> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Тридцатью годами позднее Т
Тридцатью годами позднее Т
Тридцатью годами позднее Т. продолжал развитие того же ряда мыслей, которые были им высказаны в этих статьях шестидесятых годов. Обоснованное па религиозной почве положе вне, что„нрогресс цивилизации“ вреден „народу“, легло во главу угла социально-этической системы, воздвигнутой Т. в восьмидесятых годах. Основные мысли статьи Т. 1897 г. „Что такое искусствое“ целиком можно найти в „отчетах“ Т. о яснополянской школе 1862 г., напечатанных в журнале „Ясная Поляна“.
Ближайшим результатом этих педагогических занятий и всего развития Т. после Севастополя явился глубоки“ душевпый кризис, постепенно развевавшийся с 1856 г.; он состоял в том, что Т., но его выражепию, все больше и больше терял веру в ту „религию прогресса“, которой он, но его же словам, жил в эту эпоху 1856—1862 гг. После Севастополя Т. потерял веру в бога; после своих педагогических за-
Ц11-УШ
нятий он потерял веру в прогресс, и этим завершился второй кризис в его жизни и миропонимании. В „Исповеди“ оп сам рассказал, как впал от этого в отчаяние, как „заболел более духовно, чем физически, бросил все и поехал в степь к башкирам — дышать воздухом, нить кумыс и жить животною жизнью“. Излечившись от этого отчаяния новою верою — верою в творящие силы самой жизни, Т. вступил в третий период жизни и творчества, в период полного расцвета духовных и творческих сил. Эта эпоха 1863—1877 гг-была ознаменована в области художественного творчества созданием двух грандиозных эпопей: „Войны и мира“ и „Липы Карениной“, а в области философского творчества—созданием своеобразного миропонимания, которое, по аналогии с былой „религией прогресса“, можно было бы назвать его „религией жизни“. Около этого времени Т. женился (1862) на Софье Андреевне Берс, сыгравшей такую большую и положительную и отрицательную роль в дальнейшей его жизни.Через год после этого Т., временно отказавшись от былых духовных метаний, приступил к созданию „Войны и мира“. Сперва им был задуман роман „Декабристы“, к которому он уже стал подбирать материал, но в процессе работы он постепенно переходил к прошлому своих героев, к их семье, воспитанию, общественным условиям и всей прошлой их жизни. Так подошел оп к эпохе наполеоновских войн и стал писать роман „Война и мир“, в эпилоге которого дошел и до начала движения декабристов. Почти все главные действующие лица этого романа взяты Т. из его семейной хроники: дед и бабушкаТ., графы Толстые, изображены в романе иод именем графов Ростовых; княжна Марья Болконская—мать Т.; отец ее, князь Н. С. Волконский—старик князь Болконский романа; даже ряд эпизодических лиц взят из жизни старших поколений Толстых и Волконских. Весь сюжет романа между Николаем и Соней взят из жизни отца Т. и из жизни Т. А. Ер-гольской, тетки Т., сыгравшей видную р >ль в воспитании Т.; имение „Лысые горы“ отображает собою Ясную Поляну. Таким образом, в „Войне и мире“
мы имеем художественное описание той среды и той почвы, из которой вырос сам Т. В этой полу-великосвет-ской, но выражению Достоевского — „средневысшей“ среде всегда господствовал наивный эпикуреизм, выражавшийся на высших ступенях в бесконечно углубленных формах, преображавшийся в гармонию радости и страдания; таким было, наприм., глубочайшее содержание пушкинского „Евгения Онегина“, оказавшего, но собственному признанию Т., „очень большое влияние“ на автора „Войны и мира“. Та самая „религия жизни“, которая лежит в основе „Евгения Онегина“, полувеком позднее нашла не менее глубокое выражение в „Войне и мире“: глубокое утверждение жизни, принятие мук и страданий и творческое претворение их в силу я радость жизни—в этом, для Т., философский смысл его романа. Запутанный клубок сотен лиц и ситуаций развернуть в стройную нить романа автор мог, только уяснив себе весь этот причинный ряд явлений с некоторой основной философской точки зрения. Т. о. автор неизбежно пришел к философскому обоснованию исторической и художественной стороны ромапа, причем это философское обоснование он выразил пе в художественных образах, а в форме обширных (особенно в третьем и четвертом томе) вводных глав па темы о власти, о свободе и необходимости, о воле и т. и. Это определило форму „Войны и мира“, как художественно-историко-философской эпопеи, все три стороны которой, художественная, историческая и философская, неразрывно перенлетепы друг с другом. Историческое событие выражается в художественных образах, преломляясь сквозь призму философских воззрений автора,—так построен весь этот роман в своем целом. Исторической