> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Толкование закона

Толкование закона

Толкование закона. Закон (смотрите), являясь выражением интересов и воли господствующего класса, направленной на установление определенного правопорядка, то есть опирающе: гося на правовые нормы строяотношений между людьми, обычно формулирует эту волю в кратких общих положениях, учитывающих обыч-пые, нормальные формы этих отношений. Между тем жизнь облекает каждый жизненный случай в своеобразные формы, всю пестроту которых заранее трудно предусмотреть. Мало того, жизнь создает новые отношения, видоизменяет старые, и часто то, что мыслилось как нормальное при издании закона, перестает быть таковым в момент его позднейшего применения. Применение закона к жизни поэтому не может являться чисто механическим делом, оно требует известного искусства, состоящего в таком приспособлении его велений к общественным потребностям, которое не насиловало бы жизни, не нарушало, бы здравого практического смысла и сознания справедливости и вместе с тем не шло бы в разрез с мыслью, вложенной законодателем в норму закона. Это искусство уточнения закона, развития его содержания и приспосо-блення его постановлений к меняющимся условиям жизни называется интерпретацией, или Т. 3. Т. з. есть основная функция практической юриспруденции. При хорошем развития последней даже плохие и устарелые законы значительно совершенствуются; напротив того, при низком ее уровне нередко самые лучшие законы могут извратиться.

Искусство Т.з., как деятельность, покоящаяся па определенных принципах, развилось в классическом и императорском Риме, юристам которого приходилось при применении старых правил juris ciyilie учитывать быстрый рост государственных функций, увеличивающуюся свободу гражданского оборота, потребности жителей провинций и замену натурального хозяйства денежно-торговым. В Corpus juris о -vilie мы не-ходим образцы искуснейшего истолкования законов, на которых долгое врем» учились и учатся европейские юристы. Римский юрист Цельсий замечал уже: „Знание законов состоит не в усвоепии их слов, а в умении определить их силу и значение14, и римским юристам знаком был ряд принципов Т. з. Ими широко воспользовалась средневековая и последующая юриспруденция,- воспитанная на римском праве. Рецепция римского права европейскими странами послужила мощны“ проводником в жизнь и римских методов Т. з-Но на ряду о ними, о конца XVIII в., под влиянием рационалистической философии, характерной для епохи просвещения, начинает со~ здаватьоя новая теория Т. з., которая иоолу-жила основанием к углубленной разработке в то го вопроса в XIX и XX вв.

Рационализм, нашедший свое отражение it учениях естественного права иоловиныXVIIIв.»

видел в законе, каким он должен быть, воплощение естественного разума, одинакового для всех людей. Положительный закон, являясь продуктом деспотической волн монарха, нередко искажает этот естественный разум. С уничтожением деспотизма законодателя и превращением закона в общую волю свободных граждан, этот разум неизбежно найдет свое отражение в законе, и тогда все Т. з. сведется к чисто логической деятельности—дедукции путем силлогизма. По утверждению Монтескье, судебная власть делает только вывод из большой посылки силлогизма, которую представляет собою закон; если бы в суд. решении заключалось частное мнение судьи, то в обществе могли бы возникнуть такие обязанности, на которые народ но давал своего согласия. Век-карпя отрицал за судьями право Т. з., считая только суверена законным хранителем общей воли. Истолкование закона принадлежит только самому законодателю. Предоставить судьям Т. з. значит подчинить граждан игу множества тиранов. Монтескье считал, что в деспотических государствах не существует прочных законов, а правила создаются судьями, в государствах монархических закон существует, и там, где он точен, судья ему следует; там же, где нет точности, он отыскивает дух закона, и только при республиканском правлении судья следует букве вакона. Такого же взгляда придерживался и Иеремия Бейтам, считавший,что всякое истолкование закона судьями или комментаторами является узурпацией законодательной власти. Последствием этих взглядов, широко воспринятых в тогдашней Европе, было господство Т. з. „по буквальному смыслу“, с тем, что, в случае неясности или неполноты закона, судья должен обращаться к законодателю, испрашивая его разъяснений. Такие разъяснения законодателя получили название аутентического Т. з. (уже право импер. Рима тяготело к установлению этой формы Т. з.). Когда во франции в 1790 г. был создан кассационный суд, он являлся лишь отделением законодательного корпуса, причем ежегодно через особую депутацию этот суд должен был докладывать законодательному собранию обо всех данных им разъяснениях закона с просьбой о санкции их. Правила о буквальном Т. з. вошли и в руооков законодательство через посредство Наказа Екатерины II, заимствовавшей их от Монтескье и Беккарии. Ст. 65 старых русских основных законов (Св. 3., т. 1, ч. I), предписывавшая толковать законы, „но буквальному оных смыслу, избегая непостоянства произвольных толкований“1, являлась точным воспроизведением одного из отрывков Беккарии. На ряду с этим (ст. 60) указывалась возможность аутентического толкования, то есть издания новых законов, являвшихся „токмо подтверждением и изъяснением смысла прежнего“.

