История Настольный словарь
Главная страница > Энциклопедический словарь Гранат, страница > Тургенев

Тургенев

Тургенев, Иван Сергеевич, знаменитый русский романист (1818—1883). Социальное бытие Т. определялось, во-первых, его принадлежностью к крупнопоместному дворянству и, во-вторых, теми социально-экономическими явлениями, которые вызвали крупные перемены в общественной, культурной и литературной жизни его времени.

Родился Т. 28 октября 1818 г. в г. Орле. Его отец, Сергей Николаевич, служивший тогда в елизаветградском кирасирском полку, был женат на Варваре Петровне Лутовиповой. Выйдя в 1821 г. в отставку, он поселился в имении жены, в селе Спасском-Лутовино-ве (близ города Мценска б. Орловской губернии). Будущий писатель рос в большой помещичьей усадьбе, в типично-барской обстановке, окруженный крепостными дворовыми и крепостными мужиками. Домашнее воспитапие под руководством суровой матери, гувернанток и гувернеров (немцев и французов) сменилось обучением в моек, пансионе Вей-денгаммера (1827—1829), откуда мальчик переходит в пансион армянского института. В 1833 г. Т. уже студепт московского университета но словесному отделению. В следующем году он переводится в петербургский университет па филологическое отделение философского факультета и занимается здесь гл. обр. классической филологией, литературой и философией. Окончив курс в 1836 г. со звапием действительного студента, Т. готовится к экзамену на степень кандидата и получает ее в 1837 г. Не довольствуясь этим, в 1838 г. ои едет за границу, чтобы продолжать учение в берлинском университете. Здесь, вместе с Грановским и Станкевичем, он слушает лекции по гегелевской философии (у профессора Вердера), по филологии (у Цумпта, Бёка) и истории (Ранке и др.). Философские и литера

Турные интересы явно преобладают у Т„ и он в 1842 г. держит экзамен в петербургском университете на степень магистра философии. Экзамен сошел вполне удовлетворительно (между прочим, письменные ответы Т. давал не только па русском, но также на латинском и немецком языках), но кафедральным ученым Т. не сделался, а осепыо 1842 г. очутился чиновником особых поручений в канцелярии министерства внутренних дел, где начальником был известный писатель В. И. Даль. Через два года Т. вышел в отставку и в качестве «неслужащего дворянина» всецело отдался литературной деятельности, которая в известной степени давала ему и средства к существованию. Лишь в 1850 г., когда умерла мать, Т. сделался обладателем 5.500 десятин земли и около двух тысяч душ крепостных мужского иола. Теперь он мог спокойно отдаваться творческой работе и жить за границей. Со времени первой поездки (в 1838 г.) Т. за границу, Запад приковал его к себе. Он часто ездит туда, а с 1856 г. совсем переселяется за грапицу, только временами посещая Россию. И умер Т. в Буживале (во франции) 22 августа 1883 г. Похоронили его в Петербурге па Волновом кладбище.

Личная жизнь Т. сложилась не особенно радостно. К матери большой нежности он не питал. Жизнь в родном гнезде не манила его к себе, когда он был молод. Его. ранние романы с женщинами не давали полного счастья, как роман с сестрой М. А. Бакунина, Татьяной Александровной (в течение 1841 —1843 гг.), как любовная связь (1841—1842) с крепостной девушкой, швеей, Авдотьей Ермолаевной Ивановой, от которой оп имел дочь Пелагею, или Полину, получившую потом заграпичпое воспитание и совершенно офранцузившуюся. В 1843 г. Т. знакомится в Петербурге с знаменитой французской певицей Полиной Впардо-Гарсиа (смотрите X, 386/87), и на всю жизнь привязывается к ней и к ее семейству. В этих отношениях Так как Виардо еще многое остается неясным, но трудно сомневаться, что это была любовь сильная и мучительная для пашегописателя. Временами его сердце вспыхивало от встреч с другими женщинами, наир, с баронессой Вревской (1874 — 1877), которая умерла на посту сестры милосердия и которую Т. прославил в особом стихотворении в прозе, а под конец жизни — с артисткой

М. Г. Савиной. Т. жаждал любви и не находил ее. Одиноким скитальцем прилепился он к краю чужого гнезда и со сторопы смотрел на чужое счастье. Эти личные неудачи, песомнепно, оставили свой след в психологии и творчестве Т. «Один, один, как всегда»— вырываются не раз тяжелые слова из его груди. Положопие усложнялось тем, что он, в сущности, потерял также свое «дворянское гнездо» хотя оставался крупным помещиком.

Уже в молодые годы Т. не мог отдаваться идиллическому покою дере венской жизни. Рано почувствовал он, что воздух усадьбы отравлен крепостничеством. Крепостное право и связанны it с ним уклад жизни должны были рухнуть иод напором новых экономических факторов. Актом 19 февраля 1861 г. крепостное право юридически было отменено. Т. своими ушами слышал, как хрустнул организм барской жизни, и своими глазами видел, как наступил исторический перелом во всей русской жизни, как развертывалась эпоха «великих» реформ с ее надеждами и разочарованиями. Несмотря на явные недостатки, крестьянская реформа повела к существенному из-мспепию всей социальной структуры страны. Роль дворянства в социально-экономической жизни пошла па убыль. Большие успехи делает капитализм. Возрастает экономическое и социальное значение крестьянства, «парода». На ряду со всем этим приобретают большой удельный вес те мелкобуржуазные, демократические слои, которые являются промежуточными между дворянством и крупной буржуазией, с одной стороны, и крестьянством, с другой. Дворянская интеллигенция увидела против себя интеллигенцию демократическую, т. н. разночинцев. В то время, как первая, в лице лучших своих представителей, теряла веру в правоту своей культуры, вторая с твердой убежденностью выдвинула проблему демократической культуры в интересах «народа» и в соответствии с его идеалами, действительными или предполагаемыми. Происходит борьба больших общественных идеологий, отражающих борьбу классовых группировок того времени,— философского идеализма «людей сороковых годов» и паучпого позитивизма «мыслящих реалистов», славянофильства и западничества, социального консерватизма и социализма. Широко развертывается народничество с его «хождением в народ» для целей культурной и революционной пропаганды. Т. наблюдал все перипетии народнического движения,—его возникновение, апогей и угасание. При нем совершилось убийство Александра II, и началась тяжелая реакция восьмидесятых годов. Страна содрогалась от социальных конвульсий, и жизнь находилась «на грапи двух культур».