философией его была философия фатализма, которая определила собою все освещение исторической стороны романа. Согласно этой философии, мировая история предопределена неизвестной нам силой и неизвестным нам образом; сила эта — реальный факт жизни- В этом историческом процессе человеческая личность бессильна, и особенно наглядно бессилие это проявляется там, гделюди думают, что это они двигают событиями (Наполеон). В борьбе Т. с Наполеоном проявляется вся сущность исторической философии „Войны и ми-ра“; но Наполеон ромапа—не историческая абстракция, а художественный тип, выражающий, как живое лицо, отвлеченную идей исторического бессилия личности. Культу героев нанесен еильпый удар, чем вовсе не отрицается „героическое в истории“: подлинным героем для Т. является не Наполеон, а Платон Каратаев, в душе которого такая сила, которую ничто сломить пе может; но сила эта есть сила органической стороны того целого, часть которого он составляет. Наполеон и Платон Каратаев — два полюса, между которыми размещаются все другие „герои“ романа: чем больше в человеке „карачаевского“ начала, тем больше он подлинный „герой“ в главах автора; чем сильнее „наполеоновский“ элемент, тем ниже стоит человек, думающий стоять очень высоко. Для Т. оба эти начала общечеловечпы и стоят вне национальных рамок; иногда в одном и том же „герое“ (князь Андрей) показывается духовный рост от „наполеоновского“ к „карачаевскому“ началу. Любимые герои Т„ незаметные в мировой истории Наташа, Соня, княжна Марья, Николай Ростов— все бессознательно полны „карачаевского“ начала; но таков и Кутузов в своем своеобразном понимании роли и значения главнокомандующего, в своем отрицании значения личности в ходе исторических событий. Вот общий смысл историко-философской части „Воины и мира“; художественно-философская часть эпопеи теснейшим образом дополняет первый смысл: полное отрицание личности в истории соединяется с признанием великого значения всякой личности к кипении текущей жизни. В историческом процессе ничтожен сам Наполеон, по в жизни личности — „всякий из нас ежели не больше, то никак не меньше человек, чем всякий Наполеон“. В истории личность поглощается историческим процессом, но самая жизнь этой личности в обществе, в семье, в природе—жизнь полная, яркая и внутренне - осмысленная. Через всюэпопей проходит эта художественная проповедь своеобразной „религии жизни“ Т„ выражающейся и в общественном строительстве, и в семей-пом счастьи, и в духовных исканиях. Искания эти могут привести и к „религии жизни“ и к „религии смерти“. Крест этих искапий возложен автором на плечи двух героев романа— кпязя Андрея и Пьера; оба они, конечно, являются отражением и воплощением исканий самого Т.; поэтому они почти единственные главные герои романа, которые не имеют прототипов в семейной хронике самого Т., оба являясь разпыми сторонами души самого автора. Развивая психологию князя Андрея, Т. продолжал ту линию мысли, которую наметил еще в „Казаках“ в типе Оленина. Парадоксальный ответ на вопросы, которых когда-то не мог разрешить Оленин, заключается в том, что „религия жизни“ есть благая весть не для живых, а для мертвых, что все любить и всегда жертвовать собою по евангелию—значит никого пе любить и пе жить этою земною жизнью. Художник и философ Т. осуждает этот путь, и обрекает поэтому князя Андрея на неудачу, на страдание и на гибель. Решение самого Т.—в душевной трагедии Пьера. Ужасная война и бессмысленная казнь потрясают душу Пьера, как прежде душу Т. — ужасы Севастополя и бессмыслица парижской гильотины. Встреча с Каратаевым выпрямляет душу Пьера, и, находясь во французском плену, он понял, что понять жизнь можно только войдя в кипение общей человеческой жизни. С радостью в душе Пьер — сам Т. — принял всю жизнь, принял мир, увидел великое в человеке „и радостно созерцал вокруг себя вечно изменяющуюся, вечно великую, непостижимую и бесконечную жизнь“. Жить для одного себя (князь Андрей) и жить только для других (Соня) — одинаково невозможно; выход — в соединении личного, „наполеоновского“, и безличного, „карачаевского“, начала. Так исповедуется „религия жизни“ устами Пьера: „Жизнь есть все. Жизнь есть бог“. Этот художественно-философский смысл эпопеи Т. дополняет и освещает собою историко-философскую сторону романа;эту
.религию жизни“ исповедывал теперь Т. после двух тяжелых кризисов, после разочарования и в церковных верованиях и в „религии прогресса“; на этой подсознательной основе строилось все творчество Т. во все эти пятнадцать лет его жизни (1862—1877). Вся художественная сторона „Войны и мира“ проникнута этой жизненной философией Т.