Рабское подчинение судьи законодателю, имевшее в конце XYJII в политическое основание (суды были лишены всякой авторитетности и независимости, а законодательные органы должны были действовать при участии народа), превращало законодателя в“ судью, решавшего отдельные казусы, замедляло ход правосудия и нередко вносило еще большую неясность в закон. Вместо уточнения смысла закона, оно зачастую вводило изъятия из него. Помимо этого, оно нарушало принцип недопустимости обратпой силы закона, т. к. аутеытнч. Т. з. являлось, в сущности, новым законом, которому, однако, придавалась обратная сила. Противоречив обратной силы закона с правами личной свободы, подчеркнутое Блэкстоном, а вслед за ним ранними американскими конституциями и декларацией прав человека и гражданина 1791 г., подорвало существование аутентического толкования. Решительный удар наносится ему ст. 4 Гражд. кодекса Наполеона 1804 г., которая гласит: „Судья, отказавшийся от вынесения решении иод предлогом молчания, неясности или недостаточности закона, может быть преследуем как за отказ в правосудии““. Судья должен сам найти необходимые критерии для Т. з. применительно к конкретному делу, не обращаясь к законодателю за разъяснением. Тем самым была создана необходимость восстановления судебного Т. з., причем, как указывалось в прениях по ст. 4, при молчании закона судьи должны руководствоваться правилами справедливости, которые состоят в максимумах естественного права, всеобщей справедливости и разума. Благодаря почти универсальному распространению французского гражданского кодекса в начале XIX в Европе, новый нрннцнп судебного Т. з. стал почти всеобщим достоянием. Прп издании угол, кодекса 1810 г. правила толкования гражданских законов были распространены и на законы уголовные с тем, однако, отличием, что при отсутствии уголовного закона, воспрещающего какое-либо деяние, судьи не могут восполнять недостатка своим толкованием, а обязаны вынести оправдательный приговор (запрет аналогии в угол, праве).

Признание необходимости судебного Т. з. в русском праве произошло о значительным опозданием против Запада. Лишь при издании Судебных Уставов 1864 г. в уставы гражд. и угол, судопроизводства (ст. 11 и 12 У. гр. суд. и ст. 12, 13 Уст. уг. суд.) было внесено запрещение „останавливать решение дела под предлогом неполноты, неясности или противоречия зако-нов“, с угрозой за нарушение этого правила привлечением виновных к ответственности, как за противозаконное бездействие власти. В этих случаях предписывалось руководствоваться общим смыслом законов. Однако, правило это распространялось лишь на судебные дела (то есть гражданские и уголовные), для административного же применения законов продолжало действовать правило о буквальном толковании. Лишь перед самой революцией при реформе адмшшстрат. департаментов Сената (по закбну 26 дек. 1916 г.) в закон былп внесены статьи, вводящие эти правила толкования и в область администрат. юстиции.