Т. чутко реагировал на все эти явления. К «домашним» впечатлениям в разное время присоединились и переживания в общеевропейском масштабе, так как Европа испытывала тогда глубокие потрясения в виде революций 1848 и 1870 годов. Т. жил широкими интересами своей родины и Запада, который стал второй его родиной. Все богатство пережитого и передуманного целиком вошло в его литературное творчество и многообразно отразилось в ого обширной переписке.

Насколько известно до этих пор, первым произведением Т. нужно считать драматическую поэму «Стйно», написанную в 1834 г., когда автору было всего 16 лет (первым произведением, появившимся в печати в 1836 г., была рецепзия на книгу А. Муравьева «Путешествие по святым местам русским»), а последпими его произведениями были стихотворения в прозе и рассказ «Пожар па море» (1883). За эти полвека русская литература пережила бурную эволюцию. Пушкин еще был жив, когда Т. начал писать, и уже поднималась звезда Гоголя. Не успел Пушкин умереть, как литературная критика (даже Белинский) уже ставила вопрос о преимуществах гоголевского направления. В пятидесятых годах спор о двух школах —пуш

кинской ii гоголевской—принял острые формы. Ход событий после севастопольской войны еще более подпял интерес к спорной проблеме. Расцветает «обличительная литература». Выступает Щедрин, чтобы широко и вольно развернуть поток своей сатиры. Появление в литературе писателя-разночнпца с его демократическим натурализмом вносит новый момент в литературную жизнь. Пытаются «разрушить» старую эстетику и создать новую, соответствующую общему мировоззрению «мыслящих реалистов». Доносятся отголоски натурализма Золя. Словом, в литературе происходили большие сдвиги. Как и в других случаях, Т. старался отдавать себе сознательный отчет в происходящем и занимал среди споривших вполне мотивированную позицию.

Не сразу Т. пашел свой жанр и свой стиль; не сразу определилась и его поэтика. Начинает он стихами — поэмами и лирикой, то есть теми жанрами, которые были ходовыми в пушкинское и лермонтовское время. Поэму «Стёпо» (1834) можно прямо отнести к типу байронических произведений. За ней последовали поэмы: «Парата» (1843), «Поп» (1844), «Разговор» (1844), «Помещик» (1845), «Андрей» (1846). Впоследствии Т. невысоко ставил свои стихотворные вещи. M, действительно, не тут проявил он главную мощь своего таланта. Тут еще много подражательного. Однако, современная ему критика не обошла вниманием стихов Т. Позднейшее их изучение показало, что они в самом деле имеют свои литературные достоинства и во всяком случае стоят не ниже среднего уровня тогдашней стихотворной техники. Т. не даром потянуло к стихам: в этой форме молодой писатель легче всего мог выразить «поэзию» и лиризм своего настроения. Здесь сказались те свойства его дарования, которые со всей силой проявятся в ого зрелом творчестве. Поэмы и стихотворные по вести, как вообще в эволюции литературных жанров, так и в творчестве Т., служат переходом к прозаической повести. Тематика как лирики, так и поэм найдет себе продолжение в дальнейших его произведениях. Третьимжанром, в каком творил Т., была драма. Характерно, что уже первой поэме «Стёпо» придал он драматическую форму. В 1836 г. он принимался писать оригинальную драму. В сороковых годах его пьесы стали появляться в печати: «Неосторожность» (1843), «Безденежье» (1846), «Нахлебник» (1848), «Где тонко, там и рвется» (1848), «Месяц в деревне» («Студент», 1849), «Холостяк» (1849), «Завтрак у предводителя, или полюбовный дележ» (1849), «Провинциалка» (1851), «Разговор па большой дороге» (1851), «Вечер в Сорренто» (1852). Некоторые из названных пьес уже в свое время попадали на сцену; держатся они и до этих пор в репертуаре театров. И это несмотря на то, что сам автор не признавал в себе драматического таланта и полагал, что его пьесы, «неудовлетворительные на сцене», могут представлять лишь некоторый интерес в чтении. Вопреки этому мнению автора, оказалось, что пьесы его очень интересны в стилевом отношении (исследователи находят целую «смену стилей» в его театре) и что Т. как бы походя внес в драматургию свои оригинальные ноты — психологическую тонкость анализа и мягкий лиризм: это — пьесы настроепия, от которых прямая линия тянется к театру Чехова. Т. любил театр, следил за его жизнью, писал разборы пьес (Гедеонова, Кукольника, Островского), оставил нам ряд неосуществленных замыслов и даже под старость написал четыре либретто к опереткам Полины Виардо. Всё же Т. прав, когда пе считал драматургию своим подлинным жанром. Этим жанром была беллетристика, образцы которой давали Пут-кип, Лермонтов и Гоголь. К 1842 г. относится коротепький «роман» Т. «Похождения подпоручика Бубнова», а в 1844 г. уже печатается повесть «Андрей Колосов»; далее идут повести и рассказы: «Три портрета» (1846), «Брет-тер» (1847), «Петр Петрович Каратаев» (1847) и нр. В 1847 г. («Хорем и Калн-нычом») начата серия рассказов, составившая потом «Записки охотника» (отдельной книгой вышли в 1853 г.). Т. не мог не подчиниться до известной степени тогдашним литературным вкусам; в частности, он пользовался жанром т. н. физиологических очерков (среди неосуществленных замыслов сохранилось десять сюжетов для физиологических очерков). Но в нем зрел самостоятельный художник, мастер новеллы и романа. В 1862 г., после издания «Записок охотника», он сознательно стремится к тому, чтобы преодолеть свою «старую манеру», в которой чувствовалась несомненная зависимость от литературных предшественников. В1853 г. Т. принимается за романы. Первая попытка осталась незавершенной; напечатан лишь отрывок под заглавием «Собственная господская контора» (1859). В 1855 г. он начал роман «Гениальпая натура», который в 1856 г. был напечатан под заглавием «Рудин». Этим открывается делая сюита знаменитых романов Т.: «Дворянское гнездо» (1858), «Накануне» (1859), «Отцы и дети» (1861), «Дым» (1867), «Новь» (1876). Было намерение продолжать роман «Новь», но старевший и больной писатель мог дать лишь свои художественные миниатюры — «Стихотворепия в прозе» (1878 — 1882) да повести: «Песнь торжествующей любви» (1881) и «Клару Милич» (1882).

