишний раз доказавшие свою бесполезность.
Их присутствие, в связи с таинственными слухами о католичестве и полонофильских симпатиях новаго царя, только что выписавшего свою невесту со всей ея родней Ссм. Мниш-ки), лишь помогло его врагам поставить заговор на национальную почву. Димитрий хочет предать Москву полякам, а православную церковь—папе: такова теперь была формула заговора. Она была понятна для городской массы, наименее чувствовавшей на себе благодеяния нового царствования. Притом же бояре имели предусмотрительность направить эту массу непосредственно не против царя, а против поляков. Но пока толпа громила этих последних (в ночь на 17 мая 1606 г.), отряд заговорщиковъ събоярами во главе проник в Кремль, захватил Димитрия и убил его. Боярский заговор торжествовал, но бояре сейчас же снова, должны были убедиться, что они не хозяева положения. Прежде, чем они успели решить вопрос даже не о том, кого выбирать в цари, а лишь как устроить выборы, московский посад выкрикнул царем своего любимца, кн. Василия Ивановича Шуйского, сосланного и едва не казненного Димитриемъ в самом начале его царствования, но потом возвращенного в Москву, где он тотчас же примкнул к заговору. Знатный боярин, один изъ первых, если не самый первый, по „родословцу“, Василий Иванович сделался, таким образом, царем не боярским, а посадским. Бояре опять должны были примириться с неизбежным, и удовольствовались тем, что взяли с Шуйского запись, ограничивавшую его власть и мешавшую ему вести ту политику опал и конфискаций, которую начал Грозный и продолжал Годунов. Но гарантиями записи воспользовалось не только боярство, а и богатое купечество, которое с царствования Шуйского начинает играть видную политическую роль.
Шуйский вынужден был пойти на все уступки, каких от него требовали, ибо положение его с первыхъ шагов стало критическим. Царская казна была- совершенно опустошена
„щедростью“ Димитрия, раздавшего за свое недолгое царствование до ИООмиллионов р. на наши деньги. В то же время вся масса, поддерживавшая Димитрия, встала против Шуйского, как одинъ человек. Южные пограничные уезды восстали, едва до них дошла весть о московском бунте. Возстание шло подъ знаменем все того же Димитрия, смерти которого преданное ему население не хотело верить, но оно носило еще более резко выраженный демократический характер, чем восстание против Годунова. Теперь прямо обращались к холопам и крепостным крестьянам, и во главе дружин „Димитрия Ивановича“ шел, рядом с князьями, бывший холопъ Болотников (смотрите). А сила движения казалась настолько грозной, что къ нему сейчас же начали приставать карьеристы из совсем не демократического круга—таковы были крупные рязанские землевладельцы Ляпуновы (смотрите), которым много был обязан своим успехом и первый Димитрий. Эту категорию своих противников Шуйскому еще удалось купить, Болотниковское ополчение было разбито, хотя и с большим трудом, войсками н. Василия. Но то был лишь минутный успех: за первой волной шла вторая, более страшная. Поляки, которым с их точки зрения Димитрий был не менее нужен, чемъ Болотникову и его товарищам, быстро усвоили пущенную последними мысль о „чудесном спасении“ Димитрия. Едва Шуйскому удалось покончить с „холопьим бунтомъ“, как перед нимъ были польские ополчения, ведшия на Москву нового „Димитрия Ивановича“ (смотрите Лжедимитрий II). Теперь поляки отнеслись к делу более серьезно, чем в первый раз: польская армия Второго Димитрия была впятеро сильнее, чем Первого.Устоять противъ нея войско Шуйского было уже не въ силах (современники отмечают, кроме того, и „шатость“ командовавшихъ войском бояр). Появившийся на сцене в конце лета 1607 г. „Димитрий Ивановичъ“ к следующему лету стоял уже под самой Москвой, в селе Тушине. Здесь мало по малу образовалась вторая столица, со обоим цар
Ским двором, своей боярской думой, своими приказами—и даже своим патриархом. Знатных авантюристовъ сюда стекалось уж несравненно больше, чем в болотниковские дружины, и это были уже не какие-нибудь Ляпуновы. От патриаршого престола въ Тушине не отказался глава фамилии Романовых, Филарет Никитич.