История Настольный словарь
Главная страница > Энциклопедический словарь Гранат, страница > Так ее потом и называл акад

Так ее потом и называл акад

Так ее потом и называл акад. Ф. Е. Корш в предложенной им своей классификации (в «Этнограф. Обозр.», 1910,

кн. 84—85), с которою очень продолжают считаться. По Коршу, Т. наречия делятся на такие три (или в конце концов четыре) группы: 1) западнотюркская (османы, азербейджанцы и туркмены и, конечно, также гагаузы и южнобережные крымчаки); 2) восточная, очень несоизмеримая с радлов-скнм группированием — частью морт-вые языки (орхонско-енисейских надписей VI—VIIL вв., уйгурский, джага-тайский, лоловецко-куманский), частью же живые (карагасский, койбальский, сагайский, саларский в Воет. Туркестане); 3) северная — преимущественно те же самые татарские языки зап. Сибири и Поволжья, которые Радлов называл «западной» группой. Да еще Корт устанавливает четвертую группу — смешанную, куда вводит очень неодинаковые подгруппы, каковы,с одной стороны, якуты в глубине Сибири и чуваши на Волге, а с другой — среднеазиатские языки Туркестана. В новейшее время акад. А. Н. Самойлович попытался примирить классификацию Радлова с классификацией Корша, внося в них свои дополнения и модификации. По Самойловичу, всо Т. («турецкие») наречия надо разбивать на шесть групп: 1) речь османов, азер-бейджанцев и туркменов (южпая группа—по Радлову, западная—по Коршу) примирительно названа у Самойлови-ча группою юго-западною, или историчнее — огузско - туркменскою. Прочие группы: 2) юго-восточная — от сев. Афганистана и Бухары до Кашгара, Хо-тана и других оазисов западного (тюркского) Китая; 3) средняя — в пределах Хорезма (б. Хивинское ханство); 4) северо-западная (но Коршу — северная, по Радлову — западная) — от крымских степей через Поволжье и Прнуральо в зап. Сибирь до Алтайских гор, со включением сюда старинного языка половцев (куманов, кыпчаков); 5) болгарская (чуваши) и 6) северо-восточная, куда входят и старинные мертвые языки—орхонско-енисейский и уйгурский, а теперь она представлена тюркскими народами Монголии (сойоты, или урянхайцы), среднего Енисея (кы-зылы, качйнцы, сагайцы и так далее) и Якутской АССР (смотрите А. Н. Самойлович, j «Некоторые дополнения к классификации турецких языков», Лнгр., 1922; его же предисловие к «Грамматике османского языка», Лнгр., 1925, и доклад на первом всесоюзном тюркологическом съезде в Баку, 1926 (стр. 131— 139). В основу деления у А. Самойло-вича, как и у Радлова и у Корша, положены признаки фонетические и отчасти морфологические, а взаимную удобопонятность Т. наречий он выражает эмпирически в таких словах; «Кто знает османский язык, для того наиболее практичными являются переходы от османского через южно-бережное наречие крымских татар к их степным говорам и затем к наречиям тюркских народностей сев. Кавказа: ногайцев, карачаевцев, балкаров, кумыков, или к наречию последних через азербейджанско-турецкий язык; далее, через туркменский язык—к наречиям хивинских сартов и узбеков, а через последних — к прочим узбец-ким наречиям и к наречиям турков зап. Китая. Все указанные пути ведут, с другой стороны, к языку поволжских и тобольских татар и мишарей». Сам Самойлович не закрывает глаз на то что и его классификация — «тоже временная», и «попытки классифицировать турецкие языки увенчаются окончательным успехом, кто бы их ни предпринимал, не ранее, чем завершится сравнительно-историческое изучение этих языков, то есть весьма еще не скоро».

Действительно, (филологически изучены Т. наречия весьма еще недостаточно. Лучше всего обстоит дело с османским языком (по-обиходному «турецки м»), который имеет уже и свои собственные авторитетные грамматики (для европейцев султанское м-во нар. проев, издало «Grammaire complete» иезуита о. Жозефа Реали [Юсуфа], 1892) и очень много хороших европейских руководств. Среди них обширную и высоко-паучную османскую грамматику дал по-французски Ж. Дени (Пар., 1921; 1218 стр.), удобную по-немецки— Г. Вейль (Берл., 1917), прак-тически-разговорную — Егличка, по системе Otto - Gaspey - Sauer (Гейдельб., 1895—1897;начало обработал по-русски В. Гордлевский, И- 1916). Удачны: «Краткая учебная грамматика современн.

османско-турецкого языка» акад. А, Самойловича (Лнгр., 1925), Вл. Гордлевского (М., 1928) и, по-украински, Т, Грунина (К., 1930), сжатая. Много есть османскоевропейских словарей, наир, двухтомный «Dictioimaire turc-frarujais» Бъянки и Киффера (2-ое изд., Пар., 1850; фр.-тур., 2 т.т., 1843-1846) и Ценкера (1866—1876); подручный тур.-фр. Сами-бея (4-ое изд., 1905; 2240 стр.) и фр.-тур. Малуфа (Пар., 1881) и др.; объёмистые словари тур., русс, и русско-тур. Цветкова изданы лишь литографски и бывают часто ненадежны. Османский язык считается наиболее благозвучным, но он имеет полную запутанных периодов фразео. логию (вероятно, наследие византий-щины) и более остальных пресыщен арабскими и персидскими элементами. О влиянии таких элементов на Т. яз.— М. Биттнер (1900, в 142 т. трудов Венской акад. наук). По османским наречиям М. Азии — диссертация В. Максимова, «Опыт исследования Т. диалектов в Худавендгяре и Карамапии», Спб., 1867; В. Писарев, «О требизондском диалекте», в снб. «Зап. Воет. Отдел.», т. XIII, 1901; много статей по османск. диал. в будапештском «Keleti Szemle» 1900-х гг.; Н. Vamber у, «Altosmauische Sprachstudien» (Лейпц., 1901, с отношением к азербайджанскому). По азербайджанскому наречию — Т. Макаров, «Татарская грамматика кавказского наречия» (Тифл., 1848) и —тоже старое — «Практическое руководство» Л. Будагова (М., 1857); новее — бакинский практический курс Султ. Медж. Ганиева (4 ч.ч. со словариком, пачи-пая с 1890 г.; его же, русско-тюркский словарь, Баку, 1897, 6-е изд. 1922); Мамедов, «Самоучитель тюркского языка» (Баку, 1926); И. Ашмарин, о говоре Нухи (1926) и Идр. Гасанов, о говоре Гянджи (1926) в «Трудах» бакинского «Общ-ва изуч. Азерб.»; основное научпое обследование азерб. — в труде К. Фоя, «Azerbaiganische Studien mit einer Charakteristik des Siidtiirki-schon» в Mitteilungen берлин. Семин, воет, яз., 1903, ст. 126—193, и 1904, ст. 197—265; ср., кроме того, П. Мелиоран-ский, «Араб-филолог о турецком языке» (XIII—XIV в.), Снб., 1900, с ограничениями С. Малова в «Зап. Колл. Востоковедов», III, 1928. Для т у р к м е и с к ог о — И. Шимкевт, «Краткое практ. руковод. для ознакомления с наречием туркмен Закаев, области» (Асхабад, 1892); Агабеков, «Учебник тюркменского паречия» (Асхаб., 1904); продставлены материалы в историко-литературных трудах А. Самойловича (особ, в диссерт. 1914 г.); Беляев, «Туркменская грамматика» (Асхабад, 1915) и «Русско-туркменский словарь» (Асх., 1913); см. еще «Краткий русско-туркменский словарь», изд. Статистич. унравл. Туркменистана (Асхаб., 1926) и, побольше, словарь Бориева и Алиева (Асх., 1929). Очень удачно «Руководство для изучения туркм. яз.» А. Поцелуевского (Асх., 1929). Для крымских наречий — практические учебники караима Казаса (1869— 1975) и «Опыт краткой крымско-татарской грамматики» (1916) Самойловича-, срв. статью Самойловича же в казан. «Вестнике Научного Общ. Татароведе-ния», 1927, Л» 7, стр. 27—33; А. Одабаш и Кая, «Руководство для обучения крымско-татарскому языку» (3-е изд., Симф., 1926, 4-е изд., латинск. буквами, 1928)-По к у м ы к а м и сев. Кавказ у— сведения в ногайско-кумыцкой хрестоматии Османова (Снб., 1883); у М. Г. Афанасьева и М. Мохира, «Русско-кумыкский и кумыкско-русский словарь», 1883 (в XVII т. тифлисского «Сборп. материалов для опис. мести, и плем. Кавказа» попечителя кавк. уч. округа, при кумыкских текстах); Nemeth, «Kumilkisches uud balkarisches Worterverzcichuiss» в буда-пеш. журнале «Keleti Szemle», 1911 (вып. 1—2); Н. А. Караулов, «Краткий очерк грамматики горского языка балкар», 1912 (в 42-м т. тифлисского «Сборн. мат.» попеч. учебп. окр.); рец. А. Самойловича в спб. «Записках Воет. Отд.», 1913, т. XXI, ст. 0152—0161 (на ст. 0155: «Для меня несомненно одно — диалекты кумыков, карачаевцев и балкаров имеют между собою некоторые общие черты, которые указывают на связь этих трех диалектов с наречием домонгольских обитателей южно-русских степей — туманов, или кыпчаков, по-русски—половцев»); W. PrOhle, «Karatschaisches Wor-terverzeichniss» и «Karatschaische Studien» (1909, в «Keleti Szemle», т. X) и его же, «Balkarische Studien», 1915—1916 (в XVI т. «Keleti Szemle»); наконец, см. статьи Чобан-заде в бакинских «Известиях» восточн. факультета, 1926, и в трудах «Общ. изуч. Азербайджана», 1926. По казанско-татарскому наречию—оставивши в стороне совсем старую миссионерскую «Грамм.» (Спб., 1814; Паз., 1860) и «Словарь» (1833) А. Троянского, назовем не такое старое «Практич. руководство к изуч. тат. яз.» Махмудова (Каз., 1857) и «Словарь» Я. Остроумова (1876, 1892); А. Воскресенский, «Русско-тат. словарь» (1894) с грамм.; «Тат.-русск. словарь» Каиюма Насырова (Каз., 1878) и его же, «Русско-тат. словарь» (Каз., 1895 и др.); С. Рах-манкулоа и А. Карам, «Полный русско-тат. словарь» (Каз., 1920); Дж. Валидов, «О диалектах каз.-тат. языка» в «Вестнике Научного Общ-ваТатароведения» (Каз., 1927, .№ 6) и его же, «Полный толковый слсварь татарского языка» (по-татарски, Каз., 1927 и сл.). По мишарям (мещерякам) — С. Малов, «Из поездки к мишарям, о наречии мишарей чистопольского уезда»; в «Уч. Зап. Казан, у-та», 1904 (прилож.); предисловие к R. Pelissier, «Mischar-tatarische Spracliproben Gouv. Tambow», 1919, в «Abhandlungen» Прусской академии наук, филол. истор. класс; Е. Поливанову «Фонетические особенности касимовского диалекта» (М., 1923, изд. Института востоковедения). Для тобольских диалектов до этих пор ценна грамматика И. Гиганова (Спб., 1801) и его «Словарь росс.-татарский» (Спб., 1804). Но башкирам — Мир-Салих-Бекчурин, «Начальное руководство» (2-е изд. Каз., 1869); В. Камаринский, «Башкирско-русский словарь» (1900); сверх того, но башкир, языку дали научные работы венгры Прёле и Месарош (1903— 1910). По к а з а к-к и р г и з а м - Я. Ме-лиоранский, «Грамматика» (2 ч., Спб., 1894—1895); Н. Ильминский и В. Камаринский, «Киргизско-русский словарь» (Оренбург, 1897); Ишмухамм. Букин, «Русско-кирг. и кирг.-русский словарь» (Ташк., 1883) и его же, «Русско-киргизские разговоры» (Ташк., 1884); краткая грамм, в прилож. к «Материалам по изучению кирг.-казац. языка» И. Лаптева, со словарем (М., 1900, изд. Ла-зар. инст. воет, яз.); Каменгеров, «Казанско-русский словарь» (М., 1926). По Средней А з и и—Вамбери, «Cagatai-sche Sprachstudien» (Лиц., 1867); Вельяминов-Зернов, «Diotionnaire djaghatai-turc» (Сиб., 1869), и Pavet de Courteille, «Diet, turc-oriental» (угасший джигатайский XV—XVI в в.; Пар., 1870); А. Н. Самойлович, «Персидский турколог XVIII в мирза Мехди-хан», в бакинских «Изв. Общ.-ва изуч. Азербайджана», 1928 (№ 5, стр. 3—15); М. Терентьев, «Грамматика турецкая, персид., киргиз. и узбекская» (Сиб., 1875—1876, 2 ч.); узбекская и киргизская части переведены по-немецки в «Mitteilungen» берлинской востоковедной семинарии 1917 (стр. 150—223); С. Лапин, «Русскоузбекский словарь» (Самарканд, 4 изд. 1914); А. Самойлович, «Пособие для изучения узбецких наречий» (изд. рукой.); Алексеев, «Самоучит. сартовского языка»! Ташк., 1884); В. Наливкин, «Русско-сарт. и сарт.-русский словарь» (Каз., 1884) и «Руководство к практ. изуч. сарт. яз.» (Самарк., 1898); к нему «Ключ» Е. Маджи (Скобелев, 1909); Л. Афанасьев, «Словарь сартовских слов» (Скобелев, 1908); Ягелло, «Сартовский переводчик» (Ташк., 1908); Будзинский, «Грамм, сарт. яз.» (Ташк.,1910); Е. Поливанов: а) «Введение в изучение узбекского (сартско-ташкентского) языка», 3 ч. (Ташк., 1925—1927), б) «Краткий русско-узбекский словарь» (Ташк., 1926), в) «Краткая грамматика узбекского языка», 2 ч. (Ташк., 1927); Rob. Shaw, «А sketch of the turki language as spoken in Eastern Turkistan»(B Кашгаре и Яркенде), part 1, Grammar (Калькутта, 1878), part 2, Vocabulary (Кальк-, 1880); M. Hartmann, «Caghataisches, die Grammatik» (Гей-дельб., 1902); Я. Whitaker, «Eastern turki» (грамм, и словари, 1909, инд. нзд.); G. Raquet/e, «Eastern turki grammar, pract. and theor., with vocabulary» в «Mitteilungen» берлинской востоков. семинарии, тт. XV и XVI, 1912—1913 (в основе — диалект Яркенда; это лучшее пособие, хоть и не без промахов); К. Schriefl, «Bemerkungen zur Sprache von Kaschgar und Jarkend», в будаи. «Keleti Szemle», тт. XIV—XV, 1913 — 1914. По наречию таранчей (именующих себя теперь уйгурами) издается в Ташкепте писанная по-таранчин-ски грамматика Л. Ансари и Я. Хакима; Я. Катаное, «Опыт исследования урянхайского (сойотского) языка, с указанием главнейших родственных отпо-