Среди литературных группировок своего времени Т. занял совершенно определенное место и в рамках худо-зкественного реализма создал свой, тургеневский стиль. «Я один из писателей междуцарствия — эпохи между Гоголем и будущим главою», говорил Т. в письме к С. Т. Аксакову от 1856 г-Считая Гоголя «великим поэтом, великим художником», защищая его от нападок со стороны Дружинина, Т. в то же время благоговеет перед Пушкиным: в молодости он считал последнего «чем-то в роде полубога», а под старость (в 1882 г.) называл его «мой великий учитель». Стремясь «к беспристрастью и к истине всецелой», он считал необходимым сочетать вместе Пушкина и Гоголя. С Пушкиным, однако, у Т. было больше конгениальности, чем с Гоголем. Гомер, Шекспир, Гете и Пушкин составляли его литературный Олимп. Классическая гармония, аполлинизм — его эстетический идеал. Неприязненно встретил Т. попытку писателей-демократов «разру

шать эстетику» и устанавливать собственные литературные каноны. Повесть Помяловского «Молотов» произвела на него впечатление «чего-то нового и свежего», несмотря на все «недостатки молодости». Решетниковы, Успенские, Слепцовы и так далее тоже не лишены способностей, но,—говорил Т., «где же вымысел, сила, воображение, выдумка гдее.. Правда—воздух, без которого дышать нельзя; но худолсество — растение, иногда даже довольно причудливое, которое зреет и развивается в этом воздухе. А эти господа — бессемянники, и посеять ничего не могут» (в письме к Полонскому от 1868 г.). У Глеба Успенского таланта в десять раз больше, чем у Николая, «но тоже очень всё однообразно и бедно красками» (в 1875 г.). Не долюбливал Т. такзке Некрасова, предсказывая ему скорое забвение, «потому, что в деле поэзии живуча только одна поэзия и что в белыми нитками сшитых, всякими пряностями приправленных, мучительно высиженных измышлениях «скорбной музы» г. Некрасова — ее-то, поэзии-то и нет на грош, как нет ее, например, в стихотворениях всеми уважаемого и почтенного А. С. Хомякова». Славянофилов Т. постоянно упрекал за тенденциозность творчества. Даже к Салтыкову-Щедрину и Достоевскому относился он весьма критически. Молодому Толстому желает он «свободы, свободы духовной» в «Анне Карениной» находил «отсутствие настоящей, художнической свободы». Художник Лев Толстой всё же был ему близок. В 1869 г. оп считал Толстого «самым даровитым писателем во всей современной европейской литературе» и полагал, что тот уже стал главою русской литературы, которой еще не было в эпоху «мождуцарствия», после Гоголя. В 1875 г. Т. рекомендовал Толстого французским читателям, как первоклассного писателя-реалиста (предисловие к французскому переводу «Двух гусаров»). Умирая, Т. шлет слова любовного привета «великому писателю земли русской». Отрицая всех, кто резко уклонялся от литературных заветов пушкинской поры, Т. доказывал, что художественное творчество должно быть свободным, искренним, чуждым «сочинительства, ре-торики» и тенденции. Одухотворенное идеалами писателя, оно не будет ни простым подражанием, ни сухим «натурализмом». В конце-концов Т. исповедует художественный реализм и ста вит ему социальные цели. От писателя требуются, кроме таланта, знание жизни, постоянное общение с изображаемой средой и серьезная образованность. Чем богаче внутренний мир поэта, тем выше его творения. «Greift гшг hinein ins voile Menschenleben», повторял T. слова Гете. «Художество— говорил он в 1880 г. в речи о Пушкине, — есть воспроизведение, воплощение идеалов, лежащих в основах народной жизни и определяющих его духовную и нравственную физиономию». Писатель должен понимать «те законы, по которым движется жизнь и которые не всегда выступают наружу; нужно сквозь игру случайностей добиваться до типов». Такова поэтика Т. Ей оставался он вереи и в своем творчестве.