Значительно медленнее развивалось признание доктринального Т. з., то есть истолкования его научными авторитетами. Правда, в Англин уже с ХТП в отдельные научные авторитеты и их сочнпения стали признаваться источниками права (Брайтон, Лнттльтон, Кок, Блэк-стон), а в Германии и Италии с XVI в вошло в обычай передавать спорные вопросы на консультацию юридических факультетов. Однако, в конце Х П1 в мы наблюдаем повсюду реакцию против доктринального толкования. И Англин выразителем этого направления явился Бентам, в своем сочинении о кодификации резко ополчившийся против всякого коммента-торства законов, во франции — Дидро, у нас— Екатерипа II. В 1784 г. при издании Прусского земского права было воспрещено всякое его комментирование. Баварское угол, уложение 1813 г.—продукт работы Фейербаха—прямо воспрещало издание к нему комментариев; известно также восклицание Наполеона по поводу появления первого комментария к его гражданскому кодексу: „Мой кодекс погиб!“. У нас до 50-х годов XIX в воспрещалось в университетах комментировать отечественное право, и молодежь должна была знакомиться о ним из „словарей“ и „выписок“, то есть простых извлечений. Развитие догматической юриспруденции, начавшееся в Германпп с 70-х годов и отсюда постепенно перешедшее к нам и во Францию, восстановило значение доктринального Т. з., по официального оначеппя оно до этих пор не получило, хотя и германский имперский суд и наш сенат в прошлом неоднократно применили в своих решениях положения юридической доктрины. Доктринальное Т. з. отличается от судебного главным образом тем, что, но будучи связано с отдельным судебным казусом, оно углубляет обшив принципы действующего права, сводя их в определенную систему, и черпает из принципов, заложенных в атой системе, нужные ответы для тех или иных конкретных случаев, тогда как судебное толкование происходит от случаи к (ртучаю и отражает на себе конкретные-обстоятельства каждого дела.

С переходом от теории естественного права в историческойшколе юриспруденции в начале XIX в (Савиньи, Пухта) в практику входит понятие узуального Т. з. (то есть основанного на обычае). Савиньи считал, что судья должен следовать тому пониманию закона, которое сложилось в жизни или в практике официальных учреждений, так как складывающиеся на почве применения закона обычаи являются наиболее правильным выражением,духа народа11. Узуальное Т. з. в судебной области, в сущности, сводится к учению о роли судебного прецедента. Сила его при решении спорных вопросов особенно значительна и англо-саксонских странах, где все суды связаны прецедентами (слг.), как своими, так и высших инстанций. На континенте учение о правовой силе прецедента не выработалось, но в практике приобрели большое значение кассационные решения руководящих инстанции. Решениями франп. кассационного суда, германского ренхсгерихта и нашего сената создавались толкования, прочно определявшие собою судебную практику в течение десятилетий. Большое значение имеет прецедент и в конституционном, международном и административном праве, где судебное вмешательство развито еше слабо. Однако, в узуальном толковании нельзя видеть особого метода Т. з., т. к. во всех случаях оно лишь закрепляет раз уже данное истолкование, а не способствует выработке нового. Процессуальные кодексы СССР отрицают всякую обязательную силу за суд- прецедентом.

Учение о Т. з. (герменевтика) было поставлено на научный базис Савиньи, который, разработав методы толкования римской юриспруденции, наметил четыре вида Т. з.: грамматическое, имеющее целью правильно усвоить смысл закона на основании употребленных законодателем слов и выражений; логическое, выявляющее смысл закона путемЛвыявления связи между собою отдельных словесных выражении законодателя; историческое, выясняющее те исторические условия, ради регулировки которых было издано правило закона, и основывающееся на изучении законодательных материалов (объяснит, записок, работ законодательных комиссий, прений и так далее), и, наконец, систематическое, устанавливающее смысл закона и отдельных правовых положений в зависимости от их места в системе права и отношения их друг к другу. Эта классификация видов Т. з., часто повторяемая и ныне юристами, страдает, однако, некоторыми недостатками. Грамматическое и логическое Т. а. являются, в сущности, лишь подсобными методами, необходимыми не только для судьи или юриста, но для всякого человека, желающего понимать написанное.