шепий его к другим языкам тюркского корня» (Каз., ii)03); W. Bang, «Osttiir-kischo Dialektstudien» (1914, в геттинг. академия, трудах) и ряд сравн.-языковедных работ в трудах берлия. академии, 1917—1923; С. Малов, «Изучение живых турецких наречий зап. Китая», в «Восточных Записках» ленинградского Института воет, яз., т. I (1927), ст. 163—172. Вывод С. Малова: «Западный Туркестан (то есть наш советский) далеко отстал по части изученпо-сти своих турецких наречий от китайского Туркестана и провинции Гань-су» (стр. 172). По Ал т а ю—миссионерская «Грамм, алтайского языка» (Казань, 1869); .6. Вербицкий, «Словарь алтайского и аладагского наречий» (1884); С. Ку-мандин, «Алтайско-русский словарь» (Улала, 1923); П.П. Тындыков, «Алтайскорусский словарь» (Улала, 1926), и его же, «Русско-алтайский словарь» (М., 1926). Якутские грамматики—очень важная О. BOhtlingk, «Ueber die Sprache der Jakuten» (Спб., 1851, со словарем);

С. Ястремский, «Грамм, якутского языка» (Иркутск, 1900); Н. Поппе, «Учебная грамм, якут. яз.»(М., 1926), и руководящий труд В. Радлова: «Die jakutische Sprache in ihrem Vei’haltnisse zu den Tlirksprachen» в «Записках» (Mdmoires) Росс. ак. наук, ист.-фил., т. VIII (1908). Огромный якутский словарь Э. К. Пекарского издает Академия наук; его же, «Краткий русско-якутский словарь» (Спб., 1916). По чувашскому языку— Н. Золотницкий, «Корневой чувашско-русский словарь» (Каз., 1875); Добролюбов и Золотницкий, «Ознакомление с фонетикой и формами чувашского языка» (Казань, 1879; 60 стр.); II. Ашмарин, «Материалы для исследования чувашского языка», I—II (Каз., 1898, лучший труд). У Ашмарина собран огромный словарь чувашского языка, но так как он еще недопеча-тап, то, сверх Золотницкого, пользуются «Кратким чувашско-русским словарем» Н. Никольского (Казань, 1919), составившего и большой «Русско-чув. слов.»(1910). Сводной научной грамматики Т. я. не существует, и для чисто научных филологических студий надо обращаться к отдельным статьям тюркологов в востоковедных органах, отчасти вышепазваппым. Подробныйих библиографический обзор у А. Крымского- «Les turcs ct leurs langues» (Киев, 1930 и сл., изд. Укр. Акад. Н. по-франц. и украин.). И общетюркский словарь еще заставляет себя ждать. Этимологический словарь Г. Вамбери (Лпц., 1878) не надежен. «Сравнительный словарь турецко-татарских наречий» Л. Будагова (Спб., 1871) для теперешпего времени уже недостаточен, а изданный Акад. наук большой «Опыт словаря тюркских наречий» В. Радлова (4 тт., 1888—1911) пеудобеп. Многие явления тюркск. наречий все еще приходится устанавливать просто по сырым текстам народной словесности, издаваемым и заграничными академиями (Ку-нош и др. в венгерской) и нашей Академией (как «Образцы пародпой литературы тюркских племен» В. Радлова, с 1866 г., уже 11 тт., и др.). Эти собрания народпых материалов имеют, надо добавить, то преимущество, что пере-редагот подлинное произношение тюрк, наречий с точностью, а не так приблизительно, как это допускает общеупотребительный мусульманский шрифт.

История развития Т. я. приоткрывается нам е первых веков нашей эры. Из китайских записей для словаря сяньбийцев (владевших сев. Китаем в IV—V веке) мы, как указал Пеллио (Pelliot), видим, что сяньбийцы были тюрки. Эти китайские записи дают известный материал для суждения о старо-тюркском языке. Равным образом некоторые данные можно извлечь из гуннских слов и собственных имен, сохранившихся у современных гуппам европейских летописцев; библ. см. в «Хунну» Иностранцева (Лгр., 1926). Однако, этот материал незначителен. Надежные старейшие образцы Т. я. со своим оригинальным шрифтом (который, впрочем, ученые склонны теперь ставить в связь с ранпим письмом сог-дийцев, народа иранского) мы имеем в надписях на реке Орхопе в Монголии (от древних огузов) и на р. Енисее (от древних (кара]-кыргызов); часть их восходит, быть может, еще к VI в., но большинство к VIII в., ханаБильге (ум. в 735 г.), его брата Кюльтегина (ум. в 731 г.) и их вельмож. Орхопско-енисейс-кий алфавит — самый совершенный извсех когда-либо применявшихся тюрками алфавитов, по он не получил общего распространения, был забыт, и только в 1893 г. талантливый копенгагенский ученый В. Томсен (смотрите) сумел найти ключ к его чтению (развитие — русская диссертация проф. П. Мелиоранского, 1899, в «Записках Воет. Отдел.»). Окончательно резюмирующая статья Томсена: «Alfcturkischo Inschriften aus der Mongolei», в «Zeitschr. der Deutsch. Morgenl. Gesellsch.», 1924 (t. 78), ct. 121— 175. Там же на Орхоне встречаются и такие тюркские падписи, которые сделаны шрифтом уйгурским; уйгуры владели сильным кочевым государством в Монголии, ОК. 744—840 гг. (смотрите XXIX, 290/91). Теперь обычно считают, что этот шрифт есть позднейшее видоизменение позднейшего согдийского (смотрите Gauthiot, «Grammaire do la langue sog-dienne», Пар., 1924, ст. 5) и что переработка согдийского письма в уйгурское могла бы состояться через посредство манихеев; см. введение Радлова к изд. тюркского перевода буддийской сутры «Тиша-ствустик» (Снб., 1910, ст. V), писанного уйгурским шрифтом и найденного в Воет. Туркестане. До недавних пор, однако, господствовало мпе-ние, что этот шрифт есть непосред ственный вариант сирийско-несто-рнанского, занесенный в Средпюю Азию, очевидно, христианскими мисси-онерами-несторианами из сасанидской Персии; и это мнение нельзя считать окончательно отвергнутым (см.доклад