Эпопея Т. — высшая точка на пути фа&в&Дия художественного творчества Ч[ Scio грандиозность работы, совершенной в течение пяти лет во время написания этого романа, могут показать сохранившиеся в громадном количестве черновики и варианты, лишь незначительная доля которых опубликована до настоящего времени. Но всего значения и места этого романа во время его появления не понял почти никто; критика встретила этот роман не только похвалами, но и резким отрицанием (Шелгунов: „отсутствиеглубоко жизненного содержания, которое одно может дать литературному произведению долголетие“; подобные же отзывы Писарева и Скабичевского и тому подобное. Журнал „Искра“ 1868—9 г. отвел целый иллюстрированный отдел, посвященный ироническому осмеянию „Войны и мира“; даже Тургенев, впоследствии восторженный поклонник этой эпопеи, сперва видел в историкобытовой стороне романа только „кукольную комедию и шарлатанство“).
Закончив роман в 1869 г., Т. на несколько лет отошел от художественной работы. Он снова отдался на время педагогической деятельности, увлекся методикой, создал народную „Азбуку“, которую вскоре переработал и сократил в „Новую Азбуку“, распространенную впоследствии в миллионах экземпляров. В педагогическом мире он произвел всем этим целую бурю и вызвал ожесточенную журнальную полемику. В это время им были написаны для „Азбуки“ рассказы „Кавказский пленник“ и „Бог правду видит“ (1872), оказавшиеся но форме первыми попытками того нового рода народных рассказов, которым Т. отдался с таким большим успехом в восьмидесятых годах. Из педагогических статей этого времени центральной является статья „О
народном образовании“ (1874), напечатанная в „Отечественных Записках“ и вызвавшая ожнвлепные споры и в общей и в специально педагогической литературе; подробная история этой полемики, с защитой Т., изложена в „Записках профана“ Михайловского и 1875 г. В области общественной дея тельности следует отметить роль Т. но созданию общественной помощи в эпоху известного самарского голода 1873 — 1874 г.
Несмотря на все это, Т. и в эти годы (1869—1873) пробовал снова отдаться художественному творчеству; он усиленно собирал и изучал материалы по истории эпохи Петра I, собираясь писать большой исторический роман, но к началу 1873 г. отказался от этой мысли и „неожиданно“ начал писать роман из современной жизни; толчок оп получил от одной случайной фразы пушкинской прозы. Так, якобы „неожиданно“ и „случайно“, родилась „Анна Каренина“ (1873—1877); конечно, в этом не было ни неожиданности, ни случайности, так как все это время Т. был под глубоким влиянием художественного творчества Пушкина. Влияние формы Пушкина продолжалось и в разгаре работы Т над „Анной Карениной“, когда он внимательно изучал пушкинские повести. Что касается внешней стороны романа, преломления окружающей жизни в творчестве Т., то об „Анне Карениной“ молено сказать то самое, что и о „Войне и мире“: почти все действующие липа взяты Т. из жизни, но процессом творчества возведены в яркие художественные типы. Прототипом Анны Карениной по внешности послужила дочь Пушкина, баронесса Гартунг; на фабулу романа натолкнула Т. смерть иод колесами вагона его соседки но имению, А. С. Бибиковой.
