> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Толстой

Толстой

Толстой, Лев Николаевич, граф (род. 28 авг./9 сент. 1828 г., умер 7/20 ноября 1910 г.), великий русский писатель,— художник, мыслитель и общественный деятель.

I. Жизнь и искании. Л. Н. Т.—четвертый сын захудалого рода графов Толстых, родоначальником которых был известный сотрудник Петра Великого гр. II. А. Толстой (с.и.), со стороны матери—из рода князей Волконских. Родился он в родовом сельце Ясная Поляна. Тульской губернии крапивепского у.; десяти лет лишился родителей, получил обычное в то время барское воспитание и домашнее образование, завершенное на восточном и юридическом факультетах казанского университета (1843—1847). Не кончив университета, пробовал хозяйничать в деревне; потерпев неудачу и в этом, избрал дорогу, довольно обычную для неудачников того времени: уехал на Кавказ (1851) и поступил на военную службу; скоро был сделан юнкером, а йотом и офицером. В произведениях ..Детство“, „Отрочество“ и „Юность“ дал художественную автобиографию своей жизни: она должна быть дополнена указанием пате книги и тех авторов, кот. оказали па пего в эти молодые годы, но его собственному позднейшему признанию, „огромное влияние“. Это были: русские народные сказки и былины, библия, несколько позднее— произведения Руссо, евангелие, еще позднее—романы Диккенса, „Евгений Онегин“ Пушкина и произведения Гоголя, Тургенева, Григоровича, Лермонтова. В университете занимался изучением Монтескье. Попав на Кавказ, пробовал писать, строил системы и теории (статья 1846 г. „О цели философии“ была написана еще в Казани); ряд многочисленных записей в дневниках того времени показывает, что еще в сороковых и пятидесятых гг. Т. высказывал те самые мысли, кот. развил полувеком позднее. На Кавказе стал писать первое свое художественное произведение, увидевшее свет, „Детство“, много раз переделывая эту первую свою работу. Она была напечатана в сентябрьском .X журнала „Современник“ 1852 г. за подписью Л. Н. и имела громадный успех. Целый ряд живых лиц, игравших роль в детстве Т., был выведен в этой повести: бабушка, гувернер Федор Иванович Рее-сель (в повести- Карл Иванович), брат Сергей (в повести—Володя), Ду-нечка Темяшева (в повести—Катенька), экономка Прасковья Исаевна (в повести—Наталья Савишна) и мн. др. Но собственному указапию Т., на формы ..Детства“ сильно повлияла книга Стерна ..Sentimental journey“, а на внутреннюю линию его—„Confessions“ Руссо; последнее влияние объясняет характерную для Т. черту—некоторую сентиментальность, присущую ему от детства до позднейшей проповеди девяностых гг. Повесть „Детство“ сразу показала в авторе громадного художника; в „Отрочестве“ и „Юности“ (1854—1857) Т. с уверенностью шел по начатому пути. Начало „Отрочества“ Т. видит в первом осознании социального элемента жизни, что считает „моральным переворотом“; первые отроческие религиозные сомнения приводят к первому отроческому „богоборчеству“: впервые появляется „мысль о несправедливости Провидения“. Из отроческих „умствований“ о „самосовершенствовании“, идее прогресса и религии жизни — полувеком позднее выросли философские и религиозные искания Т.

Почти одновременно с „Детством“ Т. написал повесть „Казаки“ (1852— закончена и напечатана в 1862 г.). Герой этой повести Оленин—снова автобиографическая запись переживаний Т. в первые годы жизнина Кавказе. В повести этой выведен знаменитый дядя Брошка, наиболее яркий во всем творчестве Т. выразитель „религии жизни“. Почти одновременно с этими произведениями Т. задумал большой „Роман русского помещика“, но осуществил из него лишь небольшую повесть „Утро помещика“ (1852). Нравственный смысл этой повести, в которой кн. Дмитрий Нехлюдов (снова автобиографический) терпит крушение в попытках найти общую почву с крепостным тогда крестьянством, Тургенев видел в том, что крепостное право не дает возможности сближения между барином и мужиком. Т. смотрел глубже и видел причину этого не в личном только, но в земельном рабстве. Поставленную здесь социальную проблему Т. разрешил для себя только полувеком позднее и художественно закрепил в романе „Воскресение“ (1899), героем кот. тоже является кн. Дмитрий Нехлюдов.