У Т. есть своя творческая манера и свой художественный стиль. Его голос—мягкий, без металла. Его тон — музыкальный и лирический, с оттенком женственности. Его любимый жанр — лирическая новелла, и самые его романы сохраняют черты этого жанра. Поэт прежде всего, Т. был чуток к изяществу формы и требовал, как от других, так и от себя, чтобы искусство прежде всего было искусством: «в деле искусства вопрос: каке— важнее вопроса: чтое» Т. тщательно отделывал свои произведения, виртуозно пользуясь поэтическим богатством русского языка, которому он сложил свой знаменитый гимн. Специальными исследованиями «мелодики» тургеневской прозы убедительно доказаны ее высокие достоинства. Зрелые тво-рюния Т. отличаются простотой и легкостью архитектоники, кристальной прозрачностью образов, благородством всего художественного стиля. Даже то, что не без основания кажется теперь «старомодным», слишком литературным, имеет свою прелесть, как всякая художественная старина. В приемах своего творчества Т. хотел быть пи-сателем-реалистом. Он вменял себе вдостоинство, что «никогда не отправлялся от идей, а всегда от образов». По его убеждению, «точно и сильпо воспроизвести истину, реальность жизни—есть высочайшее счастье для литератора, даже если эта истина не совпадает с его собственными симпатиями». Нам известно теперь, как собирал он «документы жизни», необходимые для творчества; нам известны прототипы многих его героев; известна его манера составлять предварительно «формуляры» своих героев. Т. сознательно стремился к тому, чтобы стать социальным художником. Сквозь поэтический, нередко ажурный рисунок, сквозь утопченную форму его произведений всегда видна недремлющая мысль русского интеллигента, имеющего свои общественные убеждения и свою философию жизни. «Я стремился»,— говорил о себе Т., — «насколько хватало сил и уменья, добросовестно и беспристрастно изобразить и воплотить в надлежащие типы и то, что Шекспир называет the body and pressure of time (самый образ и давление времени), и ту быстро изменяющуюся физиономию русских людей культурного слоя, который преимущественно служит предметом моих наблюдений». Динамика тургеневского творчества — динамика самой русской жизни, как преломлялась она в сознании дворянской интеллигенции. Сначала Т. сознавал себя неотделимой частью известного целого; он как бы находился в самом кругу изображаемых явлений. Поэмы и лирика, повести, рассказы и драмы сороковых годов даже сами «Записки охотника», — всё это говорит об органической связи писателя с миром его героев. Разрыва нет. Далее наш художник уже отходит в сторону, переступает через круг, и сбоку, с некоего возвышения, начинает зарисовывать то, что осталось по ту сторону круга. Это—поэтические итоги законченного фазиса и поэтическое прощание с покинутым миром. Это — «Рудин» и, особенно, перл его творчества —«Дворянское гнездо» Любовно, но решительно расстался Т. с дворянским прошлым, чтобы тотчас устремить свои глаза в ту сторону, где рождалось новое. Бодро встретилон «канун» повой жизни и не испугался новых людей, которые импонировали ему прежде всего своей внутренней силой («Накануне», «Отцы и дети»). Но чем дальше, тем сложнее и запутаннее становилась жизнь. Краткий момент ярких ожиданий сменился сомнениями. Не «дым» ли все, что клубится на поверхности русской жизние Но вот начали вырисовываться какие-то контуры. Смелые пахари принялись поднимать «новь» русской жизни. Что-то будете Как бы мимоходом не запахали участков, предназначенных для иного культурного посева. Как бы не подрыли самого фундамента, того, что именуется ци-ви-ли-за-цией, культурой. Находясь па грани двух куль тур, Т. сознательно стоял на страже культуры, как опа сложилась в многовековой жизни Европы. Он твердо памятовал, что «в эпохи народной жизни, посящие название переходных, дело мыслящего человека, истинного гражданина своей родины — нттп вперед, несмотря па трудность и часто грязь пути, по иттн, не теряя ни па миг из виду тех основных идеалов, на которых иостроеп весь быт общества, которого он состоит живым членом». История обрекала Т. на роковую двойственность положения и на неизбежные страдания. Его психология окрашена душевной тревогой, колебаниями между отрицанием и утверждением, между верой и отчаянием. Нежный, а порою терпкий аромат грусти разлит по творчеству Т. Варьируясь, но его произведениям проходит один центральный герой, слабый, надломленный и рефлектирующий, из породы «лишних людей» и «кающихся дворян» в образе русского Гамлета, Рудина, Лаврецкого, Потугипа, Неждапова. По Т. можно изучать тот иптимный процесс, который совершался в недрах дворянской интеллигенции «на грани двух культур».

Мыслящий художник, Т. сознавал себя свидетелем и участником нескольких драм: это—драма русского интеллигента. дворянина по преимуществу, драма России в ее положении между Востоком и Западом и, наконец, драма социальная, общеевропейская, «всемирная». Всё это существенным образом определяло идеологию Т. В связи с ходом русских и европейских событий заново ставилась проблема культуры. Т. решал ее, как либерал, «постепеновец» (по его самоопределению и западник, с точки зрения дворянина, помещика и интеллигента.

Дворянству, как классу, противостоит «парод», крестьянство. Дворянство выделило из своей среды интеллигенцию, которая готова противопоставлять себя «обществу». Социальные условия поставили интеллигенцию в какое-то изолированное положение; ее жизнь приняла какой-то абстрактный характер. Интеллигенция — без почвы, без идеала, па распутьи. Об этом много и красноречиво говорили еще во времена Белинского; много писал об этом Герцен. И Т. видел перед собою обреченное поколение «грызунов», «самоедов», «гамлетиков». Найдутся, пожалуй, и дон-Кнхоты, по у них нет идеала, «а идеал дается только сильным гражданским бытом, искусством (или наукой) и религией». Несчастье «заеденных рефлексией» интеллигентов состоит в том, что, подобно Рудину, они России не знают. «Космополитизм — чепуха, космополит—пуль, хуже нуля; вне народности ни художества, ни истины, пи жизни, ничего нет» Так рассуждает в «Рудине» умный Лежнев. Так думает и сам автор. Но в чем она, эта русская народностье Ответов много. Очевидно, в этих социологических выкладках важное место должна занимать проблема конкретпого «народа», то есть мужика. Деревня — необходимое окружение дворянской усадьбы. Как барин, как русский человек и как поэт, Т. любил деревню и народ. Стихотворение Т. 1817 г. и стихотворение в прозе 1878 г., одинаково озаглавленные «Деревня», говорят о поэтических чарах деревни, о влюбленности автора в «родной край» и его природу. Но у Т., как помещика, были запутанные счеты с народом, которые не могли не замутить его ясного, почти идиллического любования деревней. Конечно, Т. дал «аннибалову клятву» бороться с крепостным правом. В «Записках охотника», по вникая подробно в хозяйственный быт крестьянина, лаской и поэзией обвеял