В. Радлова в «Зап. Воет. Отд.», т. 21, Спб., 1913, ст. XV). После того как уйгурское государство сломлено было [карафкыргызами в IX в (ок. 840), оно свелось в копце-концов к очень незначительному владению в Воет. Туркестане, которое в нач. XIII в влилось в состав монгольской империи и оказало огромное культурное влияние на монголов. Алфавит уйгурский был популярен в Средней Азии очень долго; в канцеляриях монгольских преемников - Тимуридов уйгурский шрифт употреблялся до XV в., а в буддийских монастырях зап. Китая — до пач. XVIII в (смотрите введение С. Малова и акад. В. Радлова к изданию «Сутры Золотого блеска», Снб., 1913, стр. IV). И мусульманская старейшая книга на

Т. я., домостройпая поэма «Кутадгу билиг» (то есть «Блаженное знание»), написана как раз уйгурским алфавитом в кашгарском Туркестане в 1070 г„ хотя автор был не кашгарец. (Издал и перевел сперва Вамбери, Инсбрук, 1870, а обстоятельнее — акад. В. Радлов, I и II, Спб., 1890—1910). От того же XI в и, можпо, пожалуй, сказать, из тех же мест, мы имеем обширный памятник, в котором тюркская речь воспроизводится уж общоисламским алфавитом— арабским: это тюркско-арабский «Словарь речи тюрков» («Диван лугат ат-тюрк») Махмуда Кашгарского, писавшего в сельджукском Багдаде в 1074 году (печ. изд. в Конст. 1333—1335==1915 — 1917, 3 тт.), по европ. методе обработал К- Брокельмап, «Mitteltur-kischer Wortschatz», Лпц., 1928). Родная речь автора, очевидно, кашгарская, но он знает и другие Т. паречия, говорит в предисловии о их географическом распространении, а в самом словаре приводит не раз и диалектические разновидности в произношении того или иного слова. Среди того, что он отмечает, особый интерес представляют те особенности, которые мы позже, после дальнейшего движения тюркских племен на запад, после завоевания ими Малой Азии и —наконец — Европы, знаем как отличия языка тюрков именно этих мест, осма-пов в частности. Наир., в т. I, стр. 35 (в конце предисловия) Махмуд Кашгарский пишет: «(наши) тюрки говорят: «бар(а)ган» (идущий), «ур(а)гап» (бьющий), а гузы: «баран», «уран». В т. I. стр. 284: «гузы говорят «бен» (= я), а тюрки—«мен». Т. II, 154: «где у (наших) тюрков «т», там у гузов «д», и наоборот; «верблюд» по-тюркски «теве», слово «также» у них «такы», а по-гузски: «деве, дакы». — В последующие столетия, в соперничестве уйгурского письма и арабского, единственным алфавитом, которым тюрки-мусульмане считают нужным воспроизводить свою письмепную речь, делается в кон-це-концов арабский, священпо-мусуль-манский. Если в тимуридских канцеляриях мы до XV в видим еще письмо уйгурское, то уж араб, алфавитом пользуется и обильная литература джагатайская XV в Ср. Азии и развивавшаяся в М. Азии с XIV в литература османская; да и в других местах все, что с тех пор выходит из-под пера тюрков-мусульман, пишется и печатается теми же священными арабскими буквами (папр., в Крыму, в Казани и прочие).

Европейцы для своих торговых и др-практических целей исстари делали тюрк, записи буквами и атипски-м и. Так, сюда относится памятник яз. половецкого (куманского, кипчакского)—миссионерские отрывки Нового завета и молитвы 1303 г.,—изданный Куном Гейзою (Кипп Geza) под заглавием: «Codex Cumanicus bibliothecae ad temp-lum,divi Marci Venetiarum» (Будап., 1880, академ. изд,; перевод и словарь к этой рукописи сост. акад. В. Радлов в «Зап. Росс. Акад. Наук», т. XXXV, № 6. Важны обильные поправки В. Бап-га в XX веке к Радлову),С XV в воспроизводится латинскими буквами османская речь сперва в случайных записях пленников, например «Мюльбахского студента» (после 1438 г.; исслед-Фой в «Mitteilungen» берлин. востоковед. семинарии, 1001 —1902), потом латинская транскрипция применяется в практических учебниках турецкого языка для европейцев и, наконец, в строго-научных диалектологических записях, с самой точной передачей всех оттенков тюрк, звуков. Живущие в Турции отуреченные христиане—армяне и греки, вполне удачно пользуются для тур. письма своими буквами: армянскими и приспособленными греческими, и имеют, по крайней мере туркоязычные греки, даже сравнительно немалую печатную литературу, начиная от Евангелия и священных книг и кончая политическими газетами. У нас Академия наук и отдельные тюркологи издают народную словесность тюркских племен и свои языковедные изыскания алфавитом русским, превосходно и удобно приспособленным для тюркской речи. Русскими же буквами охотно пользовались и те носители тюркской речи, которые не связаны мус. религиозной традицией, например караимы, христиане-гагаузы в Бессарабии, христиане-чуваши и др.; но русско-подданным тюркам-мусуль-манам употребление российской азбуки для воспроизведения их родной речи было всегда ненавистно, как символ насильственного обрусения и крещения. Тем не менее, сознание, что арабский алфавит не пригоден для тюркского («татарского») языка и крайне тяжел для школьного обучения, не могло не появляться и у мусульман. Революция выдвинула лозупг реформы и замены несостоятельного арабского алфавита латинским. Прежде всего официальное употребление латинской транскрипции, на ряду, однако, с арабской, узаконено было в советском Азербейджане; затем первый всесоюзный тюркологический съезд, происходивший в Баку в феврале 1926 г., признал желательным введение латиницы и в прочих тюркских областях СССР. Препия делегатов за и против реформы воспроизведены в степографическом отчете съезда (Баку, 1926, -129 стр.), К сожалению, придуманная азербойджанцами латинская транскрипция страдает или крайней непаучностыо (например, мягкое кь передается через лат. q, — филологическая несообразпость), или курьезами (так, для воспроизведения звука ш введена в латинскую транскрипцию русская бук-ваз). Заранее можно было предвидеть, что прочие Т. я., вводя у себя латиницу, неминуемо должны будут сделать это более филологически,— и действительно, образовавшийся «Всесоюзный комитет нового тюркского алфавита» (2-ой пленум которого состоялся в Ср. Азии, в Ташкенте, вяпв. 1928 г.), вырабатывая т. н. «унифицированный» латинский алфавит для введения во всех тюркских республиках СССР, исправил наиболее вопиющие бакинские своеобразности. И хотя советский Азербейджан на «унифицированную» латиницу долго пе переходил, но могло быть сомнепия, что присоединение Азербейджана к более целесообразному алфавиту будет лишь вопросом времени. Дальнейшие вопросы латинизации письма тюркских и вообще всех во-сточпых народов подвергаются обсуждению в специальном органе Всесоюзного комитета нового тюркского алфавита: «Культура и письменность Востока» (издается книги две в год; кн. VI—1930). А. Крымский.

1441—X

Тюркское искусство. I. 1. Процесс проникновения тюркских племен из глубин Азии сначала в пределы зан. Туркестана, а затем далее в местности, которые издревле были очагами культуры — Иран, южный Кавказ, Малую Азию — обнаружился в VI в н. э. и отдельными большими толчками продолжался на протяжении веков, вплоть до XV столетия. В первые же века появления тюрок в Средней Азин начинает выявляться постепенное внедрение тюркских элементов в осповное иранское население (смотрите Туркестан—история), непрерывно продолжающееся до последнего времени. Кочевнический характер культуры т. наз. западных турок (ту-кию, тупо китайских летописей), появившихся па место эфталитов в VI-м столетии в Семиречьи и русском Туркестане, резко отличается от культуры местных городов. Правда, повидимому, вся история культуры Средней Азии представляется слагающейся из двух величин: городских поселений и резко от них разнящихся (часто с точки зрения чисто этнической) кочевых или полукочевых общин. Так, думается, было и в первые века до н. э., и в эпоху переселения народов, и в более позднее время по принятии ислама. В Средней Азии тюрки встретили при своем появлении культуру, возникшую в результате общения с сасанидской Пер сией и пропитанную восточным эллинизмом Бактрии. Наша очень плохая или почти никакая осведомленность о домусульманском искусстве заи. Туркестана (систематические раскопки на древнейших городищах не велись) делает невозможным различить в это время тюркское от нетюркского. Что новые пришельцы нашли своих изобразителей в лице тех мастеров, которым принадлежат глиняные фигурки всадников, находимые па Афрасиабе (городище древнего Самарканда), на это указывают этнические особенности скульптур — широкие мясистые лица с широкими и низкими носами, смотрящие из-под войлочных колпаков или меховых шапок с паушпиками и узким, обычно наваливающимся па одну из сторон верхом. В таких фигурках всадник, держащий, кстати сказать, тииичную кочевническую нагайку, делался часто отдельно от лошади, но встречаются и такие, где лошадь и человек сделаны из одного куска. Назначение подобных фигурок, как предполагают, культово-погребальное. В виду того, что нам известны аналогичные изображения, а также одни только головки иранского или далее эллинистического типа, молено с уверенностью сказать, что в данном случае мы имеем применение пришельцами-тюрками художественных форм, ранее выработанных местным населением. Встречаются так-лее четырехугольные оссуарии (костехранилища) — в большинстве случаев происходящие с того лее Афрасиаба— головки-налепы которых с тюркскими чертами лица. Об архитектуре того времени за отсутствием образцов мы сказать ничего не мелеем, да и существовала ли какая-либо специфическая тюркская архитектура — довольно сомнительно, так как кочевники, в случае оседания в городах, принимали архитектурные формы местного населения, как это видно поздпее. Во всяком случае лёсс был главным строительным материалом, как и в более поздние периоды. Наши сведения о культуре кочевых тюрок того времепи пока еще очень ничтожны, и молено лишь отметить, что в курганных погребениях VII — VIII вв. находят китайские вещи, указывающие на довольно сильную связь с когда-то близким этим народностям Китаем. Приблизительно это лее, только более ярко выранеенное, имеем в оформлении т. наз. орхонских надписей (смотрите XXIX, 291). Повидимому, с тюрками связываются так называемым «каменные бабы» (мужские и женские), отдельно или попарно стоящие на курганных погребениях степей Ср. Азии и юга России, однако с большей точностью указывать на тюрок, как авторов этих скульптур, не приходится, в виду слабости обследования этого вопроса (смотрите бабы).