Главный герой романа, Левин,—слишком очевидно сам Лев Т.; душевное развитие этого героя передает духовный рост самого автора, как это было уже раньше и в юношеской трилогии, и в образе Оленина, и в князе Андрее, и в Пьере. Герои „Анны Карениной“ вращаются все в той же среде „средне-высшего круга“, автор является бытописателем все того же сгаро-дворянского общества: в этой среде Т. рос с детства, был связан с ною узами родства, дружбы, знакомства. Но Т. стремится уйти вглубь от этой сословной и классовой поверхности. Достоевский видит основной смысл „Анны Карениной“ вовсе не в темах брака, свободной любви или развода, а в глубоком вопросе вины и страдания человеческого. Сам Т. подчеркнул смысл своего романа эпиграфом: „Мне отмщение, и Аз воздам“. Страдание и гибель лучших и высших—закон в области человеческого духа, убедить в справедливости которого может только художественное творчество; на этом всегда было основано внутреннее значение трагедии от Эсхила и Софокла до Шекспира и авторов XIX века. Душевная трагедия рождает человека. Т. показывает это на ряде героев своего романа. Вронский был „глупой говядиной“, душевная трагедия делает его человеком. Каренин был сухим чиновником, страдания сделали его человеком. В четвертой части романа он вырастает чуть не в героя, на которого от стыда не смеет поднять глаз Вронский (в сцене у постели умирающей от родов Анны,—„гениальной сцене“, по характеристике Достоевского). Душу сухого чиновника растопило „счастие прощения“ и сделало его человеком. Уход выздоровевшей Анны с Вронским оставляет Каренина „непоправимо несчастным“; и в результате перед читателем коллизия—„непоправимое несчастно“ одного человека и „непростительное счастие“ другого, соединенное одно с другим причинной связью. Это объясняет эпиграф романа: отмщение и воздаяние — за страдание человека, хотя бы сухого Каренина, скоро падающего со своей нравственной высоты. Поэтому во имя высшей справедливости Анна не может безнаказанно пользоваться своим „непростительным счастием“ и гибнет. Так освещает мысль романа Достоевский, и эту же мысль он сам развивал сперва в „Братьях Карамазовых“, а затем в знаменитой своей пушкинской речи, исходя из коллизии Татьяны с Онегиным в последней главе пушкинского романа. В этом толковании „Анна Каренина“ по теме и смыслу есть как быпродолжение и завершение „Евгения Онегина“. Пушкинская Татьяна не могла строить своего счастия на несчастий другого; Анна Каренина сделала этот шаг и подверглась за это отмщенью и воздаянию. В последующем несчастий Анны автор заставляет читателей видеть справедливость — искупление вины. „Страдание есть путь искупления“—так сближает Достоевский мысль свою и мысль Толстого,—мысль, моментами выдвигавшуюся в литературе едва ли не всех народов и всех времен. Анна принесла в жертву своему счастью несчастие другого—и погибла; если бы она принесла в жертву свое счастие и осталась жить с ненавистным ей Карениным, — она все равно обрекла бы себя на вечное несчастие. По железному закону жизни— внешняя гибель всегда ожидает лучших и достойнейших; подлинный герой—всегда обречен в жертву, ибо душевное величие всегда надо выстрадать. Лучше погибнуть, чем погубить— такова, в этом истолковании, мысль Т. Но в этом же романе Т. в художественных образах пробует, кроме отрицательного, дать еще и положительный вывод. Параллельно с романом Анны он дает историю своих исканий в истории и развитии второго главного героя романа — Левина. Герой этот входит в общую линию социального типа кающихся дворян семидесятых годов; перед пим всегда стоит вопрос, как жить, и в нем всегда обострено чувство социальной вины перед народом. Как же чувствовать себя социально певиноватым, имея тысячи десятин земли и тысячи рублей доходае Социальные эксперименты Левина кончаются той теорией, что, работая для себя и семьи, он работает этим самым и для общего блага.