on образ крепостного мужика и по скрыл своей ненависти к угнетателям. Сделавшись, после смерти матери, хозяином именья, он «немедленно отпустил дворовых па волю». Радостно приветствовал 19-ое февраля, обнаружив себя гуманным помещиком при реализации нового положения о крестьянах («пожелавших крестьян перевел на оброк, всячески содействовал успеху общего освобождения, при выкупе везде уступал Vs часть и в главном имении не взял ничего за усадебную землю, что составляет крупную сумму»); подпимал вопрос о распространении просвещепня в пароде, выстроил для своих крестьян школу и богадельню, помогал им лесом или землей и т. и. С удовлетворением видел Т., что освобожденный народ «растет не по дням, а по часам». Но неприятно, что между ним, как помещиком, и крестьянами происходят разные трения, что со стороны мужиков нет полного к пему доверия. Т. не раз чувствовал на себе тяжелый и подозрительный взгляд мужика. В 70—80-х годах он уже опасается возможности каких-нибудь эксцессов со стороны крестьян. Если в 1850 г. Россия в целом казалась Т. сфинксом, то теперь он думает, что сфинкс-то не кто иной, как мужик: Карп, Сидор, Семен, ярославский, рязанский мужичок. А интеллигент-дворянин—в неблагодарной роли Эдипа: но разгадает сфинкса и — будет беспощадно проглочен. Идеологи усиленно разгадывали сфинкса. Т. были известны, по крайней мере, две большие идеологии, трактовавшие о народе и культурных путях России: это — славянофильство и социализм. Славянофилы нашли ответ и непоколебимо уверовали в него. Т. добросовестно старается разобраться в вопросе. Пятидесятые годы были временем его занятий русской историей и древностями, временем его сближения с Аксаковыми. Т. понимал, что в славянофильство есть своя доля правды. Лаврецкий и Лиза Калитипа свидетельствуют о стремлении художника быть объективным по отношению к принципиальной сути славянофильства. Но принять учение славянофилов о личности, об общине, об европеизме

Т. не мог: все эти пункты, по которым оп горячо спорил с ними, больше всего с Константином Аксаковым, которого он сатирически изображал еще в «Помещике» («умница московский») и «Однодворце Овсянниково» (Любозвонов). «Я вижу»,—писал Т. Константину Аксакову в 1852 г., — «трагическую судьбу племени, великую общественную драму там, где вы находите успокоение и прибежище эпоса». «По моему мнению»,— продолжал он утверждать в 1853 г.,— «трагическая сторона народной жизни—не одного нашего народа, каждого-ускользает от вас, между тем как самые наши песни громко говорят о ней». «Трагическая судьба» русского племени состоит в том, что оно должно твердо определить свою ориентацию. Россия очутилась между двух великих культур: восточной и западпой. Славянофилы смотрели на Восток, Т.— на Запад. В тот самый год, когда Москва праздновала зарождение панславизма (в ответ па пангерманизм), Т. в «Дыме» (1867) скептически отнесся к давнишним, по бесплодным толкам о нашей культурной самобытности, которой мы собираемся удивлять Европу. В предисловии к отдельпому изданию романа автор хотел было «еще сильнее» «доказывать необходимость нам, русским, попрежнему учиться у немцев, —как немцы учились у римлян, и так далее». Т. преследовал отголоски славянофильства всюду, где только мог подозревать его: в речи Достоевского о Пушкине, в «Анне Карениной» Толстого, в «славянофильской браге» социалистов герцепо-огаревского типа. «Все человеческое мне дорого», — писал он в 1875 г.,—«славянофильство—чуждо, так лее, как и всякая ортодоксия». Реально-историческое чувство заставляло Т. дерзкаться испытанных основ европейской культуры, которая стала уасе общечеловеческой. Гражданский быт Европы, ее ци-ви-ди-за-ци-я и ее политическая свобода дороги Т. Он знал, что и на Западе не все благополучно. Более того, он видел, что и там совершается своя драма. В 1862 г. он писал Герцену: «Я, насколько хватает моего понимания, вилсу трагическую сторону в судьбах всей европейской семьи,— включая, разумеется, и Россию». Т.

