> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Тацит

Тацит

Тацит (Р. Cornelius Tacitus), лучший из римских историков и замечательный представитель мировой литера

Туры (ок. 55—ок. 120 г. н. з.). Жизнь его известна неполно. Родился в италийской всаднической семье, получил тщательное образование, прошел всю служебную карьеру (вплоть до консульства) при императорах дома Флавиев, потом при Нерве и Траяне. Т. вырос в старо-республиканских убеждениях, особенно укрепившихся в нем при переживании жестокого террора в правление Домициана. Проникнутый идеалистическими принципами прошлого и видя невозможность осуществлять их на общественном поприще в эпоху тираннии и упадка нравов, он решил служить отечеству словом писателя, пользуясь приобретенными знаниями и опытом, поучая сограждан добру изображением победившего в жизни зла. Т. стал историком-моралистом. Выступил он тремя небольшими сочинениями. Первым был (написанный блестящим цицероновским языком, но в оригинальной переработке) трактат об упадке красноречия (Dialogue deora-tori bus, около 77 г.), в котором развивается мысль, что оно может процветать лишь в свободном строе, и даются ценные историко-культурные наблюдения. Затем следует мастерская биография военачальника Агриколы (De vita et moribus Agricolae, 98 г.), нарисованная на фоне событий и нравов домн-цианова времени, в которой на примере выдающегося деятеля показана мысль, ставшая любимою для Т., о значении личного начала в истории. Тогда же (98 г.) вышла знаменитая впоследствии .Германия“ (De origine, situ, moribus ас populis Germanorum), интереснейшее историко-этнографич. описание первобытного племени, со ставленное по лично собранным данным и изучению имевшегося материала (смотрите Германия, XIII, 497/40). Это драгоценный и единственный памятник для ознакомления с древнейшим бытом германцев, хотя понимание текста затруднено сложностью языка и субъективностью дидактических намерений автора. Главным трудом Т. была задумана общая история его времени от смерти Августа по царствование Траяна. Выполнены были лишь две части: обозрение событий от воцарения Гальбы до конца Домициана, под заглавием „Истории1 (Historiae, 104 — 109 г.), и повествование о царствованиях Тиберия, Калигулы, Клавдия и Нерона—„Летопись“ (Annales, НО— 117 г.). Последняя—вершина писательства Т. Высказывавшиеся сомнения в принадлежности „Аннал“ Т. (догадка о их поздней подделке) лишены основания: подлинный дух его творчества чуется на всем сочинении. К сожалению, и „Истории“, и „Анналы“ дошли до нас лишь в отрывках. Все труды Т. носят яркую печать его миросозерцания. Он был противником империи, которую изображал временем произвола и насилия, не верил он и в демократию, сомневаясь в способности масс управлять своими страстями. Его идеал—аристократическая республика, но возвращение ее ему кажется невозможным, ибо величие ее покоилось, думает он, на доблести (virtus) лучших граждан (boni cives). Теперь же потеряна должная строгость (gravitas го-тапа) и чувство долга (officium), все погрузилось в корысть, трусость, раболепие и разврат. Автор понимает, что республика должна была погибнуть, ибо правящая знать и оплот ее— сенат потеряли свою доблесть. Мир предоставлен власти жестоких и распутных деспотов, которые легко господствуют над слепою и испорченною толпою и не встречают сопротивления в высших, стремящихся лишь к наживе и карьере. Староримские взгляды Т. не позволяют ему усмотреть связанные с империей положительные социальные течения, па которые она и опиралась. Взор его устремлен на центр римского мира, где новый режим окрашивается в глазах Т. только кровыо его жертв и оргиями во дворце цезарей. Звуки новой жизни из областей (которую душил олигархический империализм поздней республики) не доходят до его слуха. Он ужасается разливом зла, хочет открыть дорогу-добру, но недоумевает, как это сделать. Геродотова вера в милость богов умерла в его просвещенном сознании; не приемлется им и признанное Фукидидом спасительное значение постоянно возрождающихся общественных сил; ему не рисуется и путь непоколебимой пассивной борьбы, показанной первыми христианскими общинами; от революционной политики заговоров его удерживает античное требование „верности государству“. История предстоит потрясенной душе серьезного мыслителя, ищущего правды,—мрачною, безвыходной трагедией. Государство спасти нельзя. Остается находить достойный выход для личности. Это нелегко для деятельной натуры. Примириться с новым строем или надеяться на улучшение его личным подвигом он не может. Оттого грусть разлита в сочинениях Т., разлад между благородными инстинктами нравственного человека и рассудочными доводами благоразумного политика, готового вступить на средний путь между безнадежной борьбой и позорной покорностью. Дух его стремится к „утешению в философии“. Доктрина стоиков, рекомендующая выработку твердой воли личности в жизни и смерти, вопреки бедствиям общества и соблазнам мира, всего более подходила к строгому темпераменту Т. в переживавшемся кризисе. Но ему чуждо было стоическое презрение к миру, и он вносит в учение гуманную струю „общечеловечиости“ среди античных национальных и сословных предрассудков и суеверий, от которых и он не был вполне свободен. Рядом с разочарованием в близости общественного возрождения для родины, в нем утвердилось преклонение перед духовною силою человеческой личности. Борющаяся с пессимизмом вера в могущество свободной воли, проникнутая решимостью служить добру делом писателя (воспитывая в людях мужественных и честных деятелей), открывает ему цель для историка и смысл жизни. Наблюдая тиранншо и порабощение, взор его озаряется надеждою, что „никогда не удастся деспотизму раздавить сознание человеческого рода“. Это—главная черта остро выраженной „индивидуальности“ в „римском“ миросозерцании Т.—Подходя к задаче историографа, он стремится писать „без гнева и пристрастия“, но горячность симпатий и антипатий не удерживает его от субъективных преувеличений в оценках. Ставя себе на первый план цель „учителя“, а не