Этим кончил Левин, но не Т.; мучительные искапия вскоре заставили его еще и еще раз пересмотреть это свое решение социального вопроса. Пока же в „Аппе Карениной“ трагедия Анны и трагедия Левина взаимно дополняли друг друга; если из жизни князя Андрея и Пьера в „Войне и мире“ Т. сделал вывод—„Жизнь есть все. Жизнь есть бог“, то жизнь Анны и Левина привела его—отрицательно и положительно—
к другой формулировке: „Добро есть все. Добро есть бог“. Таков вывод, к которому вместе с Левиным пришел сам Т. Сознательно и бессознательно исповедывавшаяся Т. в течение пятнадцати лет „религия жизни“ уступила свое место первой вере героя „Юности“ — вере в личное совершенствование и в бога. Этот третий и последний кризис на творческом пути Т. проявился в окончательных формах только через несколько лет; в конце „Анны Карениной“ видны лишь первые проблески еще несформировавшейся новой веры. Сам по себе роман этот явился грандиозной психологической эпопеей, в которой, по сравнению с „Войной и миром“, меньше размаха, но больше глубины. На ряду с лучшими романами Достоевского, „Война и мир“ и „Анна Каренина“ остались непревосходимыми и высочайшими произведениями русской литературы XIX в Это было понято тоже не сразу. Критика семидесятых годов иронически отзывалась об „Анне Карениной“, указывая на „бессодержательность“ этого романа. Катков, в „Русском Вестнике“ которого печатался этот роман, отказался поместить в журнале восьмую часть романа, в которой речь идет об отношении Левина к остро стоявшему тогда „славянскому вопросу“ (сербско-турецкая война 1876 г.). Даже Достоевский, сразу высоко оценивший роман Т., подобно Каткову, упрекал автора по поводу восьмой части романа „за отпадение от русского, всеобщего и великого дела“. Тогда еще не было видно, что отрицание Левина—первый шаг теории „непротивления злу насилием“, что вскоре легло во главу угла новой веры Т. В этом отношении, как и во многих других („опрощение“ Левина, кризис его былой веры и тому подобное.), „Анпа Каренина“ является широким введением к целой полосе новой деятельности Т. Эта деятельность моралиста и проповедника была только проявлением и продолжением той самой „религиозной философии“, которая, меняясь, проходила через всю художественную деятельность Т. Кризис „религии жизни“ произошел с Т. в ту эпоху, когда он заканчивал „Анну Карепину“. Первые симптомы этого кризиса были видны в обрисовке
Типа Левина уже в 1875—1876 г. Замечательный рассказ об этом кризисе Т. дал в одном из самых знаменитых своих произведений, в „Исповеди“ (1879—1882). Он рассказал в ней, как „религия жизни“ перестала его удовлетворять, как оя пресытился счастьем, любовью, славою, всем окружающим миром и как перед ним всегда вставали в упор вопросы: „зачеме“, „ну, а потоме“ Т. отвечал сам себе на эти вопросы: „Даже узнать истину я не мог желать, потому что я догадывался, в чем она состояла. Истина была та, что жизнь есть бессмыслица“. Остановиться па этом решении Т. не мог, потому что исходил из предпосылки, что жизнь должна иметь не только внутренний, по и внешпий смысл. Вопросы эти стояли перед Т. и в период его „религии жизни“: в „Войне и мире“, например, через все эти искания и мучения мысли и чувства автор провел князя Андрея. Но тогда ответом его на эти вопросы была „религия жизни“; теперь же Т. считал, что тогда он был „пьян жизпью“. После долгих мучительных метаний ему показалось, что он нашел смысл, нашел истину. „Мучительное чувство искания бога“ завершилось у Т. возвращением к вере в высшую волю, поставившую целью человека совершенствование. Так произошел третий и последний кризис в душе Т., продолжавшийся всю вторую половину семидесятых годов. За все время этого душевного кризиса Т. не мог создать ни одного художественного произведения. Закончив в 1877 г. „Анну Каренину“, он только в 1884-1886 гг. написал „Смерть Ивана Ильича“. Попытки вернуться к роману „Декабристы“ и продолжить этим „Войну и мир“ остались в 1878 г. неудачными.