внимательно следил за политическими и социальными событиями в Европе, откликаясь на них не только в письмах, но и в печати. Так было во время франко-прусской войны (1870) и во время войны «за освобождение славяп» (1877— 1878). Т. — на стороне политической свободы и демократии. Пафос романа «Накануне» — в политической свободе; болгарин Инсаров, по истолкованию Добролюбова, предтеча русских Инсаровых. Базаров, как уверял Т., мечтался ему, как «какой-то странпый pendant Пугачевым». Переписка Т. с Герценом в 50—60 х годах полна откликов на политические темы. Когда в 1862 г. за шла речь о политическом адресе государю, Т. близко принял к сердцу это общественное выступление и хотел, «раскрыв беспощадной рукой все безобразия нашей администрации, суда, финансов и т. д, требовать созвания земского собора, как единого спасения России». Когда Александр III занял престол своего убитого отца, Т. в большой французской статье доказывал, что в сущности ничто не мешает России стать конституциоппой монархией, но примеру западных государств. Т. умер сторопником конституционной свободы. В том же умеренном духе трактовал оп социальные вопросы, получившие заостренность в социализме, европейском и русском. Под знаком социализма вспыхнули на Западе революции 1848 и 1370 гг., а в России совершалось т. п. хождение в народ, сопровождавшееся иногда революционными действиями социалистов и бунтарскими протестами крестьян. «Для человека с сердцем есть только одно отечество—демократия», выразился Т. в 1848 г. Но революционные события этого года он все же переживал как сторонпий наблюдатель, которому «не приходилось драться нй по ту, ни по сю сторону баррикад». Через двадцать лет он восстановил в памяти свои переживания и написал очерки: «Человек в серых очках» и «Наши послали». Подобно Герцену, в 1848 г. Т. думал, что «мир в муках рождения», и видел, что «старые нации умирают сами и заражают другие, потому что они уже сгнили и сами заражены». После этого и после того, как на глазах Т. палрежим Николая I, ему казалось исторически неизбежным появление на сцене русской жизни новых людей из разночинцев.По своей психологии это-демократы и революционеры. В 1856 г. Т. взял Чернышевского под свою защиту от нападок Дружинина, чувствуя в его статьях «струю живую», понимание «действительной современной жизни». Свой ромап «Отцы и дети» автор хотел бы истолковать, как «торжество демократизма над аристократией», уверяя, что произведение это всецело «направлено против дворянства, как передового класса». Социальный смысл Базарова не ясен пока и самому художнику, хотя он и сознавал, что Базаровы стоят «в преддверии будущего». Когда Базаровы сняли, наконец, с себя печать молчания, они объявились социалистами и революционерами. Чтобы уяснить себе объективную значимость социализма, Т. вступает в полемику с Герценом и Огаревым, как перед «Дворянским гнездом» спорил он с Аксаковыми. Не веря «ни в какие абсолюты и системы», Т, отрицал и социализм. В социализме усматривал он прежде всего умаление личности. «Что делатье» писал он Герцену в конце 60-х годов: «я останусь индивидуалистом до конца, и повое слово» выдуманное Бакуниным — congregatio-niste—меня не подкупает». Социальная программа социализма, и в частности народнического социализма, кажется Т. не реальной. Народнический социализм — не что иное, как социалистическое славянофильство: и там и здесь «мистическое» преклонение передду-бленым тулупом и проповедь какой-то особой миссии России. Община, артель и земство «в щаповском смысле», — доказывал Т., - не более, как абстракция, выведенная «пемецким процессом мышления» из «едва попятной и понятой субстанции народа». В действительности же мужик — «консерватор par excellence и даже носит в себе. зародыши такой буржуазии.., что даДеко оставит за собою все метко-верные черты», которыми Герцен изображал западпую буржуазию. В деревне, — констатирует Т.,—нарождается и забирает силу кулак-мироед. Писатель хотел даже изобразить этот тип в рассказе «Всемогущий Житкин». Социалисты просто не знают крестьянина и его жизни: их ждут неизбежные разочарования. Еще осенью 1884 г. у Т. созрел план повести с социалистом в качестве главного героя. Образованный молодой человек, занятый решением социальных вопросов, кончает по-рудннски: уезжает в Америку и там погибает за свободу пегров. У социалистов, как раньше у идеалистов сороковых годов, нет почвы под ногами. Нашим социалистам,—рассуждает По-тугпн в «Дыме», — не хватает образованности и знания жизни. Они умеют только «поднять старый стоптанный башмак, давным-давно свалявшийся с ноги Сен-Симона или Фурье, и, почтительно возложив его па голову, носиться с ним, как со святыпей»-Социалистический кружок Губарева изображен с едкой иронией. «Новь» подсказана теми же сомнениями автора в пригодности социализма, да еще в условиях русской деревенской жизни. Молодые люди,—справедливо говорил Т.,—«не могут сказать, что за изображение их взялся враг», Как гражданин и художник, Т. не спускал глаз с социалистического движения и внимательно присматривался к социалистическим деятелям. Среди них он находил молодых людей, перед которыми и ему, старику, не стыдпо спять шапку, потому что в них чувствуется «действительное присутствие силы и таланта и ума» (1874). К лавризму Т. относился даже сочувственно и субсидировал журнал «Вперед». Со всеми главными положениями II. Л. Лаврова он согласен; полагает только, что нельзя называть врагами конституционалистов и либералов: «переход от государственной формы, служащей им идеалом, к вашей форме»,— внушает он Лаврову, — «ближе и легче, чем переход от существующего абсолютизма —тем более что вы сами плохо верите в насильственные перевороты и отрицаете их пользу». Считая идеалы Артура Бенни «несбыточными», Т., однако, чтит память о ном (1868). Он способствует появлению в печати записок И. Я. Павловского-Яковлева («Еп cellule. Impressions d’un uihiliste») и снабжает пх предисловием, где дает благожелательную характеристику русского нигилиста. Хорошо отзывался Т. о Степняке-Кравчинском, о Германе Лопатине, об Ашкинази. Зимой 1879— 1880 гг. Т. побывал в кружке писате-лей-народпнков и, по воспоминаниям Н. С. Русанова, объяснял, что хождение в народ пе удалось именно потому, что нельзя пропагандировать отвлеченности социализма людям, вся жизпь которых состоит в переходе от одной конкретной вещи к другой. Налицо пет необходимейшего условия — взаимного попимания. «Чернорабочий» продолжает видеть в интеллигенте «белоручку», хотя бы то был народолюбец- революционер (стихотворение в прозе). Но, конечно, есть духовная красота в подвиге социалиста. Под впечатлением суда над Перовской и ее товарищами Т., как предполагают, написал свое стихотворение в прозе «Порог». С огромным интересом следил он за процессом 62-х и жалел, что не может лично присутствовать на суде. Ему хотелось писать продолжение «Нови». Перод ним отчетливо рисовался образ социалиста-мистика. Русский социалист вообще весьма своеобразен,— думал Т.,— и стоит выше французского. Понимает Т. даже психологию террористов. «Наша молодежь — святая молодежь», писал он в 1881 г. Ашкинази по поводу его романа «Les victimes du tzar». «Это всё мученики какие-то Я не одобряю убийств, но наших революционеров, которые идут в деревню, как агнцы да заклание, третье отделение своим изуверством превращает в отчаянных, способных па всякое злодеяние Все наши политические преступления результат жестокости шефа жандармов». После всего сказанного неудивительно, что в листке «Народной Воли» II. Ф. Якубович с большим сочувствием отметил смерть Т., который, «быть может бессознательно для самого себя, своим чутким и любящим сердцем сочувствовал и даже служил русской революции».