Несмотря на то, что работы в Семиречьи только начались, можно уже с некоторой уверенностью отличить тюркские погребения и городища от прочих. Тюркские погребения (во всяком случае относимые по монетным находкам к IX —XII вв.) отличаются бедностью, в противоположность скифским или иранским предыдущего периода. Строительный материал тут опять лессовая глина. Геометризи-рованный орнамент (прерывающаяся лоза) керамических предметов поражает своей совершенной абстракцией.

2. Совершенно другое мы видим в Восточном, Китайском Туркестане (смотрите). Восточная часть северных оазисов, лежащих вокруг Такла-макан {см.), оказывается в VIII столетии запятой уйгурами, которые делают г. Турфан {см.) центром своего государства. Английские, французские, русские и в особенности немецкие экспедиции в начале XX в открывают памятники уйгурского искусства. Приняв и сделав государственной религией манихейство {см.), уйгуры отнеслись, однако, весьма терпимо к имевшимся в их государстве несторпанам и буддистам, из которых последним принадлежит в области искусства главенство на территории

В. Туркестана. Уйгуры встретили в покоренной стране проявления художественных форм, созданных в Иране и воспринятых иранскими обитателями страны (тохары, см.), а также, гл. обр., принесенных из эллинистической буддийской Гандхары (государство, существовавшее в первые века нашей эры вс.-з. Индии, см. XXI, 635). В Гурфапе, подобно другим оазам Китайского Туркестана, пользовались в качество строительного материала лессовой глиной, либо в виде больших комьев или кусков, либо, что является более обычным, в виде сырца, то есть кирпича солнечной сушки, хотя встречается и обожженный кирпич. Связью служит также лессовая глина. В старом Гурфано — Идикутша-ри, или Ходчо уйгуров в качестве архитектурных форм (дошли почти исключительно культовые здания) имеем гл. обр. прямоугольные или квадратные в плане помещения или комбинации таковых. Квадратные в плане здания очень часто покрываются куполом на тромбах-форма, идущая из сасанидской Персии (Сарвистан, Фирузабад). Обычная форма покрытия—коробовый свод— также происходит из Ирана. Очепь часто имеем эти архитектурные формы (Везеклик) перенесенными в массив скалы, т. к. буддийское искусство, доминирующее, как мы отметили, в силупреобладания буддистов, среди которых мы имеем большое количество, повидимому, и тюрок, принесло из Индии любовь к пещерной архитектуре. Как сам Мани, по преданию художник, так и его последователи сыграли большую роль в восточном искусстве: у манихейцев процветала живопись, и у пас много даппых за то, чтобы предполагать, что именно они в более раннее время (IV — V вв.) явились проводниками иранской живописи в Ср. Азии и сев. Ипдии. Знаменитые темперные турфанские росписи, почти исключительно буддийские (в настоящее время большинство находится в Музее народоведения в Берлине и довольно большая коллекция в нашем Эрмитаже), дают нам интересные образцы того особого стиля, который явился в результате смешения китайского, индийского и иранского. В Турфане буддийская живопись, бывшая до того пла-стическп-тепевой, превращается в плоскостную, где надо всем доминирует пятно или линия, получающая особую значимость. Дававшаяся до этого иллюзорно даль в большинстве случаев исчезает, и мы имеем однообразный фон, на котором с особой четкостью выделяется изображенное. Мы встречаем также росписи, где более удаленные предметы изображаются расположенными очень часто рядами, один над другим. Главное действующее лицо росписи — Будда (а иногда — как мы имеем основание предполагать—мани-хейскио божества)—дается среди большого числа персонажей композиции. Одежда, украшения и прически в религиозных сценах носят характер смеси индийского с иранским, по на ряду с появляющимися также китайскими выступают и тюркские элементы, что особенно очевидно в случаях изображений жертвователей, которым, как и в более ранних росписях Кучи, отводится особое место в культовом помещении. Жертвователи-уйгуры, мужчины и женщины, изображены в большинстве случаев рядами, в широких, часто богато орнамептировапных халатах, держа перед грудью обеими руками цветок или ветки цветущего растения. Характерно отметить, что знакомые по кучарским росписям тюль-

14П-Х

паны или какие-то другие луковичные растения сменились в этих случаях георгинами. Если в Куче еще никак нельзя говорить об индивидуальных чертах лица изображаемого, то тут уже улавливается стремление к порт-ретности, а иногда просто можно говорить о портрете. Вот эта, не поддающаяся еще пока объяснению особенность уйгурских росписей (невидимому, тут не может быть речи о воздействии Китая, где в это время процветает портрет, т. к. китайские изображения жертвователей, одновременные или даже более поздние, носят шаблопно-схематический характер) связывается с тюркскими мастерами, которые в некоторых случаях изображали и себя. Манихейские миниатюры, пайденныо в Ходчо, вернее всего исполнены иранскими, а не тюркскими мастерами. Поскольку миниатюры эти принадлежат к памятникам сасанидского искусства, а сасанидские миниатюры до нас не дошли (хотя по литературным источникам их наличие известно), мы их можем считать родоначальниками мусульманской миниатюры вообще. В скульптуре чисто культовой, материалом которой служит лессовая глипа,ирикреплепная к основе из прутьев, оттиснутая в форме и затем расписанная, мы имеем чисто внешнюю эволюцию от более раннего ганд-харского, а следовательно эллинистического типа, к тюркскому. Скульптура, попрежиему носящая чисто декоративный характер, отличается своей фронтальностью, застылостыо форм и специфической схоматизированностыо. Это искусство иостепеппо погибает, начиная с×в., под воздействием ислама, для того чтобы в XIII в при Чингиз-хаие окончательно исчезнуть. Интересно отметить, что при исламетюрки не создают большого искусства в Китайском Туркестане: все, что мы имеем за время существования мусульманства на протяжении девяти следующих веков, не выходит за рамки полной посредственности.

3. Совершенно иное видим в Зап. Туркестане. Та вазкная политическая роль, которую выпало играть этой части Ср. Азии в эпоху господства арабов, затем при монгольском владычестве и, наконец, при Тимуридах, явилась главным побудителем создания тюрками большого и оригинального искусства. Необходимо также учесть и то, что близость Персии, этого древнего культурного очага, сыграла значительную роль. Строительный материал здесь — кирпич плоского типа, в большинстве случаев обожженный. К раппему времени относятся кирпичи 40X40X7; 30X30X4, 5; 40X20X7 см; в более позднее время (начиная с XII в.) — 26 (27)×26 (27)×4,5 (5,5). Иногда связью служит глина, но в большинстве случаев — алебастр низкого обжига, чистый или с примесью земли. Рядом с обожженным кирпичом имеем и сырец, который кладется всегда на глине. Алебастровая связь очень толста, и, учитывая, что алебастр занимает чуть не Vi объёма строительного материала, мозкно даже говорить о двух материалах: кирпиче к алебастре. облицовка зданий глазурованными кирпичами, которая налицо начиная с XIV в., тоже производится при посредстве гипса на слое, доходящем до 20 см. Фундамент не является чем-то обязательным: мы имеем здания с очень глубокими фундаментами (до 15 м) и другие, где его вовсе нет. При кладке квадратным кирпичом в поперечном направлении употребляется для укрепления деревянная связь, для чего пользуются стволами арчи, хвойного дерева с исключительно стойкой древесиной. Подобного рода арчевые связи, выходящие за линию степы, обычно отпиливаются по окончании кладки; но случается, что они и сохраняются. Помимо кирпичных построек, имеем глинобитные из «пахсы»— сырой глины и каркасные, причем последпие получили свое распространение благодаря упругости, сообщаемой ими всей конструкции, столь необходимой при частых землетрясениях (что видимо достигается и при кирпиче с алебастровой связью, которая поддается видоизменениям, будучи одновременно, однако, и достаточно крепкой). При постройке больших городских степ (например, на Афрасиабе) применялся одновременно глинобитного типа «кисяк» (комки глины), а также сырец, причем часто оставляемые нарочно местами

полые пространства заполняются землей. При возведении сводов не встречаем применения кружал. Широкое распространение получила стрельчатая арка, конструкция которой как бы вытекает из отсутствия кружальной системы, хотя у нас есть все основания предполагать, что все-таки ее родина пе Ср. Азия, а сов. Индия и в Иран, где она была впервые создана в дереве. Уже в самых ранлих памятниках мы встречаем применение купольных покрытий при квадратном, с переходом в восьмигранник,основании купола, который покрывается снаружи вторым куполом па барабане. Вне сомнения, как и в В. Туркестане, купола ведут тут свое происхождение из Ирана, с той лишь разницей, что в первом случае мы имеем более ранний тип конструкций, не сохранившийся в Средней Азии. С точки зрения генетической, туркестанская архитектура уходит своими корнями в древнейшую архитектуру Месопотамии, этой родины кирпичных построек.

Большипство дошедших архитектурных памятников — культового значения: мазары, мечети, минареты. Из

Рио. 1. Мазар султана Саггджара в Мерве (разрез по доколю).

строений полукультовых—медрессе; пе-культовые — рабаты, дворцы. Мазар — мавзолей над могилой почитаемого лица или святого. Ранний из сохранившихся мазаров — мазар Исмаила Сама-нида (ум. в 907 г.) в Бухаре,×в., —

представляет в плане квадрат, который через посредство нервюрных арок переходит в восьмигранник, служащий основанием центральному куполу, по четырем сторонам которого расположилось по небольшому купольному по-

Рисунок 2. Мазар султапа Санджара в Мерве (разрез 1-го втажя).