Т. не сразу отлил свою новую веру в неизменные формы; основы новой веры с этих пор действительно остались неизменяемыми до конца его жизни, по развитие нового мировоззрения в области религиозной и социальной продолжалось еще до начала девяностых годов.Сперва он попытался всецело вернуться к прежней не рассуждающей церковной воре, но это оказалось для пего невозможным. Онувидел, что историческое христианство загромождепо вековыми наслоениями лжи, обмана и пасилия, борьбы интересов и победы сильных; поэтому он задался целью - вышелушить, очистить и выявить „подлинное христианство“. Для этого ему пришлось взять па себя труд критической работы, раскопки христианства из-под исторических па-слоений. Эту отрицательную работу Т. произвел в большом труде „Критика догматического богословия“ (1880). Одновременно с этой Т. вел и другую критическую работу—„Соединение, перевод и исследование 4-х евангелий“, получившую большую известность и распространение в сокращенном виде „Краткого изложения евангелия“ (1881). Стиль перевода был подчеркнуто-простой, ибо, по мнению Т., так только и должно переводить произведения, вышедшие из народных низов и предназначенные для всего народа. На христианство он смотрел не как на божественное откровение, а как на учение, дающее смысл жизни; этическая сторона христианства и вытекающие отсюда нормы личного поведения являются единственно ценными для Т. в христианстве. Поэтому он исключает из евангелия все чудесное и кладет основы рационалистического христианства. Все это здание было завершено большой работой „В чем моя верае“ (18S3), составляющей как бы непосредственное продолжение и окончание „Исповеди“. Эта работа, в сущности, завершила собою цикл основных трудов Т. по созданию его новой религии. Необходимо подчеркнуть, что в этой повой религии мы имеем своеобразный синтез всех трех былых религий Т.—и религии Бога, и религии Человечества (прогресса), и религии Человека (жизни). Прежде всего Т. настаивает на имманентности новой своей религии, что всегда было характерной чертой для его религии жизни. „Жизпь мы знаем только здесь, в этом мире,—говорит Т.,—и потому если есть смысл в нашей жизни, то и он здесь, в этом мире“. Он резко отрицает учение церковного христианства о том, что настоящая, земная жизнь есть зло; будущее блаженство на небе (церковпая религия) или на земле (религия прогресса) не удовлетворяет Т.; его религия имманентная, цель которой в настоящем каждого человека. Эту мысль позднее Т. художественно разработал в форме сказки „Три вопроса“ (1904). Для него жизнь есть блого, а не зло, поэтому—грубая ошибка представлять эту новую веру Т. аскетической, ненавидящей жизнь и проповедующей, что человеку только „три аршина земли“ нужно. Последнее является лишь напоминанием о смерти для тех людей, которые глухи к запросам духа; вообще же „жизнь здесь — не юдоль плача, не место испытания, а нечто, лучше чего мы ничего пе можем себе представить“. Жизнь и полнота жизни на земле — основные догматы его учения; и жизнь эта — не личная, эгоистическая, а „жизнь общая, связанная с жизнью настоящей, прошедшей и будущей всего человечества“. Т. теперь был уверен, что истина только в соединении этих трех воззрений, которые владели им в различные периоды его развития: „Один смысл жизпи — совершенствование. Жить для бога одного — невозможно. То же — для себя, то же — для людей. Можно жить только для бога, для людей и для себя“. Эта религия, основанная внутренне на принципе совершенствования, а внешне на принципе непротивления злу насилием, завершила собою третий кризис Т. и вновь открыла перед ним возможности художественного творчества восьмидесятых годов.
В области построения мировоззрения, после решения религиозной и этической проблемы, Т. неизбежно был приведеп самою жизнью к постановке проблемы социальной; это он сделал в большой работе „Так что же нам делатье“ (1886). Отчасти под влиянием крестьянских народных мыслителей, Сютаева и Бондарева, Т. пришел к формуле „земля — божья“, а отсюда, в связи с нравственным законом обязательности труда, пошло все „народничество“ Т., все его „опрощение“, все его отношение к современной культуре.
В основу своей социальной теории Т. положил мысль о несправедливости земельной собственности и об ее уничтожении. Уничтожение это он считал возможным и легким при осуществлелии известного проекта Герри Джорджа {см.) о едином земельном налоге. Проповеди этих теорий был посвящен целый ряд позднейших работ Т. Эти социальные взгляды Т. были по существу только продолжением и развитием его мыслей шестидесятых годов, его „Люцерна“, его знаменитых статей о прогрессе и образовании. Прибавилось только то, что ко всем государственным формам, как таковым, Т. стал относиться глубоко отрицательно; он пришел путем и религиозных и социально-экономических рассуждений к своеобразному „анархизму“ {см. II, 577/78).