Как художник-мыслитель, Т. имел свою философию жизни, которая складывалась у него иод влиянием изучения философских систем, а еще больше под влиянием личных и социальных

4 41-Х

переживаний. Эта философия жизни, с своей сторопы, окрашивала его художественное творчество, порою определяя всю концепцию произведений. Как мы уже знаем, Т. в молодости стремился стать кафедральным философом и во всяком случае серьезно разделял увлечение философией, столь характерное для дворянской молодежи 30—40-х годов. Он проходит обязательный тогда стаж немецкого идеализма. В Берлине, под руководством проф. Вердера, усердно штудирует Гегеля. Его магистерская работа 1842 г. написана на тему «Пантеизм» (по заданию проф. А. А. Фишера). Фаустовские порывы, склонность к философствованию и рефлексии жили тогда в Т. Разбирая в 1845 г. перевод «Фауста», сделанный Вронченком, он твердо заявлял: «Присутствие элемента отрицания, «рефлексии» в каждом живом человеке составляет отличительную черту нашей современности; рефлексия— наша сила и наша слабость, наша гибель и наше спасенье». Но яд рефлексии нейтрализовался живым реализмом, характерным для мироощущения Т. Философский идеализм сочетался в нем с эллинской ясностью ума. От Гегеля переходит он, как и многие другие, к левому гегельянству и к Фейербаху. В 1847 г. Т. сообщал о положении дела в Берлине: «Участие, некогда возбуждаемое в юных и старых сердцах чисто спекулятивной философией, исчезло совершенно — по крайней мере, в юных сердцах». Вердер читает перед тремя слушателями; зато «Фейербах не забыт». В рассказе 1849 г. «Гамлет Щигровского уезда» Т. свел счеты с философским крузкком идеалистов, усомнившись в жизпепной пригодности философии Гегеля: «Как прикажете применить ее к нашему быту, да не ее одну, Энциклопедию, а вообще немецкую философию, скажу более. .. паукуе» Только потом (в 1856 г.), изображая несостоятельность гегельянца Рудина, Т. тепло вспомнит кру-зкок Локорского. Фейербах оказал ощутительное влияние на Т. Первое время он был решительно в восторге от автора «Сущности христианства». Фейербах, по его мнению, «есть единственный человек, единственный харак

Тер и единственный талант». Следы фойербахизма сказываются в суждениях Т., идет ли речь о природе и человеке, о религии и науке. Небо и звезды не возбуждают в нем религиозных чувств: небо — «вечная и пустая беспредельность»; оно — сине и лучезарно «только благодаря земле». В природе разлита жизнь, как могучая, но стихийная и инстинктивная сила: «Эта равнодушная, властная, зкадная, эгоистическая, захватывающая сила есть жизнь, а природа есть бог; называйте ее как хотите, но не поклоняйтесь ей». Все в мироздании «не может действовать иначе, как следовать закону своего существования, который есть жизнь». Т. уверял Виардо, что он «не выносит» неба и «прикреплен к земле»: «Жизнь, ее реальность, ее капризы, ее случайности, ее привычки, ее быстро преходящую красоту. .. все это я обозкаю». Так рассузкдал Т. в 1848—1849 гг. Проблема религии подвергается коренному пересмотру.Т. не только разделяет взгляд Фейербаха на происхозкденпе и сущность религии, но не может не подчеркнуть «печальной, кровавой, антигуманной» ее стороны. «В мистицизм я не ударился и не ударюсь», успокаивает он Герцена в 1862 г. Оп не считал себя христианином в смысле «ортодоксии», «да позкалуй и ни в каком» (1864). В1875 г. оп рекомендует себя «преимущественно реалистом», поясняя при этом: «ко всему сверхъестественному отношусь равнодушно, ни в какие абсолюты и системы не верю». В 1876 г. он прямо называл себя «неверующим». Так мыслил Т. теоретически, но он не был последователен в своих мыслях, а тем более в жизни: в известные моменты прибегал к богу и к молитве. В нем не было твердой прямолинейности Базаровых (тургепевский Базаров, беспощадный отрицатель всего, нигилист, оказался не в силах отрицать смерть). Естественно-исторический материализм 60—70-х гг. не покорил его себе; ни Бюхнер, ни Молешотт, никто из вождей материализма не стал его учителем. Дальше позитивизма Конта он пойти не мог. В 60-х годах Т. усердно читал Шопенгауэра и рекомендовал Герцену читать его «поприлезкней»

В 70-х годах не прошел для Т. бесслед но также Ренан, в частности как автор «L’eglise chretienne». Однако, жизнь больше учила Т. философии, чем книги мудрецов. Личпыо и социальные переживания естественным образом сплетались с общефилософскими думами о жизни человеческой. Переживания эти, как мы могли убедиться из всего предыдущего, таковы, что не могли способствовать сохранению спокойно-светлого взгляда на жизнь-В самых ранних произведениях Т., начиная с поэмы «Стено», уже звучат скорбные мотивы, родственные байро-новским и лермонтовским. Молодого поэта мучительно тревожат «тайны бытия». В 1859 г. Т. сделал характерное признание в письме к гр. Ламберт «Мне не то, чтоб скучно или грустно но вот что я чувствую теперь: страстное, непреодолимое желание своего гнезда, своего home’а, вместе осознанием невозможности осуществления моей мечты, — и в то лее время присутствие постоянной мысли о тщете всего земпого, о близости чего-то, что я назвать не умею. Слово: смерть — одно не выражает вполне этого чего-то, а потому обращение к богу —рядом с порывами на заповедные зеленые луга». Так в один клубок сплетаются личное и общее, тоска по личному счастью и мировая скорбь. Призрак смерти реет перед глазами. Неведомое «что-то» вносит в жизнь трагический момент. Это «что-то» есть неразрешенная тайна человеческой асизни, инстипктивный страх за нее и за себя. Хочешь-не-хочешь, а нужно признать существование в жизни каких-то еще неведомых человеку сил, чего-то иррационального и мистического. В I860 г. Т. интересуется заседанием медиумов. В ряде произведений — «Собака» (1864), «Стук. .. стук» (1871), «Сон» (1878), «Песнь торжествующей любви» (1881), «Клара Милич» (1882) — показал Т. присутствие неотвратимых сил, которые вторгаются в жизнь человека. Человек находится в зависимости и от слепой, безжалостной природы и от судьбы, которая «черствой рукой» «строго и безучастно ведет ка-лсдого из нас». Оглядываясь в день своего ролсдения на пролштые сорокчетыре года (1863), Т. с ужасом кон статировал, что над ним все время тяготели «какие-то вечные, неизменные, но глухие и немые законы». «Ничтожество, ничтолгество!» вот крик боли, который не мол:ет не вырваться у мыслящего человека. Пессимизмом почти безнадеяшым веет от очерков «Довольно» (1864). Ужасна жизнь и в тех проявлениях, где она зависит от воли человека. История полна войн, казней и бунтов. Жалко смотреть на «весь земной шар с его населением, мгновенным, немощным, подавленным пулсдою, горем, болезнями, прикованным к глыбе презренного праха». Кошмарные сны треволсат Т. («Конец света», 1878). Так жизнь предстала перед Т. в трагическом облике. Душевная тревога поднимается до мировой скорби. Музыкальная душа художника жаждет стройной гармонии, а наталкивается на хаос; любит эстетический покой аполлоновской красоты, а видит вокруг себя бушевание дионисовской стихии. Потрясенный этим зрелищем, он не в состоянии уловить ритма в дисгармонии; ему невнятна «скрябинская» музыка тогдашней жизни. И во вселенной не нашел он разумной целесообразности. Не ощущал он и космического ритма. Философия жизни Т. — философия сердца, сердца чуткого, но не стойкого, напуганного жизнью в период исторического перелома.