Кавказская военная жизнь дала темы для небольших рассказов Т. того времени: „Набег“ (1852), „Рубка леса“ (1854), „Встреча в отряде с московским знакомым“ (1856). Эти небольшие наброски послужили впоследствии этюдами к военным сценам эпопеи „Война и мир“. Настоящую войну Т. увидал в 1854 г., когда перешел с Кавказа в дунайскую армию в начале турецкой войны и когда попал в Севастополь, приняв участие в обороне этой крепости. Написанные тогда „Севастопольские рассказы“ (1854 - 1855),сыгравшие впоследствии тоже роль этюдов к „Войне и миру“, встретили восторженный отклик читателей, выдвинув Т. в первый ряд литературы того времени. „Севастопольские рассказы“ были первой в русской литературе потрясающей правдой о войпе, которую до этого времени всегда романтизировали. Предшественником Т. в этом отношении был Стендаль (смотрите) в романе „Chartreuse de Parrno“; „Севастопольские рассказы“ Т. были продолжением, „Война и мир“— высшей точкой этого пути. Вера в благого бога и благое провидение была разрушена в душе Т. картинами войны, в которой „льется невинная кровь и слышатся стоны и проклятия“. Этот кризис былой веры в душе Т. подготовлялся постепенно, но лишь после Севастополя завершился этот процесс, совершился первый главный кризис его жизни: потеря веры в бога. Но веру в благого бога заменила ему новая вера-вера в благодетельный прогресс человечества.

С этой веры начался новый—петербургский и Заграничный—период жизни и творчества Т. (1856—1862). „Вера эта приняла во мне ту обычную форму, которую она имеет у большинства образованных людей нашего времени.