Все эти выводы обоснованы Т. в работе „Так что же нам делатье“ на целом ряде личных переживаний по поводу московской переписи, бывшей четырьмя годами ранее. Все страницы, посвящепные передаче этих переживаний и воспоминаний (вся первая половина статьи), не уступают по силе величайшим художественным произведениям Т. (наир., все описание Ляпипского дома). Здесь—переход к тем многочисленным художественным произведениям, которые Т. стал писать „в новой манере“ именно около этого самого времени. Способность к художественному творчеству вернулась к Т. тогда, когда завершился третий и последний кризис в его жизни. Первой попыткой творчества в новой форме было произведение „Чем люди живы“ (1S81). Затем, после перерыва в четыре года, Т. создал целый ряд таких же апологов, легенд, сказаний, из которых самые замечательные—„Два старика“ (1885), „Сказка об Иване-дураке“ (1885), „Много ли человеку земли нужно“ (1886), „Крестник“ (1886) и др. Форма произведений этого цикла творчества Т. являлась тем, что четвертью века позднее называли „стилизацией“. С одной стороны, в основу этой повой формы легли поразившие Т. своей простотой, торжественной наивностью и безыскусственной глубиной апокрифы, жития, пародные легенды. С другой стороны, Т. вспомнил былые сочинения крестьянских детей в его яснополянской школе и свои попытки писать тогда же рассказы в этом простом и паив-ном стиле („Кавказский пленник“ и „Бог правду видит“). Сочетая и перерабатывая оба эти стиля в одно целое, Т. достиг глубоко-художественного выражения тех простых мыслей и образов, которые были теперь ему дороги. Художественная прелесть этих парод-пых произведений Т. долго не была оценена критикой. Темы религиозные и этические, составлявшие главное содержание этого цикла произведений Т., часто дополнялись и темами социальными. Такова, наир., „Сказка об Иване-дураке“. В этой характерной толстовской сказке дано наиболее яркое проявление „толстовства“ во всех его сильных и слабых сторонах: нравственный закоп обязательности физического и преимущественно земледельческого труда, отрицательное отношение к „культуре“ и „прогрессу“, отрицание всякой специализации в области умственного труда, принцип непротивления злу насилием. Этот ряд тем повторяется и в целом цикле „Народных легенд“ (1886). Часто произведения эти были проповедью практических вопросов жизни: нельзя курить, нельзя нить вино, нельзя есть живое. „Как чертенок краюшку выкупал“ и „Первый винокур“ (1886) — первые произведения Т. в этом роде. Мудрость жизни проклята; восхваляется наивность и простота. Проблема смерти, когда-то мучившая Т., также решается теперь по-новому: смерть у него является орудием бога, раскрывающим глаза человеку на истину жизни. На эту тему написана в художественном отношении бессмертная „Смерть Ивана Ильича“ (1884—1886). В том же году написана „Власть тьмы“ (1886), первая в русской литературе действительно „народная драма“. Осповная тема ее все та же: к „истине“ может и должен прийти всякий, даже самый преступный человек, надо лишь искупить грех страданием. К этой же теме Т. вернулся уже в конце жизни в стройном и цельном рассказе „Фальшивый купон“ (1904). От искры добра снежпый ком зла начинает таять, и вместо власти тьмы воцаряется власть света. Такова была глубоко оптимистическая философия Т. и во „Власти тьмы“, и в .Фальшивом купоне“, и в целом ряде других произведений этой эпохи. Вскоре Т. написал еще однупьесу—комедию „Плоды просвещения“ (1889). В пей те же темы, лида и положения, что и в других произведениях Т., но иод освещением беззлобного смеха и веселой насмешки Т. показывает что жизнь Ивапов Ильичей не только бессмысленна, но и смешна в своей бессмысленности; еще смешнее, когда чип хотят осмыслить свою жизнь бессмысленной верой (спиритизм). В том же 1889 г. Т. написал на одну и ту же тему два произведения, из которых одно произвело тогда много шума и было переведено па все европейские языки, а другое появилось на свет только после смерти автора: это были .,Крей-дерова соната“ и „Дьявол“. В них решается вопрос, какою должна быть норма личного поведения человека перед заповедью абсолютной чистоты брака. Тремя годами рапее, в статье „Так что же нам делатье“ Т. утверждал, что спасение всего мира — в исполнении женщиной библейского закона рождения; теперь, в „Крейцеровой сонате“ и в „Послесловии“ к ней, Т. идеалом брака считает полное отсутствие детей и отношение брата и сестры ме жду мужем и женой. Таким образом, Т. Пришел к ряду мыслей, совершенно противоположных тем, которые он столь Ще убежденно высказывал тремя годами ранее. Такие крутые „повороты всем корпусом“ (слова Достоевского о Толстом) только и были в натуре Т.; он пришел теперь к выводу, что „дьявол“, с которым надо бороться—не одна любовная страсть, но и всякая, выводящая душу из равновесия и не способствующая „духовному совершенствованию“. Такова, наир., и музыка, так глубоко влияющая на души людей. Здесь, казалось бы, явная апология всяческого „бесстрастия“, но жизнь Т., всегда полная страсти, глубоко расходилась с этой его теорией. Это надо всегда помнить, говоря об учении, о теории, о проповеди Т., — а как раз теперь, с начала девяностых годов, и началась эпоха проповедования его завершенного учения. Отношение человека к богу, к государству, к людям, ко всему живому, все личное, социаль-ние и универсальное было решено теперь Т. с точки зрения нового его жизнеполимания.