О Т. з. приходится говорить там, где мысль, законодателя, недостаточно полно или ясно раскрыта в выраженном им постановлении или, другими словами, при неполноте, неясности шли противоречии закона. Кажь дое Т. з. есть в известной мере его корректирование, то есть уточнение. Водя, выраженная в юридически безукоризненном виде, требует лишьсвоего применения. Корректировать законодательную волю можно только при помощи чего-либо, в ней самой не содержащегося. Жизнь, в целях борьг бы с предвзятыми Т. з., то есть покоящимися на субъективном навязывании закону определенных идей, тенденций или теорий, выработала различные правила. В старом право для этой цели применялся метод приложения к закону официальных,толкований“ и „примерных решений“ (см., например, у нас в Воинском уставе 1716 г., в Морском уставе 1720 г. и др.), в которых мысль законодателя развивалась или применялась к отдельным случаям. Широкое применение этот прием получил и в составленных в 60-х годах XIX в для Индии кодексах. Юриспруденция континентальной Европы ныне отошла от этого приема. Излюбленным для нее с XIX в стал1 метод корректирования воли законодателя на основании мотивов закопа, нашедших себе отражение в официальных объяснительных запивках к проекту, протоколах комиссий, стенографических отчетах прений но поводу проекта и прочие (историческое Т. з-). Однако, и этот метод имеет своп недостатки. Законы ныне вырабатываются в сложном порядке, в составлении и обсуждении их принимают участие различные лица, партии, группы, каждая из которых подходит к закону с своей точки зрения, так что говорить о мотивах „законодателя“, как о чем-то едином и определенном, нельзя. Мало того, составители закона могли руководствоваться случайными соображениями, могли сами недостаточно ясно понимать его значение, взгляды их могли устареть в момент, когда требуется истолкование, и стоять в резком противоречии с тем значением, которое позднее приобрел закон в жизни. Особенно неудачно такое толкование по отношению к законам старым. Наконец, в большинстве случаев вопросы, требующие истолкования, возникают именно потому, что не только закон, но и лица, его составлявшие, не предвидели возможности их появлепня, и потому, естественно., никаких данных для решения их в исторических материалах к закону мы не найдем. Поэтому, не отрицая вообще значения исторического Т. з пе приходится возлагать на него особых надежд в смысле облегчения практики.

Другим методом Т. з. является телеологическое Т. э», или толкование по цели закона, по его общему разуму или смыслу (ratio legis), предписывавшееся нашим дореволюционным правом и до этих пор сохраняемое в ряде западно-европейских законодательств. Однако, само выражение „общий смысл“ настолько неопределенно, что требует истолкования. Идеальпый законодатель это — „общая воля“ Руссо, общая же воля есть выражение разума и справедливости. Отсюда теория телеологического Т. з. есть продукт идеалистического учения о государстве. Новейшие учения в области Т. з. стремятся разрушить эту фигуру идеального законодателя и отсылают судью к тем источникам, из которых он может непосредственно почерпнуть нужные ему критерии для корректирования закона — к науке права, господствующим идеям справедливости, к тенденциям развития права и прочие В этом отпошеиии характерпа ст. 1 швейцарского гражд. уложения 1907 г., которая гласит: „Ко всем правовым вопросам применяется закон, когда они предусмотрены его текстом или толкованием. Если из закона нельзя почерпнуть какого-либо предписания, то судья должен решать на основании обычного права, а где такового пе имеется, то согласно правилу, которое оп создал бы как законодатель. Он следует при этом установленным учениям и традиции“.

В конце XIX в и в начале XX в прежние учения о Т. з. стали переживать кризис под влиянием повой школы в юриспруденции, охватываемой общим именем „свободного права“. Критика началась с указания на то, что многие вопросы права пе находят вовсе своего освещения в законе, что существуют так паз. „пробелы в праве“, которые приходится судье заполнять самому без обращения к законодателю. В то время как прежняя юриспруденция отождествляла область права с областью законодательной регламентации, новая юриспруденция (Цит-

Тельман, Эртманп, Штаммлер, Эрлих и др.) прямо указывает на то, что закон пе охватывает всех областей правовой жизни и судье самому приходится находить и формулировать правовые иоложепня для решения возникающих в жизни конфликтов. Основными недостатками прежней юриспруденции бйли: 1) признание за „волей законодателя“ таких качеств, которых па самом деле у нее нет (бесиробель-ности, предвидения всевозможных конкретных случаев, разумности, справедливости и прочие), причем некоторые сторонники прежних взглядов соглашались, что эти качества только „постулируются“, то есть предполагаются; 2> стремление свести все законодательство к логическому единству понятий и путем дедукции выводить из них решение конкретных житейских проблем, вследстие чего в судебной практике создается культ понятий, а жизненная правда остается вне поля зрения судьи; новые правовые явления, при подведении их под традиционные правовые понятия, подвергаются уродливой и пе соответствующей потребностям народа регламентации; логические копцепции, выработанные па почве старого права, заглушают молодые, пока еще неустойчивые побеги новых правовых образований; и 3) правосудие, черпающее свои толкования из сложных теоретических конструкций, становится непонятным и чуждым для населения, неспособного проникнуть в этот магический круг понятий (жизненная оторванность юриспруденции, Weltfremdheit, Begriffs-jurisprudenz). Еще в 80-х годах — у нас С. А. Муромцев, а в Германии О. Бю-лов — указали, что действующее право творится пе одним законодателем, а законодателем совместно с судьями. С конца 90-х годов значение судьи в процессе правообразования начинает подчеркиваться все резче и резче. Группа молодых германских юристов (Канторович, Фукс, Штампе, Юнгг Эрлих) в начале XX века выступает в защиту „свободного права“, то есть судебного толкования, освобожденного от господства воли закона, как единственного и непреложного масштаба толкования. Судья может черпать.