крытшо. Четыре стороны здания идентичны, причем каждая состоит из портала, обрамленного рамкой орнамента, исполненного, как и все орнаментальные украшения мазара, которыми сило ь покрыты его стены, посредством кладки светло-коричневым кирпичом,— строительным материалом здания. Большая часть плоскости стен орнаментирована посредством чередования в шашку расположенных—то но три кирпича, стоящих на ребре, то по три кирпича горизонтальной кладки. Но верхней части каждой из стен идет галлерея, состоящая из 10 пишек. Удивительная строгость лежит па всем памятнике, еще более усиливаемая симметричностью композиций фасадов. По типу здание бесспорно восходит к сооружениям доисламского времени. Орнаментика, достигающаяся узорной кладкой кирпича, типична для всего домонгольского периода (до XIII в.). К подобному же центрическому тину мавзолеев принадлежит и мазар султана Санджара в Мерве (рисунок 1 и 2) с аналогичным квадратным планом, причем переход от квадрата стен к восьмиугольнику, на котором покоился довольно высокий купол, был маскирован двумя рядами галлерой — прием, который имеем и в мазаре Исмаила Саманида. Барабан здания—16-тигранный. Мавзолей несет надпись: «Из созданий Мухаммеда сына Атсыза» Среди орнаментаций мазара необходимо отметить резьбу по штукатурке, которая получает особое значение наравне с вышеуказанной орнаментацией данпой кладкой. Аналогичную резьбу по терракоте находим в мавзолеях в Узгенте, из которых средний — наиболее старый, а т. паз. «южный», имеющий дату 1186 г., дает новый тип мазара с пор-талом-пиштаком, тем самым изменяя в корне характер всего здания, превращая его из центрического — в здание с одним фасадом. Узгеитские ма-зары замечательны и в другом отношении: их декорация, мелкая, почти ажурная, введепне надписей, сложность орпаментов указывают, как постепенно изменяются строгие формы, выработанные в Иране и Месопотамии, под влиянием местных условий. К XIII в относятся переходного типа, с неярко обрисованным пиштаком, 3 мавзолея в Касане, опять украшенные резьбой по штуку, и центрического типа мазар в Софит-Булепте, при фасаде с открывающимися в нем тремя входами. Особую группу образуют мазары Куня-Ургенча, датирующиеся все XIII в и нерв, половиной XIV в Наиболее ранний изних(пач. XIII в ) — мазар Фахр-ад-дин-Рази, представляет квадрат, поверх которого высится двенадцати-граиный купол на двенадцатнграипом же барабане. Купол выложен в рисунок голубыми изразцами. Два других мазара в Куня-Ургенче—мазар Шейх-Шереф (конец XIII в.) и мазар Тюрабек-ханым (нач. XIV в.), представляют собой: первый — квадрат, переходящий затем в 24-гранник, увенчанный коническим покрытием; второй — шестигранное тело центральной части с шестью нишевыми углублениями снаружи, купольным покрытием на 24-граннике и высоким порталом. Декорация мавзолея Тюрабек-ханым состоит из сочетания уже нам ранее знакомого приема орнаментации кирпичной кладкой с глазурованным кирпичом. К ургенчским мазарам примыкают два мавзолея тимуровского вре“ мени: бухарский Чашма-Аюб — прямоугольное здание, увенчанное коническим покрытием, и Хозрет-Имамв Ша-хризябсе — квадрат, покрытый 16-ти-гранпым барабаном с венчающим его коническим шатром. Все только что указанные памятники с многоскатными и коническими покрытиями говорят о каком-то воздействии сев. Персии и Армении XII и XIII вв., и именно таких памятников, как башня в Радкаие и мавзолей в Эрзеруме. К центрического типа мавзолеям относится находящийся близ Бухары мазар Баян-Кули-хаиа (ум. в 1340 г.), квадратный в плане, с удивительно простой и изящной орнаментацией. Самаркандские мавзолеи тимуровского времени дают новые типы конструкций, а гл. обр. декораций. Построенный в 1404 г. Гур-Эмир, мавзолей самого Тимура, судя но надписи более, правда, поздней арки,— создание Мухаммеда из Исфа-хани. Мавзолей представляет восьмигранник, в котором восьмая из сторон, сильно сокращающая две, к ней примыкающие, выступает вперед как портальная конструкция. Здание покрыто вытянутым светло-голубым нервюрованным куполом. Как предполагают, с четырех сторон оно было уставлено минаретами. Сложный комплекс мавзолеев и мечетей, носящий название Шах-и-зинда — «живой царь» (прозвище Кусама бон Аббаса—двоюродного брата Мухаммеда, который, по преданию, похоронен тут), возник на протяжении более, чем 100 лет, причем наиболее раннее здание датировано 1336 г. Большинство мавзолеев, расположенных по Лестнице, вход на которую открывается через большую портальную арку, представляют собою в плане главным образом квадраты и прямоугольники. Сила впечатления, производимая этим ансамблем, кроется также в том замечательном умеиьи, с которым исполнено убранство глазурованными кирпичами отдельных зданий.

Другой архитектурной формой, тоже культового назначения, которую имеем в Туркестане, является мечеть (смотрите), до этого получающая широкое развитие в Египте, Месопотамии и Иране. Самая древняя из существующих туркестанских мечетей — мечеть Калян в Бухаре, построенная Арслан-ханом Мухаммедом в 1121 г. — является одновременно и самой большой из туркестанских мечетей. Огромный двор ее окружен галлереей, каждое из отделений которой покрыто небольшим куполом. Рядом с мечетью Калян находится самый большой (высота 52 м) из минаретов Ср. Азии, построенный в 1127 г., на что указывала (в настоящее время спятая) надпись. Минар-и-Калян украшен орнаментом из неполивного кирпича. Верх минарета увенчан фонарем, поддерживавшимся пятью рядами сталактитов. Минарет, как и во всем мусульманском миро, является постоянной частью ансамбля мечети или самой мечети. К XII в относятся аналогичные по декорации ми нареты, т. паз. башня Бурана близ Токмака, минарет в Узгенте, минарет в Термезе, мипарет в Джар -Кургане, состоящий из сулсивающсгося кверху пучка полуколопи, и, наконец, резко отличающийся в основании и верхней части, датированный первой половиной XIV в мипарет в Куня-Ургенче, когда-то увенчанный фонарем, теперь не сохранившимся. Указанные минареты принадлежат к типу отдельно стоящих от мечети, тогда как в более иозднео время минарет составляет часть здания. К началу XIII в относятся развалины мечети в Мешхеди-Мисриан у юго-западной границы Туркменистана с сохранившимися двумя минаретами.

Одновременно с мечетыо разрабатывается другой вид здапий полу-свет-ских, полу-культовых: это так называемым медрессе, высшие духовные школы, которые в большинство случаев, помимо помещений для занятий и худжр—келий, включают мечети. Сведения о постройке первого медрессе относятся к×в Медрессе представляет собой здапие, прямоугольное в плане, с большим иря-моугольнымиликвадратпымдвором, вовнутрь которого открываются кельи— худжры. В угловых строениях (часто или даже обычно ими заняты не четыре угла) помещены мечети. Доступ в медрессе открывается через помещенный в середине одпой из сторон портал. По углам медрессе дано по минарету, включенному в архитектурное тело здания. Есть основание предполагать, что медрессе свое происхождение ведет от позднего типа буддийского монастыря, который встречается в сев. Индии и в центральной Азии. Вернее всего, что в основе и того и другого типа здапий полукультового назначения лежит третий тип,—первоначально, очень вероятно, локализирующийся в доисламском в Иране и Согдиаие, в свою очередь входящий в

Рио. 8. Мечэть Блби-хвттым в Самарканде (план сохранившихся пастей).

группу зданий прямоугольного! или квадратного типа, в которой главное место отведено такого вида небольшим крепостям и замкам. Самое раннее из дошедших до пас медрессе — медрессе Улуг-бека в Бухаре (X.V в.). Время Тимура и его преемников—расцвет зодчества в Ср. Азии. Однако, необходимо отметить, что именно очень часто в это время пользуются персидскими мастерами, хотя, конечно, архитектурные формы остаются глубоко оригинальными. Отличительной чертой этого времени надо считать развивающуюся декорацию поливпыми кирпичами, которая еще более, чем вышеописанная эволюция зданий от центрального типа к зданию с одним фасадом, придает всей архитектуре живописный, не монументальный характер. Для эпохи Тимура типичным является большой размер здания, его грандиозность. Такова дошедшая до нас в руинах соборная мечеть Самарканда Биби-ханым (1398, рисунок 3) с ее высоким порталом, немного даже, быть может, давившим при небольшом срав-

Рло.~4. Медрессе Абд глла-Азис-хана в Бухаре (план).

нительно входе, за которым открывался двор, вмещавший 10.000/молящихся. По углам обычного четырехугольника мечети находятся круглые минареты. Главная часть, замкнутая по обеим сторонам входа шестигранными минаретами, была увенчана рухнувшим теперь гигантским куполом. Боковые галлереи поддерживались мраморными колоннами. В средней части двора — огромный пюпитр для корана, раньте помещавшийся в центральной части здания. В облицовке здания преобладают лазурно-голубые изразцы. Такою же грандиозностью отличается мечеть, поставленная Тимуром в г. Туркестаненад могилой ходжи Ахмеда Ясеви (1397), построенная уроженцем Шираза ходжей Хуссейном. В мечети Аннау (1456/56), последней из больших мечетей Ср. Азии, имеем пиштак, украшенный изображениями китайских драконов на синем фоне, который доминирует над всем. Надо отметить, что воздействие Китая, включенного в территорию империи монголов, начинает особенпо сильно сказываться в керамике и отчасти в живописи. Бухарские и самаркандские медрессе XV в., повторяя нами уже описанный план, дают те или иные индивидуальные отклонения. В плане более ранних медрессе Бухары мы можем отметить более сложные планы худжр и большую расчлененность фасада, особенно в боковых частях (Мир-Араб, XVI в.), которые в Самарканде в XVII в сменяются большей простотой как планов худжр, так и фасада, причем последний, теряя углубление ниш, однако свою живописность возмещает сплошной декорацией из глазурованных кирпичей (Шир-дор, 1618). В Бухаре устанавливается особый ансамбль для медрессе и мечетей: они располагаются одна против другой—Мир-Араб и мечеть Ка-лян; Абдулла-хан (рисунок 4) и Мадер- и Абдулла-хан идр.На самаркандском ре-гистане медрессе размещены «покоем». Этот знаменитый ансамбль возник не одновременно. Старейшее из трех зданий — медрессе мирзы Улугбека — построено в 1420 г., тогда как два другие относятся к XVII в.: Шир-дор, 1635/36 гг., Тилля-кари, 1655/56 гг. По сравнепию с двумя младшими зданиями, медрессе мирзы Улугбека выделяется своей классичностью. Шир-дор (рисунок 5 и 6) —барочное повторение медрессе мирзы Улугбека, хотя в то лее время последнее, лишенное своего второго этажа, конечно, производит не то впечатление, которое производило раньше. В сферических треугольниках портала Шир-дора—изображения львов, говорящие опять внешним видом о Китае, как о своей прародине. Медрессе Тилля-кари осталось не совсем достроенным. Задуманное, как соединение медрессе с соборной мечетью (к этому врвменн Биби-ханым была уже в угрожающем состоянии), здание значительно больше по площади двух других. Тилля-кари отличается бедностью своей декорировки глазурованными

Рио. 5. Медроссе ЛГир-дор в Самарканде (план).

