> Энциклопедический словарь Железнова, страница > Социальный смысл двоевластия сводился к тому

Социальный смысл двоевластия сводился к тому

Социальный смысл двоевластия сводился к тому, что за Шуйским стояла вся имущая часть моск. общества —крупное землевладение и крупный капитал. Последний был более надежной опорой ц. Василия: субсидиями городов и собиравшимися ими ратями Шуйский, главным образом, и держался, как онр сам признавался в своих грамотах. Боярство было гораздо более вялым помощником. Оно видело, что Шуйский не сможет восстановить порядок во всей стране, и не чувствовало потребности класть головы за царя, власть которого ограничивалась городскими стенами, практически безсильного спасти от разгрома боярские вотчины: а столица Лжедимитрия II продолжала быть центром холопьяго бунта, принимавшего все более яркие формы. Меры же Шуйского в пользу закабаления (указ 9 марта 1607 г., отменявший крестьянское законод-ство Назв. Димитрия) остались мертвой буквой, ибо вернуть помещикам бежавших крестьян правительство ц. Василия не имело средств. Боярство в это царствование все сильнее и сильнее склоняется к мысли, что уния с Польшей, польский царь на московском престоле, есть единственный выход из положения. Иначе должен был относиться к делу торговый капитал. В городской среде шла ожесточенная борьба „лучшихъ“ и „меньшихъ“, капиталистов и бедноты, принимавшая в крупных центрах (например во Пскове) форму, напоминающую даже иные эпизоды французской революции (избиение псковских „лучшихъ“ людей по тюрьмам, куда они были посажены, при вести о приближении к городу „немцевъ“, нанятых Шуйским). Движение „меньшихъ“ всюду шло под знаменем тушинского царя, „лучшимъ“ не у кого было искать защиты“ кромемосковского правительства, и последнее могло оказать им поддержку как полицейскую, так и военную, при помощи городских гарнизонов. Сближение с Польшей для крупного купечества не могло быть приятно—оно дорожило своим монопольным положением и хорошо понимало, что более крепкий зарубежный капитализм явится для него грозным конкурентом. Отсюда его холодность к Годунову и назв. Димитрию, которым оно не оказало никакой поддержки, отсюда же и его патриотическая роль въибии—12г.г. (смотрите Минин). Но двумя годами раньше общая политическая комбинация опять оказалась на стороне боярства. Не видя возможности справиться с тушинскими поляками при помощи городских ополчений, Шуйский обратился к помощи Швеции (Выборгский договор 28 февр. 1Ф09 г.). Сигизмунд мог терпеть в Москве Шуйского, но не шведов. Весь план унии стал под вопрос: польское правительство решило действовать энергично и непосредственно. Польские волонтеры были отозваны из Тушина, но зато в московские пределы вступила, под личным предводительством Сигизмунда, коронная армия, осадившая Смоленск. Собравшиеся в Тушине боярские и дворянские авантюристы оказались лицом к лицу с демократической массой, организующим элементом которой стали теперь одни казаки. В то же время в Москве Шуйский казался силен, как никогда еще раньше: его племянник, Мих. Вас. Шуйский-Скопин (смотрите), со шведским войском, удачно очистил север Моск. государства от тушинских отрядов и подошел к Москве. Московскому боярству приходилось выбирать между Шуйским и поляками: оно выбрало последних. При данных обстоятельствах был как нельзя более естественным его союз с тушинскими его собратьями: они и взяли на себя инициативу, формально предложив Сигизмунду избрание на Моск. престол его сына, Владислава, на условиях, формулированных в договоре 4 февр. 1610 г. Договор ограничивал власть будущого царя боярской думой (смотрите): лишь для учредительного законодательства предполагался созыв Земского собора (смотрите); социально-реакционный смысл договора подчеркивался категорическим требованием окончательного закрепощения крестьян („крестьянскому выходу не быти“). Реальной основой нового порядка могла быть только сила, способная справиться с Шуйским и с казаками одновременно, а такой силой казалось, при данных обстоятельствах, только польское войско. С Шуйским последнее и справилось довольно легко. 24 июня 1610 г. войско ц. Василия было уничтожено гетманом Жолкевским под Клушиным, а 17 июля Шуйский был сведен с царства ипострижен. С „Димитриемъ“ дело пошло гораздо туже. Казаки, правда, оставили Тушино и отошли от Москвы, но лишь для того, чтобы стать в Калуге, перехватив все дороги на юг, в области, снабжавшия Москву хлебом. Столица продолжала оставаться если не в осаде, то в блокаде. Не изменила дела и смерть бывшего Тушинского ц.