Вера эта выражалась словом „прогресс“, вспоминал впоследствии Т. в „Исповеди“. Это было в начале шестидесятых годов, когда действительно понятие „прогресса“ стало основным в жизни русского общества. Вне эпохи шестидесятых годов непонятна толстовская „вера в прогресс“, вне этой эпохи невозможны его замечательные построения народнических теорий и его педагогические воззрения; но зерна всего этого лежали в душе Т. уже с давних пор. Приехав в 1856 г. в Петербург, Т. закончил „Юностью“ свою трилогию и написал несколько сравнительно небольших вещей: рассказы и повести: „Метель“, „Записки маркера“, „Два гусара“, „Альберт“ (1856); это—вещи разного художественного достоинства, но замечательные в разных отношениях. Тонким, филигранным мастерством не имеющей никакого фабульного содержания „Метели“ сам Т. остался недоволен, так же, как и „Записками маркера“, являющимися как бы эпилогом к „Утру помещика“. Наоборот, его удовлетворила повесть „Два гусара“, являющаяся в цервой своей половине великолепным историческим жанром, тоже послужившим этюдом к „Войне и миру“; но повесть эта имеет и свое самостоятельное значение, как цельное и законченное мастерское произведение. В повести этой характерно слегка ироническое отношение Так как тому самому „прогрессу“, в который Т, по его же словам, так твердо уверовал в это время. Основная линия повести в том, что прогресс форм жизни сопровождается регрессом нравственной личности людей, и она подчеркнута первой страницей повести, сравнением культуры своего времени с дедовскими временами. Такие же черты мы находим и в рассказе „Альберт“, где Т. описал историю, случившуюся с ним в 1848 г., когда он увез из Петербурга в Ясную Поляну талантливого, по пьющего запоем немца-музыканта Рудольфа. В рассказе этом мы находим апологию искусства, вполне совпадающую с теми мыслями, кот. Т., по позд-пейшему своему признанию, тогда исиоведывал. „Вера эта в значение поэзии и в развитие жизни была вера, и я был одним из жрецов ее“ („Исиоведь“). Однако, в „Альберте“ вера в значение поэзии не совпадает с верой в развитие жизни, то есть с верой в прогресс. В „Двух гусарах“ прогресс культуры противопоставлялся регрессу человека; в „Альберте“ мы имеем подобное же косвенно-отрицательное отношение Так как понятью прогресса общества, в котором „лучшим и счастливейшим“ можно быть только в образе несчастного Альберта. Т. о. изучение основных мыслей этих рассказов приводит к внешне-противоречивому выводу: Т., но собственному категорическому утверждению, „верит в прогресс“, живет этой верой целых тесть лет (1850—1862), и тут же, в первый же год этой новой своей веры, он в рассказах своих иронически относится к предмету своей веры. Это противоречие является, однако, фактом. В художественной деятельности Т. с самого начала его „новой веры“ совершалась работа постепенного развенчания и разрушении ее; новый кризис подготовлялся с первых же шагов. Т. верил в прогресс, но не мог не видеть отрицательных сторон всего современного ему социального строя. Впервые выразил он это в рассказе „Люцерн“, написанном иод впечатлением первой его заграничной поездки 1857 г. „Седьмого июля 1S57 г. в Люцерне перед отелем Щвейцерго-фом, в котором останавливаются самые богатые люди, странствующий нищий певец в продолжение получаса пел поспи и играл на гитаре. Около ста человек слушали его. Певец три раза просил всех дать ему что-нибудь. Ни один человек не дал ему ничего, и многие смеялись над ним“ Эту фразу Т. подчеркивал в рассказе „Люцерн“, и почти теми же словами он пытается вскрыть глубокую болезнь современного ему общественного организма «полувеком позднее. Он сразу увидел, что это мелкое событие „относится не к вечным дурным сторонам человеческой природы, но к известной эпохе развития общества; это факт не для истории деяний людских, по для истории прогресса и цивилизации“. Именно потому и осудил Т. эту цивилизацию, что „этот бесчеловечный факт, невозможный ни в какой деревне немецкой, французской или итальянской, возможен здесь,

где цивилизация, свобода и равенство доведены до высшей степепи“ Поэтому перед Т. стал вопрос: почему же следствие прогресса, „цивилизация“, есть блого, а не злое „И кто определит мне, что свобода, что деспотизм, что цивилизация, что варварствое И где границы одного и другогое У кого в душе так непоколебимо это мерило добра и зла, чтобы он мог мерить им бегущие запутанные фактые“ Вера в прогресс еще более пошатнулась у Т. от события, свидетелем которого ему случилось быть в Париже 6 апреля 1857 г. и которое произвело на него потрясающее впечатление, сказавшееся много лет спустя; это было зрелище смертной казни, гильотинирования. „В бытность мою в Париже,—вспоминал впоследствии Т.,- вид смертной казни обличил мпе шаткость моего суеверия прогресса. Когда я увидал, как голова отделилась от тела и то и другое врозь застучало в ящике, я понял—не умом, а всем существом,—что никакие теории прогресса не могут оправдать этого поступка и что если бы все люди в мире но каким бы то пн было теориям, с сотворения мира, находили, что это нужно,—я знаю, что это не нужно, что это дурно и что поэтому судья тому, что хорошо и нужно, не то, что говорят и делают люди, и не прогресс, а я со своим сердцем“ („Исповедь“). Впрочем, Т. тут же прибавляет, что это были только редкие случаи сомнения, „в сущности же я продолжал жить, исповедуя только веру в прогресс“. В Люцерне он усомнился в социальных основах прогресса, в Париже усомнился в его нравственных и религиозных обоснованиях; дневники и письма Т. той эпохи проникнуты мрачными, отчаянными мыслями неверия в жизнь. В этом настроении иолу-веры и нолу-неверия Т. в последующие годы (1859—1861) создал ряд художественных произведений: рассказ „Три смерти“, повесть „Поликушка“, роман „Семейное счастие“ и историю „Холстомера“. В романе „Семейное счастие“ (1859) Т. продолжил до возможного пересечения с жизнью тот действительный роман любви к светской барышно В. Арсеньевой, который он пережил еще в 1856 г. и который едва не закончилИ 41-VIII

