> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Спандони-Бастанджи Афанасий Афанасьевич

Спандони-Бастанджи Афанасий Афанасьевич

Спандони-Бастанджи, Афанасий Афанасьевич (род. в 1854 г.), по происхождению со стороны отца был грек, а по социальному положению— сын купца, но по образу жизни и убеждениям не имел ничего общего со средой, в которой родился. Он провел всю свою жизнь в самых скудных материальных условиях в двух административных ссылках, на каторге и в ссыльном поселении. С некрасивым, совсем нерусским лицом, С. с малых лет отличался болезненностью,имел хилый, не по годам старческий вид и в зрелом возрасте казался вместилищем множества болезней, почему, кроме первоначального прозвища „Грек“, назывался в товарищеском кругу „Кащеем“. Можно удивляться, каким образом приорганизме от роду слабом, пораженном преждевременным истощением и какой-то дряхлостью, он все же прожил 52 года в условиях самых неблагоприятных и материально и морально.

Воспитывался С. в своем родном городе—Одессе, в частной гимназии, но по болезни ее не кончил. Но свидетельству своего товарища по ссылке Геккера, был некоторое время вольнослушателем Одесского университета и с 20 лет вращался в революционных кружках местной молодежи.

В 1878 г., когда судили Ковальского, и у здания суда после приговора к смертной казни произошла демонстрация, С., близкий к участникам процесса, был арестован и выслан административно в Великий Устюг. Он пробыл там недолго, но, возвращенный в Одессу, был привлечен к дознанию об образовании в 1878 г. в Одессе „революционного“ сообщества, во главе которого стоял Сергей Чубаров, впоследствии казненный. Так говорит официальный документ. По жандармским сведениям, кружок, составлявший „сообщество“, был известен под названием „башенцев“ от местожительства одного из членов в башне дома Новикова, и к нему принадлежали Попко, Волошенко, Кравцов (впоследствии все осужденные), а с Лизогубом С. находился в переписке. В Одессе, среди революционной молодежи, действительно, были „башенцы“, жившие и часто собиравшиеся в квартире, находившейся в башне дома Новикова за Строгановским мостом. Но то, что жандармы называют „сообществом“, не было организацией, как это понимается в революционных кругах; скорее это была одна из тех квартир, которые назывались в те времена „толкучкой“, куда невозбранно заходили различные молодые люди посидеть и поговорить на революционные темы.

Формальное дознание не дало улик против С.; с ним расправились административным порядком и отправили во второй раз в ссылку, на этот раз в Восточную Сибирь. Дело происходило при одесском генер.-губернаторе Тот-лебене. С. водворили в Верхоленске—холоднейшей глуши холодного, глухого края. Однако, уже в январе 1881 г..

благодаря отанву преемника Тотлебена, врем, одесск. ген.-губ. Дрентельна, о необоснованности этой высылки, С. был возвращен в Европейскую Россию, но с запрещением жить в столицах, столичных губерниях и в родном городе его—любимой Одессе. Он поселился в Киеве. Тут я и познакомилась с ним, когда приезжала из Харькова в 1882 г., чтоб составить себе понятие о местной киевской группе партии Народной Воли. С.тогда уже был горячим приверженцем нашей партии и состоял членом киевской группы вместе с А. Бахом, Софьей Никитиной и др. (смотрите мой „Запечатленный Труд“, ч. 1-я). А. Н. Баха я в тот период не видала, а из остальных С. обратил на себя мое внимание, как наиболее солидный по возрасту и революционному опыту. В то время я искала людей, которые могли бы восполнить центр партии, и пригласила С.оставить Киев и отдаться упорядочению общих дел организации. На это он дал согласие и с той поры действовал в полном согласии со мной, в Киев уж не возвращаясь.

С., как я его знала, был человек серьезный и немногословный, и впоследствии я с удивлением узнала, что на каторге он был великим спорщиком и полемистом, яростно защищавшим идеи Народной Воли в прениях с противниками, и часто сам вызывал споры, хотя они тяжело отзывались на его нервной системе. Что С. умел внушать доверие к себе и заслуживал его, показывает факт, что, когда он вышел на поселение и познакомился с Евгенией Дм. Субботиной, то она отдала в его распоряжение восемь тысяч рублей на революционное дело — последние деньги, которые оставались у нее от очень большого состояния, которое имела-ее семья и большая часть которого была употреблена на социалистическую деятельность т. н. Московской организации („Фричи“ и Кавказцы), судившейся в 1877 г. по процессу 50 (Петр Алексеев, Бардина, Л. Фигнер, 3 сестры Субботины, 2 Лю-батович и др.). Эти деньги С., по получении их в 1882 г., передал мне в самый трудный период нашей деятельности, когда мы совершенно не имели денежных средств.

Вместе со мной и Сергеем Дегаевым С. участвовал в обсуждении того, как быть с переговорами, которые граф Воронцов - Дашков начал с литератором Николадзе о том, чтоб заключить перемирие с Народной Волей, предложив ей воздержаться до коронации Александра III от террористических актов, с обязательством правительства дать при коронации политическую амнистью и „свободу социалистической пропаганды“, а в залог верности обещать выпустить того, кого пожелает партия 1). Когда же был поднят вопрос об устройстве типографии в Одессе, и сообща было решено, что хозяевами ее будут супруги Дегаевы, а работниками Суровцев и Калюжная, то на С. выпала роль посредствующего звена между типографией и внешним миром.

Типография была основана, но просуществовала лишь одни месяц: 18 декабря 1882 г. она и причастные к ней были арестованы по причине, которая так и осталась невыясненной. Арестовали и С. несколько месяцев спустя— 10-го января 1883 г.; вероятно, это было первым следствием предательства Дегаева и оговора его жены, дававшей откровенные показания.

Год и девять месяцев прошли до 28 сентября 1884 г., когда начался суд над 14 народовольцами; в числе их был и С. и я. На суде С. не выступал и прошел незаметно. Он был осужден на 15 лет каторги и отбывал ее сначала на Каре, потом в Акатуе.

В апреле 91-го г. его срок был сокращен на одну треть, и в конце года он вышел в вольную команду, а в 93 г.—на поселение.