„ученого“, Т. выбирает наиболее подходящий к моральному наставлению материал, не привлекает всех источников, не всегда умеет критически з; ним отнестись, применяет критерий психологической вероятности и не оберегает себя от тенденции. Но он одарен чутьем исторической правды, и общая картина, рисуемая им, верна; полнотою она, впрочем, не отличается: экономические процессы, объединявшие тогда отдельные части великой державы в единый организм, представляются ему не отчетливо, и вскрывать их коллективные факторы он не умеет. Он — превосходный историк нравов, политических движений, военных событий, духовной культуры и великий психолог личностей и руководящих групп. Во всяком случае ок—богатый источник для изучения эпохи и сообщаемыми им сведениями и собственною фигурою. Изумительный его язык приковывает читателя, обладающего вкусом. Трудно оставаться равнодушным к обаянию его речи. Это—бурная смена красок, то ярких, то темных, отражающих волнения эпохи. Это истинно драматический стиль, оригинальное зеркало событий и отношения к ним автора, возмущенный голос бла-_ 1-ородного человека, оскорбленного разладом действительности с идеалом, гражданина, пораженного бедствиями великого народа. Автор неослабно участвует сердцем в своем повествовании, и это участие воплощается в бесконечном разнообразии оттенков выразззтельного слова, то величественного и строгого, то грозно негодующего, то пылкого, то умиленного, но пикогда не впадающего в грубый или низменный тон. Обвинение писаний Т. в „риторизме“, готовом исказить истину ради эффекта,—несправедливо. Риторическое образование только давало его выдающейся творческой силе и поэтическому таланту превосходные стилистические орудия речи, но он не подпадал школьным шаблонам, а выработал неподражаемый, ему одному присущий язык. Сжатость и насыщенность изложения с первого взгляда кажется трудностью и запутанностью; но если удается осилить эту некоторую сложность, передчитателем обнаружатся превосходные качества произведения, великолепного, как твердый зз вместе тонкий металл или мрамор, чудный по природе и прекрасно обработанный. Книга римского историка становится источником пло-дотворзюго ззаучного труда 31 чззстого художественного наслаждения; в древнем писателе, сыне своего времени, чувствуется и близкий нам человек, мощный гений которого силою страдания за свой народ научился понимать вечззыо зздеи.—Влззяние Т. прошло через долгие века. Исторззческие критики нового времени сумели понять дефекты его зюторических концепций и неполноты понимания ззм творящих историю сззл; но это не мешает и теперь считать eio крупным историком, своеобразным мыслителем зз первоклассным пззсателем—„Никель Анджело литературы“.—Указания на зззда-ззия сочинений Т. зз научную литературу о нем см. в лучзшзх руководствах по историзз римской литературы: М. Schanz’а (т. M, 2 изд.), TeuffeVя (6 нзд.), по-русски—Д. Нагуевсхого (т. II, 1915).— Кроме того, см.: G.Boissier, „Tacite“; Ed. Norden, „Die antike Kunstprosa“ (Lpz., 1898).—Русский ззерев. сочззнений T.— В. И. Модестова (Сиб., 1886); его же, монографззя о Т. И. Гревс.