ся браком; опи разошлись только потому, что певеста Т. оказалась слишком склопной к светским развлечениям. Что было бы, если бы опи не разошлисье—па ату тему написан роман „Семейное счастие“, имеющий не-сомпенпое автобиографическое значение, еще яснее вскрывающееся перепиской между Т. и его временной невестой. Поэтическая первая часть романа не мешала Т. очепь низко цепить это свое произведение, которое он немедленно по выходе его из печати, перечитав, назвал „постыдной гадостью“. Зато сам он очепь целил написанный тогда же небольшой рассказ „Три смерти“ (1859). Проблема смерти и ее смысла пе переставала мучить Т. после Севастополя, после Парижа и после случившейся тогда же мучительной смерти его брата. Какие теории прогресса могут оправдать смерть и позволить примириться с неюе „Лучшие и счастливейшие“ в жизни—это Альберт и нищий певец из „Люцерпа“; но кто—лучшие и счастливейшие в смертие Ибо ведь это старая истина, со времен Солона и Креза, что в понятие счастия человека входит и счастливая смерть. На эту тему и написан Т. рассказ „Три смерти“. Лучшая и счастливейшая и жизнь и смерть—только в вечпом единении человека с природою,—таков смысл этого рассказа Т., тоже направленного своим острием против современных ему результатов цивилизации и прогресса, против культуры, уводящей человека от природы. Другую сторону этого рассказа сам Т. подчеркивает в одном из своих писем той эпохи: это — противопоставление христианского и языческого как принципов этического и эстетического. „Моя мысль была,—писал Т.:—три существа умерли—барыня, мужик и дерево. Барыня жалка и гадка, потому что лгала всю жизнь и лжет перед смертью. Христианство, как она его понимает, не решает для нее вопроса жизни и смерти Мужик умирает спокойно, именно потому, что он не христианин. Его религия другая, хотя он ио обычаю и исполнял христианские обряды; его религия—природа, с которой он жил Дерево умирает спокойпо, честно икрасиво. Красиво—потому что не лжет, не ломается, не боится, пе жалеет. Вот моя мысль Во мне есть, и в сильной степени, христианское чувство; но и это есть, и это мне дорого очень“. Весь этот ряд мыслей Т. развил, заканчивая иг отделывая для печати тремя годами позднее своих „Казаков“, набросанпых еще в 1852 г.; в Оленине он хотел дать соединение „христианского чувства“ с чувством природы, с философией „великого язычника“ дяди Брошки. Такое соединение обречено на неудачу: цивилизация и прогресс уводят человека от природы и ставят его мораль в противоречие с его чувствами. Гм; и в рассказе „Три смерти“: счастие тт красота, гармония со всем миром тем недоступнее, по мысли Т., чем дальше человек уходит от мира первозданной природы. Отзвуки этих настроений повторяются и в „Холстомере“ (1861), хотя построение этого рассказа совершенно иное. Рассказ старого рысака о своей минувшей жизни, загубленной людьми, табун, ночь, пофыркивание лошадей, их молчаливое внимание,—все это было ново и для Т. и для русской литературы той эпохи. Сопоставление жизни, старости и смерти бывшего рысака Холстомера и бывшего богача, хозяина его, князя Серпуховского, проведено в характерных толстовских тонах, по главное значепие рассказа—в громадном мастерстве тонких и глубоко-наблюдательных описаний жизни табуна. Некоторые неудачи компановки рассказа Т. исправил впоследствии, показав в главе, посвященной скачкам и лошади Фру-фру (в „Аппе Карениной“), как надо трактовать подобную тему. Последнее произведение той же эпохи—повесть „Поликутка“ (1861), па-писаппая под впечатлением отмены крепостного права в этом году. Повесть эта, к которой сам Т. относился пренебрежительно („болтовня на первую попавшуюся тему“), более справедливо охарактеризована Тургеневым („страницы поистине удивительные,— даже до холода в спиппой кости пробирает“). Конечно, и в этой повести темой является не только вопрос об отмененной крепостной зависимости русского мужика, по, как и везде у Т., вопрос о своего рода крепостной завнсимости всего человечества перед лицом неумолимых законов природы и законов „прогресса1-