К началу девяностых годов было закончено построение того, что можно назвать учением Т.; с этих пор он почти ничего не менял в построенном им здании. Закончилась созидательная работа восьмидесятых годов, на чиналась эпоха популяризации добытой истины. Проповедь учения Т. встретила, конечно, всевозможные препятствия в условиях русской общественной жизни той эпохи. Ни одно из произведений Т. этого десятилетия не было напечатано в то время в России. „Исповедь“ была вырезана цензурой из журнала „Русская Мысль“ (июнь, 1882 г.); „В чем моя верае“, отпечатанная Т. в 1884 г. в количестве 50 экз., была конфискована; не могли, разумеется, полностью увидеть света ни „Так что же нам делатье“ (1886), ни „О жизни“ (1887), ни „Царство божие внутри вас“ (1891), ни даже „Крейцерова соната“. Но все эти произведения расходились по России в громадном количестве рукописных н.1 гектографических списков, немедленно печатались в русских заграничных изданиях (Элпидина в Женеве, Черткова в Лондоне), немедленно переводились на все иностранные языки. Ни конфискации, ни цензурные запреты не остановили и не могли остановить широчайшего распространения этих новых произведений Т.; по мере того как опи распространялись по всей России, Т. получал все больше и больше откликов отовсюду- Сперва это были отдельные люди, йотом в новое учение пошли группами, толпами. Образовалось „толстовство“ (смотрите сектантство, XXXVII. 637/38), связанное в своих настроениях с серой эпохой восьмидесятых годов; сам Т. решительно отграничивал себя от пего (смотрите его „Против толстовства“, 1897). Однако, толстовство это отраженным образом повлияло на дальнейшее развитие мыслей самого Т. Ему естественно было желать поделиться открытой им „истиной“ со всеми, желающими слышать. Еще в восьмидесятых годах друзья и единомышленники Т. создали издательство „Посредник“, которое с тех пор было, пасколько позволяла цензура, органом распространения толстовства в широких народных массах. Но этого было мало, и всядальнейшая теоретическая деятельность Т. была посвящена популяризации и разъяснению тех идей, к которым Т. пришел па рубеже восьмидесятых годов. Наступило время проповеди пового учения. Такой проповедью является уже большая работа .,0 жиз-пи“ (1887): в пей религиозные искания Т. обосновываются метафизическим учением о вечной „разумпой жизни”. Такой же проповедью особенно является громадная работа „Царство божие внутри вас“ (1891), заключающая в себе обоснование исторической связи учения Т. с предшествовавшими и приложение этого учепия ко всем случаям общественной и личной жизни (церковь, вера, наука, государство, война и тому подобное.). В целях популяризации и удобоприменимости, Т., под влиянием толстовства, стал ограничивать и упрощать те истины, которые раньше нашел для одного себя. В книге „В чем моя верае” (1883) Т. рассказал, как он в нагорной проповеди нашел пять ясных заповедей, норм личного поведения, из которых главнейшей было непротивление злу насилием. Теперь, в книге „Царство божие внутри вас“, Т. снова возвращается к этим пяти заповедям, но уже признает их не „нормой“, а только неосуществимым „идеалом“, к которому возможно только приближение; теперь он тщательно разделяет в них „совершенство“ и „зарубку“, „идеал“ и „заповедь“. Глубиной учения пришлось поступиться ради широты, ради проповеди его. Такая работа продолжалась до конца жизни Т.; в год его смерти вышла последняя большая книга на всё те же темы— „Путь жизни“ (1910).