Кирпичами (повидимому, тоже из-за неокончеппости), тогда как и ПГир-дор и медрессе мирзы Улугбека поражают цельностью т. паз. «рубашки» и изумительными рисунками этой декорации.

Дворцы Ср. Азии нам почти неизвестны, если не считать Ак-сарай (XIV в.) в Шахри-зябсе (смотрите), с его лишь сохранившимся массивным порталом, и поздние строения Бухары и Коканда,

В последних большую роль играет резьба по дереву.

Системы деревянных колонн являются обычной частью конструкции, в то лее время включенной в декорацию строения. Росписи этих зданий, поразившие путешественников XVIII и нач. XIX вв., впечатления от которых они перенеслив свои «ориентальные» живописные композиции и просто зарисовки (это отчасти сказалось на театральных декорациях особенно XIX в., в виду, конечно. использования декораторами матерьялов этих путешествий), — удивляют порой невысоким качеством.

Как особый архитектурный вид отметим работы — небольшие крепости прямоугольной формы, с башнями по углам. Среди них первое место занимает дошедший лишь в левой части фасада Рабат- и- Малик (втор, иолов. IX в.) близ Бухары с его замечательными полуколоннами («гофрированного» типа) и изумительной кладкой степ. Гражданские постройки Ср. Азии, в большинстве случаев глинобитные, четко выдерживают тип построек, часто двухэтажных, с плоскими крышами и с помещениями, открывающимися во двор или галлереи, обходящие последний, —тип здания, идущий из глубокой древности и родина которого, невидимому, Передняя Азия.

4. Особую культурную группу в Т. и. составляют памятники, связанпые с творчеством татар па Поволжьи. Однако, наши сведения об искусстве «Золотой орды», в виду лишь недавно начатых раскопок, исключительно малы-Сарай (смотрите) — столица орды (основан в 40-х годах XIII в.)—дает строения обычного сродие-азиатского типа из кирпича или сырца. Повидимому, жилые помещения были невелики. Широкое применение нашла облицовка полив

ными кирпичами и кафлями. Встречаются также очень интересные строения, повторяющие в кирпиче форму «кибитки», с цилиндрической нижней частью, поверх которой помещен выгнутый купол, напоминающий шатер кочевника. Видимо, эти здания служили также для погребений. Незначительны сведения и об остальных городах—Волгаре, Гюлистане и прочие Тюрки-кочевники, оседая, принимали местные формы или приносили таковые из других пройденных мест. На всем огромном, пространстве степей между Семиречьем и Волгой —арене тюркских кочевий —можно встретить городища и развалины, главным образом, маза-ров, кубической формы, кирпичных или сырцовых, с купольными покрытиями, причем большинство последних относится сравнительно к позднему времени XVIII—XIX вв. (Кзыл-Ордыпские мазары, мааар Алага-хана в устьи Са-ры-Кенгира). Городища дают очень интересные формы цитаделей с глинобитными стенами, причем есть крепости восьмигранной формы. Большое количество встречающихся площадок указывает, думается, на то, что они служили для временных зимних стоянок и, что весьма правдоподобно, селение строилось из постоянных жилищ, а равно и кибиток, которые раскидывались внутри городских стен.

5. Проникновение турок-сельджуков в северную Персию и Малую Азию и возникновение сильных государственных образований (XI —XIV вв.) обеспечили развитие нового центра тюркской культуры. Страна оказалась несущей наследие Византии, Армении и каких-то древнейших местных форм. В блестящей архитектуре Сельджукидов мы и можем наблюдать воздействия этого наследия. Древнейший из памятников—мечеть в Ани (конец XI выдает обычный тип этого культового здания, разработанного арабами, но» однако, таким образом выполненный, что получилось нечто совершенно своеобразное: средний корабль мечети но обеим сторонам замкнут рядами прямоугольных помещений, причем колонны, подпирающие среднее перекрытие, заменились сравнительно низкими столбами с кубическими абаками, а надзданием доминирует в 2V2 раза больший его ро высоте восьмигранный минарет. Очень показательна для первого времени творчества сельджуков мечеть в крепости в Конии (более поздние части датируются 1209 — 20 гг.). Здесь использованы колонны разного типа из христианских построек и введены недостающие, тело которых напоминает пучки стволов, в то время как портал украшен синей и черной но расцветке декорацией резных кафлей. В сельджукской архитектуре большую роль начинает играть портал с его сложнейшей резьбой, надписями, строго несущими чисто декоративную роль, орнаментом полугеометрическим, полунатуралистическим, сложными системами сталактитов, играющих также чисто декоративную роль; таковы порталы Индшо-мипаре в Копни (XIII в.), Чифте-минаре в Сивасе (1271— 72), мечеть в Дивриги (1299), мечеть в Баку (1491). Богатейшая орнаментика сельджукских построек сочетается также с чуждой вообще исламскому творчеству скульптурой, как, наир., конийские (Кенийский музей) изображения летящих гениев, раньше украшавшие ворота Эски-капу, или скульптура, увенчивавшая Талисмановы ворота (1221 г. в Багдаде —фигура ен face между двумя драконами, уничтожено).— В Малой Азии вырабатывается два типа медрессе: с открытым двором и с купольным покрытием. В первом случае прямоугольник здания, вход в который открывается сквозь портал, завершается учебными помещениями, в середине между которыми находится михраб, а по боковым сторонам размещены кельи и находится мавзолей, в большинстве случаев того лица, в честь которого строится здание. Второй тип вместо двора имеет купольное покрытие над находящимся в центре бассейном, а кругом располагаются учебные помещения и худжры. К первому типу зданий отпосят Сыр чели, медрессе в Конии (1242—43; рисунок 7), Чифте-минаре в Эрзеруме(1270);ко второму — кенийские Кара-Тай модрессе (1251—52), Пндше-мииаре (XIII в.). Отдельную группу составляют надгробные башни-мавзолеи,—в М. Азии многогранные, в Армении — цилиндрические, — с пирамидальными или коническими покрытиями; таковы мавзолеи Ахлата (XIII— XV вв.). Эги сооружения восходят, видимо, к доисламским культовым башням, но развитие свое получили в Хорасане (башня Кабуса в Радкане).

Искусство турок-осман (с 1301 г.), сменившее в М. Азии сельджукское искусство, а затем перекинувшееся и на Балканы, в противоположность общепринятому мнению о его внезапном расцвете, когда оно попало в Константинополь, во-первых, корнями своими уходит отчасти в эпоху сельджуков, во-вторых, имеет вековую историю развития до попадания в столицу Византии. Малоазиатские мечети,Зеленая мечеть в Изнике (Никее), 1392 г., или Махмуда Челеби там же (около 1400 г.), обнаруживают целый ряд особенностей, которые не встречаются у сельджуков. Появляется крытый портал, поддерживаемый колоннами, причем капители впоследствии состоят из маленьких сталактитов (мечеть султана Баязыда в Константинополе). Вырабатывается особый вид минарета — цилиндри тесного, с очень небольшим диаметром в

Рисунок 7. Сыр-чели, модреосе в Копии (плап).

разрезе, увенчанного балконом (иногда таких балконов бывает три), поверх которого помещается более узкий цилиндр, покрытый коническим навер-

шиом. Минаретов помещается по 4—6 на строение. Различается несколько типов мечетей: 1) корабельный, в котором прямоугольник здания разбит

Рисунок 8. Мечеть Улу-Джами в Бруссе (плав).

столбами на корабли и каждый из получающихся таким образом квадратов покрыт куполом, причем купола среднего ряда самые высокие, других рядов — ниже (мечеть Улу-Джами в Бруссе, окончена в 1421 г.; рисунок 8); 2) центрический, состоящий из квадратпого или прямоугольного помещения, перекрытого куполом, и предшествующего емупрнтвора (Исшиль-Джами в Изнике, 1392); это наиболее распространенный тип здания, использованный иногда как тюрбе — мавзолей; 3) крестообразный тип, состоящий из расположенных одно за другим перекрытых куполами помещений, по бокам которых находятся аналогичные. Четвертую сторону креста представляет портал (Нилу-фер-Хатум-Имаро в Изнике, Джохиль-Джами, 1401—02, там же). В Константинополе архитектура осман не могла пройти мимо памятников, созданных Византией, и первая мечеть, выстроенная султаном Мухаммедом II, т. наз. Мехмедие (1463 —71), на месте церкви Апостолов, представляет в главной своей части квадрат, перекрытый большим центральным и четырьмя боковыми куполами. Приблизительно тоже в отношении средней части имеем в Баязыдие, мечети Баязыда II (1601—07), хотя симметричность четырех куполовсменилась восемью маленькими куполами, а план в основном — вариант плана мечети только что описапного третьего типа. В творчестве Синана (1489 — 1578), знаменитого архитектора осман, турецкая архитектура нашла свое завершение. Его константинопольская Сулеймание (1550 - 1556) родилась из превращенной мусульманами в мечеть св. Софии. План этой мечети (рисунок 9)

FWr ;!

Рисунок 0. Мечеть Сулеймание в Константинополе (план).

