> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Тихомиров Лев Александрович

Тихомиров Лев Александрович

Тихомиров, Лев Александрович (1850—1923), публицист, редактор революционных органов: „Земля и Воля“, „Народная Воля“ в 1878 —1881 гг.,-сотрудник архи-реакционных „Московских Ведомостей“ и „Русского Обозрения“ в 90-х гг., — представляет собой редкий по своей характерности тип человека, одна половина жизни которого составляет полную противоположность другой.

Сын военного врача из духовного сословия, с рядом „насколько хватает память“ нредков-священнослужителей, Т. учился в керченской гимназии и уже па гимназической скамье зачитывался Писаревым, сначала увлекаясь его полемическим задором, а потом, по его рассказу, заучивая его слова. Тогда же, в гимназии оп стал атеистом и революционером, потому что, говорит он, „все кругом было настроено против правительства, все ругали русские порядки; учителя и книги восхваляли только революцию“. Поступив в 1870 г. в московск. универе, на юридич. фак., он на 2-м курсе познакомился с „радикалами“ Цакни и Клячко, а потом с Натальей Армфельд, Батюшковой, Князевым и Аносовым; стал заниматься обучепием рабочих, а после посещения чайковца Чарушина, по предложению последнего, вошел вместе с Армфельд и некоторыми другими в составленную при содействии Чарушина группу для социалистам, работы в Москве. Эта группа стала известна как московская группа чайковцев. В это время Т. стал пробовать свои силы па поприще нелегальной литературы и написал, между прочим, „Сказку о 4-х братьях“, одну из самых популярных книжек среди пропагандистов 70-х гг. Затем он отправился в Петербург— центр деятельности кружка чайковцев, чтобы вместе с Синегубом и другими выдающимися членами кружка вплотную заняться революционной пропагандой среди рабочих. Однако, арест не заставил себя долго ждать, и Т. более 4-х лет просидел в Петропавловской крепости. Его судили но делу 193-х, и продолжительное предварительное заключение было вменено ему в наказание. Тем не менее, как и другим сопроцессникам, ему грозила высылка в административном порядке, и он предпочел перейти в положение нелегального. Процесс кончился в янв. 1878 г., когда действовала рев. организация „Земля и Воля“, самое большое тайное общество, существовавшее тогда в России. Т. был привлечен в его члены и избран в редакторы органа того же имени (вместе с Н. Морозовым и Клеменцом), а когда осенью 1879 г. о-во разделилось на „Черный Передел“ и „Народную Волю“, ставившую своей целью борьбу с самодержавием, Т. стал членом „Исполнительного к-та“ последней и редактором органа, выражавшего новое политическое направление. В период перед разделом он примыкал к инициативной группе Н. Морозова, А. Квятковского и Ал. Михайлова, которая первая заговорила о свержении царизма и завоевании политической свободы, как условиях, необходимых для социалистической деятельности, тогда как господствующим направлением было требование пропаганды в пароде (под которым разумелось крестьянство). Вместе с указанными лицами Т. был участником съезда в Липецке, а как член Иеп. комитета разделял его тактику систематических покушений против самодержавного главы государства и был после 1-го марта 1881 г. автором известного письма Исп. к-та к Александру Ш. После трагического разгрома партии „Народной Воли“ в 1881—82 гг. Т. эмигрировал вместе с женой, измученный напряженной деятельностью в нелегальных условиях жизни и гибелью товарищей. Здесь, вместо того, чтобы в уединении и покое восстановить свои силы и отдохнуть, как следует, он окунулся в гущу эмигрантской жизни с ее тяжелыми переживаниями и всякого рода неприятностями. Он продолжал революц. сношения с Россией, редактировал заграничный „Вестник Народной Воли“, перед ним каялся предатель-провокатор Сергей Дегаев, он заключал с ним условие сохранения ему жизни ценой убийства главы политич. сыска—Судейкина. Вместе с М. Ошаниной Т. делал попытки восстановить в России организацию партии и так далее Но все усилия были тщетны; дело кончалось неудачами, новыми арестами и политическими процессами.