—казачество сейчас же нашло ему преемника в лице сына Марины Мнишек. „Возстановление порядка“ могло быть делом только долгой борьбы: на нее у Польши совершенно но оказалось средств. Она сумела занять Москву своим гарнизоном, но дальше этого не пошла: во всей остальной стране „лучшие“ должны были защищаться от „меньшихъ“, как умели. Правительство ц. Владислава сразу оказывалось банкротом по самому главному предприятию, ради которого в Москве и пошли на унию. Между тем, эта последняя отняла у правительства главную моральную силу того времени: православная церковь не могла помириться с царем—католиком (Владиславу присягнули, не дожидаясь его перехода в православие, и даже не получив никаких обещаний в этом смысле). Патриарх Гермоген (смотрите) стал если не вождем, то символом нового восстания. Реальной опорой последнего был торговый капитал, которому необходимо было сильное правительство, способное дисциплинировать „меньшихъ“,—и притом правительство национальное. но городскиерати были бы так же безсильны справиться с поляками, как и при Шуйском: нужна была более солидная военная сила. На первый случай такой казалось казачество: враждебное „лучшим людямъ“, оно было враждебно и правительству Владислава—оставалось попробовать, какая вражда перетянет. Задачу поставить казачество на службу „лучшихъ“ взял на себя Ляпунов; в апреле 1611 г. его ополчение, вместе с бывшими тушинскими казацкими отрядами, подступило к Москве, уже находившейся в открытом восстании против своего нового правительства и выжженной за это поляками (17—18 марта эт. г.). Но попытка Ляпунова кончилась крахом. Начав с призыва под знамена всей демократической массы, до беглых холопов включительно, Ляпунов кончил тем, что приложил свою руку к мерам, подтверждавшим закаба-лительные указы Шуйского („приговоръ“ 30 июня 1611), а казаков стал „сажать в воду“. За это он и был последними убит (в июле того-же г.). „Лучшие“ лишились сразу и вождя, и войска. Но о последнем позаботился их противник. Сигизмунд III, со своей стороны не могший не видеть слабости унионистов в России, деятельно вербовал себе сторонников. Он прибегнул для этого к ряду мер, которые можно охарактеризовать, как опричнину на выворот: там была конфискация земель крупной знати—но она теперь была главной опорой Сигизмунда; последний взялся, поэтому, за имения среднего дворянства, отнимая их у владельцев, и раздавая преимущественно переходившим на его службу тушин-цам. Этого было достаточно, чтобы оттолкнуть массу помещиков в противоположный лагерь: к услугам торгового капитала была теперь армия. А вождя последний нашел у себя дома, в лице нижегородского земского старосты Кузьмы Минина, который сумел найти и достаточно опытного военного предводителя в лице одного из помощников Ляпунова, кн. Пожарского (смотрите). Агитация Минина в Нижнем началась в октябре 1611 г., а в октябре следующого нижегородское ополчение вошло в московский кремль. Военный успех, однако же, опять не дался без помощи казаков, а потому пришлось пойти, по крайней мере, на компромисс с ними. Предводитель их более умеренного большинства, кн. Трубецкой, стал одним из членов временного правительства, вместе с Пожарским; и когда зашла речь о выборе царя, симпатии этого казацкого большинства сыграли даже решающую роль (подробности см. Михаил Федорович). Несмотря на такое „демократическое“ окончание С., она лишь ускорила тот процесс закабаления массы, который ее и вызвал. Неудачная крестьянская революция дорого обошлась, прежде всего, крестьянам: количество „бобылей“, то есть крестьян, забросивших пашню, составлявшее в конце XVI века 3—4°/0, по писцовым книгам 1620-х г.г. вырастает до чудовищной пропорции 40—50°/0. Для нового закабаления создавались исключительно благоприятные условия. Разорение массы крестьянских и мелких городских хозяйств способствовало сосредоточению земли и капитала в немногих руках—прн-чем, разумеется, в тех же руках сосредоточивалась и политическая власть, (смотрите Михаил Федорович).

Литература. В. Ключевский, „Курс рус-кой истории“ (ч. III, лекции 41—44). С. Ф, Платонов „Очерки по истории Смуты в Московским государстве XVI—XVII в.в.“ (СПБ. первое изд. 1899, есть более новыя). Обзоры Соловьева („Исто рия России“, т. VIII, по изд. Обществ. Пользы ч. II, стр. 681—1040) и Костомарова („Смутное время Московского государства в начале XVII стол.“, 3 тома, неск. изданий) в настоящ. время сильно устарели. Для отношений Москвы к Полыиие в С. в см. Pierling, „La Russie et le saint-sifcge“. Ill’ (Paris 1900).

M. Покровский.