> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Сологуб Федор

Сологуб Федор

Сологуб Федор (псевдон. Федора Кузьмича Тетерникова, родился в 1863 г.), современ. поэт и беллетр. (смотрите XI, 705),

один из виднейших представителей русского „символизма“. С. в одном из своих романов („Навьи чары“) определяет характер своего творчества след. формулой: „Веру кусок жизни, грубой и бедной, и творю из него сладостную легенду, ибо я поэт. Косней во мгле, тусклая, бытовая, или бушуй яростным пожаром, над тобой, жизнь, я, поэт—воздвигну творимую мною легенду об очаровательном и прекрасномъ“. Но эта,

достаточно опошленная самим С. и его последователями, „сладостная легенда“ не есть результат того творческого преображения предметного мира в идеальный, замкнутый в себе миръ образов-символов, который вообще характеризует процесс всякого по. длинного творчества; и реалист. искусство не есть сама жизнь, а только творческое подобие и „высветление“ ея, но подобие, которое обладает всеми чертами жизненного правдоподобия. „Легенда“ т. н. „символистовъ“ ни въ какой мере не воздвигается на почве реального быта, она остается в области вольных измышлений, безсильнонаивной и тусклой романтики. Символы С.—совершенно отвлеченные и неправдоподобные, галлерея их—блед-ные схемы, знаки, безсильные вызвать перед читателем живые творческие образы (как это бывает с подлинными художеств. символами), бесплотные призраки, бродящие за порогомреального бытия, „нумены“: принцесса Ортрвда, прив.-доц. Триродов, „тихие мальчики“, Передонов. В романах С. происходят самия невероятные события, неубедительные, мелодраматические, случайные,—и рассказываются они самым напыщенным риторическим стилем. Единственный, пожалуй, удавшийся С. символ, более или менее насыщенный психологическим содержанием—Недотыкомки в „Мелком бесе“ Этот роман— высшая ступень С. творчества, дальше которой ему не удалось пойти, и вообще одно из крупнейшихъ произведений в литературе русского „символизма“. И Недотыкомка, и герой романа Передонов, тип патологический, страдающий манией преследования,—дают читателю некое смутное представление о мелочности, томительной и докучливой скуке, тупой, пошлой и склизкой обывательщине провинциальной до-революц. России (ром. вышел в 1905 г.). Но и „Передонов-щина“ и „Передоновъ“ вошли в терминологию общественных явлений не какъ художественные образы, за которыми стоит насыщенное художеств. содержание (как, например, „обломовщина“, „карамазовщина“), а как наиболее резкое выражение известных понятий, отвлеченных идей, именно как „рабочий“ психо-натолог. термин. Если в иных произведениях С. и встречаются бытовия детали „жизни грубой и бедной“, то оне—лишь внешние аксессуары, декоративный фон для разыгрываемой и далекой от действительности комедии мертвых марионеток. Таков и последи, роман его „Заклинательница змей“ (1922 год), въ котором фигурируют и „фабрика где-то на Волге“, и фабрикант, эксплуатирующий работниц, и фабричн. рабочие, и разговоры о К. Марксе и Зомбарте, вплоть до злободневных словечекъ профессион. и социал. движения, но вся суть вовсе не в этом новом револ. быте, который нисколько не интересует автора, а в „символахъ“— „граде Китеже“, „мечтательных женщинахъ“, потустороннем мире; героиня, фабричная Вера—та же старая наша знакомая, только переодетая въ приличествующий злободневности ко-

Слом, королева Ортруда, и держится она у С., „как царица сказочной страны“, и говорят с ней ея поклонники таким „символич.“ стилем: „В

лебедино-белом теле твоем не таится ли яд огненный высокого змея, змеиноокая!..“ Вот это и есть привычная область С. творчества, такъ ярко характеризующая эпоху общественной реакции, — область „творимых легендъ“, где не последнее место занимает самая грубая эротика. С. отдал последней обильную и откровенную дань (конфискация не-кот. его книг, привлечение к суду за порнографию по 1002 ст., „символической“ для писателей этой эпохи). У С.—не здоровая первобытная чувственность, а больная накипь извращенной фантазии, „головной“ старческий садизм безсилия (, .Тяжел. сны“, новеллы); его провинциальныя„полудевы“ („Мели.бесъ“) далеко оставляют за собой франц. образцы—и все это „наслаждение и грехъ“ на поэтическомъ языке осознаются автором, как при шжение „ж странным и тайнымъ утехамъ“. Рядом с этим—мистика, всяческие „литургии и мистерии“, самая унылая и безрадостная романтика (героя своей трилогии, прив.-доц. Три-оэдова автор сажает на трон ино-стран. королевства), влечение к безумию, к „путям опасным над немой и темной бездной“, к забвению; гимнъ смерти („Жало смерти“, „Книга очарований“), и самый откровенный сата-низмъ(„Пламен. Кругъ“) .0 последнемъ яркое символич. признание С. даетъ в извести, стих.: „Отец мой, Дьявол, спаси, помилуй — не дай погибнуть раньше срока душе озлобленной моей,— я власти темного порока отдам остаток черных дней Тебя, Отец мой, я прославлю в укор неправедному дню, хулу над миром я восставлю и, соблазняя, соблазню“

Надо сказать, что лирика С.—несравненно выше его прозы. В лирике талант С. достигает наибольшей тонкости и поэтичности, здесь онъ творец подлинных настроений и „сердца горестных заметъ“ и здесь наиболее интимно раскрывается его психика-человека на склоне времен, эпохи распада, декадента в самомистинном смысле. Здесь наиболее правдиво выявляется и социально-пси-холог. основа его творчества, и характеристика людей его поколения: „Мы спокойны, не желающие, лучших дней не ожидающие, жизнь и смерть равно встречающие с отуманенным лицомъ“. Д. Тальников.