Постоянное напряжение воли, столкновения в среде эмигрантов и революционные несчастья, постигавшие в России и за границей все начинания,

в конец расшатали его нервы. К этому присоединилась безысходная нужда, голодный заработок, унижения в погоне за ним и вечные займы. Все это годами выматывало силы. Бывали страшные минуты: грозная болезнь сына (менингит), отчаяние жены, отсутствие денег на доктора и лекарства, долги за квартиру, в лавку и угрозы изгнанием со стороны франц. правительства. Пришло, наконец, и одиночество: отъедипепие и разрыв со всеми, с кем до тех пор он имел деловые и товарищеские сношения, отвращение ко всему и ко всем. Он удаляется из Парижа в окрестности его, поселяется в Рэнси и живет интенсивной внутренней жизнью. В небольшом доме, в верхнем этаже—жена и больной сынишка; в нижнем, лишенном всякой мебели, голом, как тюрьма, и холодном, как она,—один он. В полпой тишине ночи он часами ходит по своим пустым комнатам и предает убийственному анализу весь свой жизненный опыт, все свои убеждения, все прошлое: революционное дело, общественные и революционные связи,деятельность свою и тех, кого знал свои семейные отношения: брошенных на руки родственников детей и оставленных в России родителей. Он перебирает все политические неудачи и все материальные невзгоды, унизительную нужду, которой подвергался годами. Все измято, потеряно и разрушено. Он устал. Устал до того, что завидует бессловесному дереву, которое зеленеет; муравью, который тащит ношу к своему муравейнику. У всех своя жизнь, свое дело. У него одного одни развалины, развалины в прошлом, развалины в настоящем, и в будущем — ничего. Морально он так истерзан, так одинок, что у него вырывается крик: нигде, ни от кого поддержки. В этом состоянии отчаяния и распада все суеверия его предков, запрятанные в темных закоулках бессознательного, выплывают из глубин, оживают и завладевают им: он больше уже не атеист; он ищет бога ждет указапня с пебес. Охваченный мистическим настроением, в Евангелии он хочет найти решение вопроса: что дальшее что делатье Случайно раскрытая страница говорит: „И избавил его от всех скорбей его, и даровал мудрость ему и благоволение царя египетского, фараона“. Снова и снова раскрывает он на удачу Евангелие и снова оно открывается на той же странице, говорящей о благоволении фараона. Недоумение, что за знаменье, что за фараон, разрешает не менее суеверная жена: фараон —это царь. У Т. созревает мысль обратиться к царю Александру III, с просьбой о возвращении в Россию. Он признает преступность и греховность своей прежней деятельности и отказывается от всех прежних убеждений.

Редактор „Земли и Воли“ и „Народной Воли“, идейный руководитель революционной партии, сотрудник прогрессивных журналов: „Дело“, „Слово“, выступает в 1888 г. в печати против своих прежних идей; издает брошюру: „Почему я перестал быть революционером“, а в 1895 г., после письма к царю, получает разрешение вернуться в Россию, где становится столпом православной церковности, защитником неограниченной монархии, хвалителем удушающей цензуры, сотрудничает в ретроградных „Московских Ведомостях“ и в „Русском Обозрении“, объединяясь с Катковым и Грингмутом, и безудержно предается всевозможному ханжеству: молитве, посту, исповедям и крестным ходам, а для социалистов и революционеров не находит иных слов, кроме: мерзавцы, злодеи, дураки и негодяи.

После смерти Т. осталось много рукописей, поступивших в Центроархив. Часть носит автобиографический характер в виде записок и дневника. Он излагает весь ход своего духовного развития с детства и революционную деятельность вплоть до эмиграции. Дневник, который он вел с 1882 г., в соответствующем месте яркими красками описывает пережитый нм духовный кризис и тот крах, из которого революционер, социалист и атеист выходит монархистом, реакционером и религиозным ханжей. Эта часть представляет потрясающий человеческий документ. Невольно содрогаешься от того разорения, которому может подвергнуться человеческая душа, и чувствуешь состраданио к человеку, теряющему самого себя.

Как могла свершиться подобная метаморфозае Его прежние соратники расходятся в мнениях по этому вопросу. Одни, как Морозов, полагают, что этого всегда можно было о леи дать. И Т. описывает самого себя таким бесцветным, поверхностным, что дает как бы подтверждающие данные для этого. Другие, тоже лично знавшие Т. и вместе с ним бывшие в организациях (С. Иванова-Борейшо, Чарушин, А. II. Корнилова-Мороз, В. Фигнер), считают, что он заболел психически, и психиатр, несомненно, найдет в грустной повести Т., написанной им самим, черты и меланхолии, и горделивого помешательства, на почве которых разбившаяся личность могла перевоплотиться в свою противоположность.

Вера Фигнер.