нужные ему правовые тезисы не только из мифической воли законодателя, но из самых разнообразных других источников. Утверждение творческой роли судьи (особенно в области гражданского права) нашло живой отклик в литературе. Свыше сотни брошюр и книг было написано по этому вопросу, причем поднявшаяся дискуссия не исчерпана и поныне. Основные споры группируются вокруг того, откуда судья должен черпать критерии для своей правотворческой деятельности. Одни (Канторович, Румпф, Корнфельд, Эрлих в ранних своих работах) отсылают его к смутному „правовому чувству“, „идее права“, „правосознанию“, другие говорят о „коллективном, общественном правосознании“ (Дернбург, Кроме, Эртманп), „интуитивном праве“ (Петражицкий). Значительная часть пытается воскресить в новом обличии естественное право старого времени („правильное право“ Штаммлера, Брют-та, „природа вещей“ Жени, „идея социальной справедливости“ Салейля); иные привлекают „сравнительное правоведение“ (Ламбер, Салейль, Лист), „тенденции правового развития“ (Лист, Каль, Хафтер, Шпрангер и др.). Теоретикам, пытающимся найти единый “Критерий, противостоят многочисленные юристы, рекомендующие судье теорию конкретной оценки интересов, правовых благ или правовых последствий. Так, большинство сторонников свободного права, не давая в руки судьи определенного критерия, предлагает ему в каждом отдельном случае взвешивать различные интересы или ценности и предоставлять защиту более важным. Течение, именующее себя „социологическим направлением“, предлагает учитывать социальную функцию каждой правовой нормы и при конфликте интересов давать торжество тому, который лучше будет соответствовать социальной функции нрава (Гмелин, Канторович, Карпер). Трудно «хватить все разнообразные оттенки нового направления; однако, все представители его сходятся в признании необходимости освобождения судьи из иод ферулы закона.

Это новое направление оказало не-сомпенное влияние и на русское законодательство после октябрьской революции. Первый декрет о суде, изданный через месяц после октябрьского переворота, предлагал судам руководствоваться в их решениях законами свергнутых правительств лишь постольку, „поскольку таковые не отменены революцией и не противоречат революционной совести и революционному правосознанию“, вводя таким образом свободное Т. з. и допуская его не только praeter legem (за неимением закона), но и contra legem (вопреки закону). Второй декрет о суде указывал в качестве основания суд. практики „правосознание трудящихся масс“. В обоих случаях правосознание понималось как совокупность правовых представлений, свойственных революционным классам. Введение его в качестве руководящего источника судебной практики было навеяно теорией „интуитивного права“, выдвинутой проф. Петражицким (ср. указания Стучки, Рейснера, Луначарского). Начиная с ноябрьского декрета о суде (1918), в руководство народным судам даются декреты рабоче-крестьянского правительства и социалистическая совесть или социалистическое правосознание; напротив того, революционные трибуналы и черезвычайные ко миссии должны были руководствоваться революционной целесообразностью, интересами революционной борьбы, революционным правосознанием. О революционной законности начинается разговор лишь с×съезда советов, в дек. 1921 г., но практическое проведение ее в ясизнь происходит лишь постепенно. Но даже с изданием кодексов социалистическое правосознание сохранилось как источник для руководства судебной деятельностью (ср. ст. 9 Угол, код.), а свобода суда в отношении законодателя нашла свое выра-ясение в правиле о допустимости аналогии уголовного закона (ст. 10 Уг. код.). По ст. 4 Гражд. проц. код. суд, при недостатке узаконений и распоряжений, доли;ен решать дела, руководствуясь общими началами советского законодательства и общей политикой раб.-крест, правительства.