состоит из прямоугольного двора, С Обходящей его вокруг галлереей, каждое из делений которой покрыто небольшим куполом. За двором открывается центральный квадрат здания, перекрытый большим средним куполом и двумя полукуполами. Четыре небольших купола, расположены но углам, а но три с большим средним—в боковых пролетах. Получающийся эффект обратен имеющемуся в Айя-Софии, где все централизуется, тогда как децентрализующее начало лежит в основе замысла Синана. Этому мастеру принадлежат также мечеть Михримы в Константинополе и мечеть Селима II в Адрианополе (1567 — 1574). В Константинополе свое завершение получил тип восьмигранноготюрбе, иногда округленного низкой галлереей — тюрбе Султана Сулеймана I, тюрбе Шахзаде Мух-хамеда. Частные строения, внешне в большинстве очепь скромные (материал-дерево), внутри блещут богатством росписей. «Киоск»- павильон, получает широкое распространение в дворцовых или богатых постройках. Очень тиинчпоо здапие этого рода Чинили - киоск (1466) — четырехугольник, внутри которого вписан крест. Зодчество Константинополя, интересный синтез Востока и Запада, нашло широкое применение в провинциях Турции в XVIII в Оно оказало большое влияние на установление в Европе «ориентализма», как стиля, появляющегося в начале XIX-го в вместе с романтикой.

Провинциальная ветвь турецкого зодчества — архитектура мусульманского Крыма. Большой Бахчисарайский дворец, в основных частях выстроенный в XVIII в (более ранние строения XVI и XVII вв.), повторяет в слегка провинциальных проявлениях константинопольские образцы.

II. Живопись с ее чисто изобразительным моментом, как известно, чужда искусству страп, принявших ислам. Станковой живописи у них совсем нет, а встречается лишь стенопись и книжная иллюстрация — миниатюра. В Туркестане при Тимуре, видимо иод влиянием Персии, стенопись получила широкое распространение. В недошедших до нас росписях, покрывавших стены дворцов, были изображены подвиги Тимура. Сохранившиеся до настоящего времени росписи относятся в большинстве случаев к этому времени или немного ранее: мавзолей Бибн-ханым, Ишрат - хана, Ак - Сарай, мавзолей Шах-и-Зинда в Самарканде, мечети Бухары, Эти росписи — главным образом стилизованный орнамент или пейзаж. В большинстве случаев росписи исполняются темперой но белому фону. Такова и дотимуровская роспись (гео-метричсгий орнамент в мавзолее сул

Тана Санджара в Мерве). Очевидно, в виду привычки зрителя видеть большие плоскости резной терракотты или рельефной облицовки, часто эти росписи делались местами выпуклые, что достигалось наклейкой шелковой китайской бумаги с оттиснутым в ней орнаментом. Бывали и углубленные узоры. Грунтом служила красная глина «кызыл-кессак», покрывавшаяся затем листовым золотом. Краски разводились на яйце с примесью особого клея. Но существовал и другой способ—«кундаль», по которому выпуклый рисунок наносился непосредственно на плоскость стены. В тех случаях, когда обходились без золота и рельефа, фоном жи вописи является белая плоскость стены. Поддержка, на которой исполняется роспись—смесь алебастра с лессом, поверх которой наносился легкий слой алебастра. Орнаментальные росписи тимуровского времени носят следы китайского воздействия. То же можно сказать в некоторых случаях, и о туркестанских миниатюрах этого времени, которые, хотя и принадлежат к бухарской школе персидской миниатюры, однако довольно самобытны. Особую школу составляет джагатайская миниатюра, наиболее ранние памятники которой относятся к XV в Произведения этой школы чисто изобразительно выделяются монгольским типом воспроизведенных персонажей. С точки зрения стилистической, наблюдается некоторая примитивизация и большая плоскостность, нежели в ей современной персидской миниатюре. Приблизительно то же имеем и в турецкой школе, только с большими следами европейского воздействия. В Турции работали европейские мастера (например, Джентиле Беллини), портретное искусство которых прошло не бесследно для осман. Типичным памятником турецкой школы являются миниатюры большого альбома константинопольской библиотеки. До нас в не значительных фрагментах дошли росписи из золотоордынского Сарая — это стилизованные растительные орнаменты, исполненные темперой, близкие к росписям Ср. Азии и в частности (по типу) к найденным в Термезе (XIII—XIV вв.). Богатое убранство стен Малой Азии и

Турецких городов на Балканах стоит в непосредственной связи с росписями Персии XVII — XVIII вв., кстати, довольно плохо известными. Геомотриза-ция и схематизм, свойственные исламским мастерам, отходят тут на задний план: эта живопись поражает норой своими реалистическими тенденциями. Сюжет—гл. обр. растительный орнамент, то в виде цветущих ветвей, то-чаще—в виде букетов.

Керамика, связанная с тюркскими народностями, делится па две категории: неполивную керамику и поливную, к которой примыкают и изразцы. Формы неполивной керамики Ср. Азии и Переднего Востока удивительпо стойки и держатся на протяжении многих столетий. Как формы различаем: большие корчаги для хранения воды и зерна, называемые в Туркестане хум, таганки, кувшины, чашки, светильники. Неполивная посуда часто покрывается орнаментом. Орнамент, который в первые века существования ислама, неся отзвуки сасанидского искусства, часто был животный, с внедрением тюркских элементов в Туркестане становится все более и более абстрактным и геометрическим. В Ср. Азин для этого рода посуды шла всегда лессовая глина; в Сарае и на Кавказе — красная глина. Оттенки, получающиеся в результате обжига, самые разнообразные, и, очевидно, свинцово-серый цвет, довольно часто встречающийся, результат тоже обжига. Для цвета клали также особую зеленоватую глипу. Глина в большинстве случаев была чистая, и лишь в сосудах грубого утилитарного назначения (хумы) подмешивали волокна растений.

Искусство глазури идет из глубокой древности, и, как известно, родиной ее считается Месопотамия. Материал для поливной иосуды в Ср. Азии—лессовая глина, ангобом служила белая или красная глина. Это мы видим во всех районах ее распространения. В Сарае материал—бело-красная глина. Обыкновенно поливная посуда подвергалась двойному огню. Иногда краски наносились па череп сосуда без ангоба. Формы бывают самые разнообразные, но большинство находимой поливной керамики-тарелки, чашки, блюда. Глазурь напосится па обе стороны предмета. Вариации орнамента бесконечны. В Ср. Азии очепь часто в качестве орнамента употребляются надписи или, вернее, данные сокращенным образом слова, до такой степени стилизованные, что иногда трудно различить начертанное. Тюркские элементы, которые особенно ярко выступают в керамике монгольского времени, и в поздние периоды отличаются своей геометричностью в орнаменте и простотой в композиции. При Тимуридах берет ворх персидская школа, мастера которой, видимо, подобно архитекторам, работали в Туркестане. Турецкая керамика лучшие свои образцы дала в блюдах, тарелках и высокогорлых кувшинах красной и фиолетовой раскраски, изготовлявшихся в Изнике (Никее) и других городах М. Азии и в Дамаске. Орнаментациястоит во вбивании золотой и серебряной проволоки в углубления рисунка; другой, западный, известпый издревле, применяет впайку металла в рисунок. Из металла делались котлы, кувшины, подсвечники, курительницы, шлемы, щиты, рукояти кинжалов и сабель. Тюрки не дали, однако, таких высоких образцов работы в металле, как Персия. Турецкие изделия из металла являются подражаниями персидским, с теми только орнаментальными особенностями, на которые мы указывали, говоря о турецкой керамике.

Полукочевой характер тюрок, даже в том случае, если отдельные общины и племена оседали в городских поселениях, способствовал распространению ковра — этого непременного спутника кочевника. Если ковер нам и известен с древнейших времен, то, видимо, он

Рисунок Ю. Ковровый станок.

этой керамики отличается, как и османские росписи, меньшей геометричностью, нежели среднеазиатская. Глазурные кирпичи, которые имеем и в Ср. Азии, и в Поволжья, и в Турции, изготовлялись так же, как и поливная посуда. Изразцовые мозаики делались посредством сбора кусочков соответствующих форм и окраски, необходимых для данного рисунка, которые затем укреплялись на алебастре.

Ср. Азия и Иран были местности, с отдаленных времен знакомые с ковкой металла. Тюрки хорошо узнали металл, лучше всего во время своих странствий но центральной Азии и главным образом на Алтае. Исламский мир, к которому они приобщились, отворгпув раньте широко применявшиеся (в Иране и М. Азии) золото и серебро (Ахемепиды, Сасаниды), исключительно культивировал инкрустированную бронзу всех оттенков. Молено различить два вида техники: один, чисто азиатский, происходящий, видимо, из Туркестана, совсе-таки приносится кочевниками в культурные центры (Ассирия, саса-нидская Персия). Всякая ковровая ткань портативна, а это главное условие для кочующего. Вот почему очень большие ковры встречаем лишь как перелситки или импортный товар. Наиболее совершенный тип ковра — ковры среднеазиатских кочевников. Они распадаются на: 1) войлочные, 2) безвор-сные и 3) изделия с ворсом. Все виды ковровых изделий композиционно состоят из каймы, или рамки, и среднего поля. Войлочные ковры, или кошмы, как естествеппой раскраски шерсти (белой, черной, коричневой), так и искусственной, имеют либо ввалянпый узор, либо узор получается от сши-ванья отдельных кусков, или, наконец, достигается нашиванием па фон. Этот вид ковров изготовляется узбеками и киргизами. Безворсные ковры делятся на: а) тканые из цветной шерсти, в) с вышитым рисунком (киргиз-казаки), с) с накладной вышивкой (Фергана,

[кара-] киргизы). Из безворсной ткани цветной шерстяной пряжи делают так называемым «паласы» (узбеки и афганцы)—прямоугольные узкие ковры или «дорожки» (туркм. «иолам»), с простым линейным орнаментом. Узбекские паласы — темно-красные с незначительным количеством синего и белого, афганские— работы афганских узбеков— с преобладанием белого при красном, синем и зеленом. Ворсовые ковры в Зан. Туркестане выделывают туркме ны, узбеки, киргизы; в Восточном — узбеки и киргизы. Ковры ткутся всегда женщинами. Система тканья у всех средне-азиатских народов одинаковая. Станок {рис. 10), всегда горизонтальный, состоит из двух палок, немного большой длины, нежели ширипа ковра, на которые патягивается основа. Палки закреплены четырьмя (но два) колка ми в земле. Перебор одного ряда нити основы достигается палкой с петлями, которая либо лежит на столбиках, либо подвешивается к треногу. Ворсовые нитки привязываются к двум ниткам основы через выведение концов ворсовой нитки в середину между нитками основы или через захват петлей каждой из тех же ниток основы в отдельности. После одного ряда нитка отрезается. Краски в старое время употребляли исключительно растительные, частью изготовлявшиеся дома, частью покупавшиеся. Основа всегда остается неокрашенной. С появлением анилиновых красок (80-е гг. XIX в.), исключительно пагубно отразившихся на ковровом дело вообще, последнее заметно начинает падать па всем Востоке. По назначению среднеазиатские ковровые изделия делятся на: 1) гилям— прямоугольные)ковры для пола, иногда с бахромой на меньших сторонах, 2) намаз-лыки — прямоугольные небольшие молитвенные коврики {рис. ц> часто с изображением МихпабагЗ) чувалы—прямоугольные,ме-шки£е (отношением сторон 3:4,

4) мафрачи—такие лее мешки с бахромой по низу, только с отношением сто-роп 3:1, 5) хор-джумы, или хур-джимы — квадратные переметные сумы, 6) асмолуки — формы, с бахромой по пизу, слунсат для декорирования верблюда, 7) энси— схолше с намаз-лыками, служащие для завешивания входа в юрту. Различают ковровые изделия отдельных племен.