Все эти произведения эпохи 1856— 1SB2 гг. были написаны Т. в состоянии иолу-веры и иолу-неверия в жизнь и современные формы культуры; под разными углами зрепия мысли эти проводятся во всех художественных произведениях Т. этой эпохи. Разочаровавшись в формах жизни, Т. еще пе разочаровался в жизпи вообще, не разуверился в „прогрессе“; совершив две заграничные поездки в 1857 и I860— б] гг. (в последнюю из них он побывал у Герцепа) и вернувшись в Ясную Полину, Т. стал мировым посредником и в то же время всецело отдался занятью крестьянской школой в своей деревне. Вторая заграничная поездка и была вызвана желанием ближе познакомиться с европейской педагогикой (яснополянская школа была им открыта еще в 1859 г.). Сам Т. впоследствии так объяснял это свое увлечение педагогикой: „Занятие это было мне особенно но сердцу потому, что в нем пе было той, ставшей для меня очевидною, лжи, которая уже резала мпе глаза в деятельности литературного учительства. Здесь я тоже действовал во имя прогресса, но я уже относился критически к самому прогрессу. Я говорил себе, что прогресс в некоторых явлениях своих совершался неправильно и что вот надо отнестись к первобытным людям, крестьянским детям, совершенно свободно, предлагая им избрать тот путь прогресса, который они захотят После года, проведенного в занятиях школой, я в другой раз поехал за границу“ („Исповедь“). Вернувшись из этой второй заграничной поездки в 1861 г. и с новой энергией взявшись за школу, Т. стал в 1862 г. издавать знаменитый педагогический журнал „Ясная Поляна“, посвященный этой школе. В журнале этом помещен ряд замечательных статей Т., из кот. особенно выделяются „Воспитание и образование“ и „Прогресс и определение образования“. Эта педагогическая деятельность привела Так как окончательному кризису и без того пошатпув-шейся веры его в прогресс. В статье „Воспитание и образование“ (1462) Т.

доказывал, что образование — закопно и справедливо, потому что свободно, воспитание же—насильственно и потому незаконно и несправедливо и не может быть предметом педагогики. Этот ряд мыслей был характерен не только для Т., по и для самой эпохи шестидесятых годов, эпохи „эмансипации личности“; именно в это самое время Писарев, независимо от Т., заявлял в своих статьях, что воспитание—„бесчестно и пелеио“, ибо является „насилием над личностью“. В этом Т. сходился со своей эпохой; но он разошелся с ней в определении понятия „прогресса“, которым его оппоненты хотели оправдать право высших классов вмешиваться в народное образование. Ответом на эти возражения была замечательная статья „Прогресс и определение образования“, где Т. доказывает, что надо различать „прогресс цивилизации“, касающийся только высших классов общества, и „прогресс общего благосостояния“, касающийся всего народа; первый прогресс есть эволюция, „движение“, второй прогресс — „благо“, причем эти два „прогресса“ пе только не совпадают, но большей частью противоположны друг другу.