„Свободное право“ в эпоху революции у пас было призвано не столькодля истолкования закона, сколько взамен его, когда старое законодательство было отменено (сначала фактически, а с средины 1918 г. и юридически),-а новое еще не успело развиться.

Но по мере роста послереволюционного законодательства роль свободного правосознания должна была постепенно ослабевать. В настоящее время еще очень многие области даже кодифицированного права содержат в себе столь общие и детально пе развитые постановления, что свободному толкованию судов и административных органов неизбежно отводится широкое место. Судебные же решения, не следующие требованиям обязательности прецедента, не- успели в достаточной мере упрочиться и стать авторитетным дополнением к закону.

Но и теория свободного Т. з. не предполагает несвязанности судьи законом. Здесь, как и при других видах Т. а., судья подчиняет свое решение прежде всего ясному и точному смыслу закона, если таковой может быть установлен для данного случая. При неясности закона он прежде всего должен прибегать к установленным методам толкования: логическому и историческому.

Противоречие в законе, то есть наличность двух или нескольких постановлений, из которых могут быть сделаны несогласные между собою выводы, устраняется или признанием всех других постановлений, кроме одного, потерявшими силу (отменительное Т. з. на основании припципа lex posterior derogat legi priori, то есть: j последующий закон вытесняет дей-; ствие предыдущего, с ним несоглас-1 ного), или путем вкладывания в ка- s ждую из коллизирующих норм такого; условного содержания, при котором1 противоречие устраняется (компромиссное Т. з.). При этом буквальное содержание правила закопа может несколько измениться. В одних случаях onoj становится более узким по своему объёму, чем то, какое можпо вывести из буквального его текста (ограничительное Т. в.), в других, наоборот,— более широким (распространительное Т. з.). Указать, какие постановлениязакона должны быть толкуемы ограничительно и какие расширительно, весьма трудно. В римском частном праве более поздней эпохи указывались три favores interpretandi, требующие обычно распространительного толкования: свобода, придапое и завещание (libertas, dos, testamentum),B области же публичного права действовал принцип: favores ampliandi, odia restringenda, то есть льготы подлежат распространительному толкованию, тяготы—ограничительному. Особым видом распространительного Т. 8. .является толкование по аналогии, то есть распро-страпение действия закона на сходные случаи, прямо под понятие его пе подпадающие. Аналогия широко процветала при так называемым казуистическом законодательном творчестве, когда запои представлял собою скорее обобщение нескольких случаев практики, нежели отвлеченную норму. С введением абстрактных формулировок закона она стала выходить из употребления. Применение аналогии в области уголовного права было ьоспрещеко со времени французской революция, и западно-европейские кодексы ныне ое во I знают.

В России аналогия угол, закона сохранялась до самой эпохи революции, хотя на практике она применялась редко, а теоретиками права была осуждена еще в 70-х годах. Угол, кодекс 1922 г. восстановил применение уголовного вакона по аналогии, но последующими циркулярными разъяснениями область ее применения затем несколько была сокращена.

Свободное толкование, созидающее правовую норму, следует отличать от решения дела по совести. Совесть, то есть присущее человеку сознание правоты или неправоты, есть внутреннее убеждение, порою -не мотивируемое, которое побуждает его в конкретном случае считать правым одно, а кэ другое. Здесь не создается общего правила (нормы), а происходит оценка конкретных обстоятельств на основании усвоенных путем воспитания понятий о добре и зле (моральных воззрений). Таким образом, решение по совести относится скорее к области моральных, а не правовых решений.

lOU-VIH iw

Что касается решений на основании правосознания, то обычно они происходят в те периоды, когда между законом и общественными воззрениями наблюдается резкое расхождение, причем общественное правосознание обычно отливается в какую-либо объективную форму (естественного права, декларации прав, политических, экономических и других программ), которая противопоставляется закону. Такое, еще не оформленное правосознание различно у людей различного класса, партии, возраста, воспитания. Не всегда оно бывает и прогрессивным началом (ср., наир., представления о правах женщин па востоке, о правах родительской власти у крестьян и прочие). Социалистическое правосознание (смотрите XLI, ч. 3, 137), признаваемое у нас как подсобный критерий Т. з., в сущности, представляет собою принципы программы-минимум, как то подчеркивалось в первых декретах о народном суде, и лишь позднее оно получило более общее значение правосознания, опирающегося на лозупги и декларации советской власти, а также на программу Коммунистической партии.

П. Люблинский.