Главной народностью, выделывающей ковры, являются туркмены и в частности племена: еалоры, сарыки, токе, иомуды, эрсари, гокланы, огурднеали и др. Занимаются ковроткачеством и узбеки, безразлично—оседлые и кочующие. Тканье ковров имеем и у киргизов-кайсаков

Рисунок 11. Огурджалипскпй намаз 1»ш (половинка).

Рисунок 12. Орнаменты киргизских ковров.

(рисунок 12). Раскраска ковров отдельных племен является тоже чем-то специфическим. В туркменских коврах, наир., доминирует мареново-красный цвет при наличии индиго, черного, белого и глубоко-зеленого разных оттенков. Все тюркские среднеазиатские изделия отличаются в противоположность персидским коврам геометризацией орнамента, растительного и животного. Рисунок не так выделяется от фона, как в других коврах, хотя соблюдается равномерное распределение орнамента. Раскраской достигается большое количество вариантов, зрительно воспринимаемых как новые рисунки. Орнамент1 располагается в изделиях немы сравним орнаментацию этих ковров с среднеазиатскими, то нас поразит их тенденция к реализму. Наибольшей отвлеченностью орнамента отличаются мало-азийские—ушакские и анатолийские ковры. Чисто турецкие ковры по орнаменту менее абстрактны. В Турции, как и в Ср. Азии, сохраняется система среднего поля и каймы, в которых орнамент располагается всегда симметрично. Большинство турецких ковров — намазлыки и ковры для сиденья. Из текстильных изделий к коврам примыкают вышивки — «сюзанц» Ср. Азии, шитье шелком но бумажной ткани (Самарканд, Бухара, Ташкент)-Близкие; вышивки но шерстяной ткани

прямо коврового назначения большей частью симметрично, в одну линию, в чистых коврах — по взаимно перпендикулярным осям. Орнамент борта дан всегда симметрично. В число орнамента имеем геометризированные изображения: роз—гюль, овец, верблюдов (рисунок 13), птиц, человеческих фигур, геометрических фигур — ромбы, 8-ми- и 6-ти-уголышки, всевозможных комбинаций звезд, крючков, «елочек» и ироч. Ковры Воет. Туркестана, распадающиеся на ко-ротковорсные и длшшоворсные, отличаются орнаментацией, заимствованной из китайского искусства. С точки зрения видоизменения орнамента очень интересны турецкие ковры, пред ставляющие все-таки особую тюркскую линию развития персидского ковра. Они делаются на вертикальном станке. Типичная для тюркских изделий геометризация наличествует и тут; по если

шелком имеем в М. Азии. Как среднеазиатские, так и мало-азийские в последние годы весьма упали в своем качестве, исполняясь иногда даже машинным способом. В области вышивки крымские татары дали высокие образцы орнаментации «чадр», причем орнамент этих последних черезвычайно близко стоит к турецким орнаментам. В большинстве фон чадры белый, бумажный, рисунок исполнен шелком, серебром или золотом. Рядом с вышивками стоят в Ср. Азии тюбетейки, орнаментация которых позволяет различить несколько видов по местностям: ташкентские — бархатные, шитые золотом, серебром и шелком; ферганские-черные с орнаментацией (орнамент в большинстве случаев — «огурец») белым; шахризябские — вышитые разноцветными шелками; бухарские —с иар-чевым фоном, но которому вышивкизолотом и серебром; туркменские-тканые шелковые с геометрическим орнаментом.

Т. и., пройдя через многочисленные фазы развития и соприкасаясь с различными культурными кругами, осталось верно своей главной направленности: стремлению к абстракции, геометризации, плоскостности. В больший, стве случаев, принимая ранее создан, ные художественные формы, оно, однако, их так перерабатывало, что наличие специфически «тюркского» становится сразу очевидно; с постепенным проникновением тюркских элементов в местное население, увеличивается наличие тюркских элемептов в изобразительном искусстве. Будучи завоевателями, тюрки образуют правящий класс, выразителем которого является и созданное ими искусство. Искусство определенной этнической группы превращается в искусство определенного, доминирующего класса. В области архитектуры, поглощая иранские или византийские формы, где ставится целью создание пространства для развертывания действия, Т. и. стремится к утверждению объёма, как геометрической величины, упрощая сложные пространственные построения до минимума. Бели временами мы имеем вторжение в уже совершающийся процесс антитетичных элементов (персидские мастера при Тимуре), эти последние быстро поглощаются. Этому никак не противоречит меньшая абстракция турецкого искусства, которое, однако, понимается лишь на фоне современного ему Ирана, где господствует реализм. Эта абстракция, свойственная Т. и., неразрывно связана, конечно, с геометризацией. В основе всякого орнамента, если он не чисто геометрический, лежит изображение из животного или растительного мира. Устремление дать отвлеченным изображаемое привело к созданию образов, в которых лишь тщательный анализ позволяет различитьпервоначальный мотив. Насколько геометризированпое сочетается с геометрическим, можно судить но коврам, где и те и другие мотивы встречаются рядом. Симметрия в области композиции оказывается неразрывной спутницей вышеописанныхсвойств Т. и. Как в ковровом творчестве, столь типичном для искусства тюрок-кочевников, так и в архитектуре мы наблюдаем в большинстве случаев полное господство симметрии. Необходимо отметить, впрочем, что вообще композиция в Т. и. носит продолговатый характер (ковер, медрессе), отсутствует всякая центричность. Если таковая, как мы видели, и наличествует, то это объясняется привнесением чуждых элементов или посторонним воздействием. В живописи мы наблюдаем (уйгуры) уничтожение иллюзорного пространства, заменяющегося однот.ой плоскостью фопа и построением перспективы посредством нагромождения изображаемых предметов одного над другим. Сам художественный образ теряет свою объёмность, однако линия, которая при этом в большинстве случаев (китайское искусство) получает доминирующую роль, таковой в Т. и. не песет, откуда проистекает плоскостность изображаемого. Часто многофигурная композиция бывает трактована так, что воспринимается как орнаментированная плоскость. В этом последнем свойстве Т. и. как бы наиболее ярко выразилась его основная направленность.

Л и терату р a: Diez, Е«Die Kunst d. isla-misohen Volker», Handbuch d. Kunstwissen-schaft, hernusgegeben v. F. Burger, 1915; Gliick, H. и. Diez, «Die Kunst des Islanis», Propylften-

Kunstgeschiclite, V, 1925; Б. Денике, «Искусство Сродней Азии», 1927; Б. Засыпкин, «Памятники архитектуры и Средней Азии и их реставрация», Вопросы Реставрации, т. I, 1926; его же, «Архитектурные памятники Средней Азин. Проблемы исследования и реставрации», там же, т. II, 1928; В. А. Д<у конский, «Развалины старого Мерва», Материялы но археологии России, в 16, 1894; А. А. Семенов, «Развалины мечети близ Аипау», 1911; А. Ю. Якубовский, «Развалины Ургепча», Известия ГАИМК, т. VI, 1980; //. А. К станье, «Древности Киргизской степи и Оренбургского края», Труды Оренбургской Археологической Комиссии, 1910; Ф. В. Баллов, «Старый и Новый Сарай», 1923; его же, «Приволжские Помпеи»; Edhem Pascha, «Die ottoraanische Baulmnst», 1873; Gliick, //., «Tiir-kische Kunst», 1917; его же, «Die Kunst d. Osma-nen», Bibl. d. Kunstgeschichte, 1922; его же, «Tiir-kisclie Dekorationskunst», Kunst und Handwork, 1920; Gurlitt, «Die Baulcunst Konstantinopels», 1907—12; C. Af. Дудин, «Архитектурные памятники Китайского Туркестана», Архитектурнохудожественный еженедельник, 1916; Le Coq, А «Chotsclio», 1913; его же, «Die Buddbistiscbe Spftt-antike in Mittelasion», 1922—1930; e о же, «Auf Hdlas Spuren in Ost Turkestan», 1926; его же,

1541-Х

«Von Land und Lenten in Ost Turkestan», 1926; В. Л. Виткин, «Афрасяаб», 1928; Б. Дет.ко, «Искусство Востока», 1923; П. М. Аульский, «Искусство казанских татар», 1928; /-/. А. Орбсли, «Мусульманские изразцы», 1921; С. М. Дудин, «К вопросу о технике пара щоных мозаик Средней Азии», Известия ГА ИМ. К, т. IV, 1925; Sarre, F.. и. Martin, «Die Ausstellung v. Meisterworken muhammedanischer Kunst in Miinchen 1910», 1912: А. Фелькерзам, «Старинные ковры Сред, ной Азии», Старые Годы, 1914—1915; С. М. Дудин, «Ковровые изделия Средней Азии», Сборник Музея Антропологии и Этнографии В. А. И.» т. VII; Neugebauer, R-, н. Orendi, J., «Handbuch d Orientalischen Teppichkunde», Lpz., 1950; Werner Grote-Hasenbalg, cDer Orientteppicli, seine Geschichte und seine Kultur», Berl., 1922; E. 10-Спасская, «Старо-крымские узоры», Известия О-ва обследования и изучения Азербайджана,

м 3’ 192С- А. Стрелков.