Если бы подобная философия определяла собою все бытие Т., то пололге-пие было бы безнадежным. Этого, однако, не было. Он жил интересами конкретной действительности,творил, как худоленик, и пил из кубка жизни, как лшвой человек. Потому что, наперекор всему, «человеку хочется существовать, он дорожит жизнью, он надеется на нее, на себя, па будущее» («Завтра! завтра!» 1879). Вне жизни—нет человека. Т. любовался каждым проявлением красоты и силы, особенно в людях Зная цену лшзпи, он умел находить в ней поэтические стороны. Во всяком случае он не только видел страшные сны о конце света, но и грезил о светлом, лазурном царстве, где будет все, что пуясно для «неувядаемого рая»: красота, молодость, асенщина, любовь, цветы и музыка. Это—мечта Т., его иде-

4 И—X

ал, его утопия, не похожая ни на толстовское царство божие па земле, ни на трудовое царство социализма.

Питомец дворянского гнезда, унаследовавший все то лучшее, чем красна была барская культура, Т. — типичнейший художник эпохи «на грани двух культур». В истории русской литературы он занял яркое положение и создал свою школу беллетристов. Его влияние сказалось и на творчестве таких писателей, как Короленко, Эртель, Чехов, Вересаев и Горький. В Т., как авторе т. н. мистических повестей, Мережковский (в 1892 г.) готов был видеть «предвозвестника нового идеального искусства, грядущего в Россию па смену утилитарному, пошлому реализму», то есть зарождавшегося тогда у нас символизма. Современники, не исключая и революционеров, высоко ценили Т. Любил его и Ленин.

Живя большей частью за границей, Т. был там своего рода полномочным представителем русской литературы. В этом качестве в 1878 г. он выступал па международном литературном конгрессе в Париже. Т. часто брал на себя роль посредника между Западом и Россией, переводя произведения русских писателей на французский язык (папр., «Евг. Онегина» — вместе с Ви-ардо, стихотворения Пушкина, «Мцыри» Лермонтова) или иностранных авторов на русский язык, а также, содействуя появлению тех и других переводов. Как близкий человек, входил он в писательские, часто иптимные круги франции (Ж. Санд, Флобер, Мопассан, бр. Гонкур, Золя, Додэ). Его имя пользовалось па Западе огромной популярностью и большим авторитетом. В 1879 г. оксфордский университет присудил ему звание доктора обычного права (Doctoi’ of Common Law). T. русская литература в значительной степени обязана тем почетным местом, какое занимает она теперь в ряду европейских литератур.

Библиография. Си. XI, 710 21. И до-полиение укажем позднейшие издания Т. и глави. работы о нем. — а) С очи ней и я 7’.: в ГЛ9 г. Наркомпрооом было издано восемь томов; с 1928 г. выходит новое издание ГИЗа, иод ред К. Халабаева и Б. Эйхенбаума; „Записки охотника»,со вступит, статьей Б. М. Эйхенбаума, 1918; «ГТоп», поэма, ред. и прим. Я. Л. Бр дского, 1917; «Помещик», иоэма, под ред. Б.М.Модзллезского, 1922; в серии «Русские и мировые классики» изданы ромапы: «Отцы и дети» и «Нозь», под pe r. и с комм. Я. К. Пиксанова; материалы о Т. в III т. «Русских Пропилеев», под ред. М. О. Гершснзона, 1916; М. К. Азадовский, «Затерянные фельетоны Т.», Иркутск, 1927; см. то же в сборнике «Фельетоны сороковых годов», ред. /О. Г. Оксмана, 1930,—б) II и сь м а Т.: Я. Л. Бродский, «И. С. Т. в воспоминаниях современников и его пноьмах», ч. II, 1924; «М. М. Стасюлевич и его современники в их переписке», т. III, 1912; «Письма Так как гр. Е. Ламберт», под ред. Г. П. Георгиев:кого, 1915; «Тургеневский сборпик», под родился Я. К. Пиксанова, 1915; «Переписка Т. с Т. А. Бакуниной», Гол. Мип., 1919, Л° 1—4. и в «Документах но истории литер, и общественности», выи. 11, изд. Цептрархнва, 1922; «Т. и М. Г. Савина», под ред. А. Ф. Кони, 1918; «И. А. Гончаров и И. С. Т.», но материалам Пушкинского Дома, пред, и прим. Б. М. Энгельгардта, 1923; «Письма Так как П. В. Аипеп-кову» (Наша Старина, 1914, № 8—12; 19L5, № 1; Пзч. и Рев., 1922, кн. II; альманах «Лнтерат. мысль», 1922, и Нов. мир, 1927, № 9): «Переписка Т. с Д. И. Писаревым», иод ред. Е. П. Казано-вич (Альм. Пушк. Дома «Радуга», 1922); «Письма Так как Л. Пичу», под ред. Л.П. Гроссмана, 1921; «Письмо Так как немецким критикам», Берлин, 1923; Сергей Орловский, «И. С. Т. в переписке с П. Гейзе» (Печ. и Рев., 1925, кн. VH); «Т. и круг „Современника“. Неизданные материалы 1817—1861 гг.», 1930. — в) В о с и о м и и а и и я о Т.: Библиография воспоминаний, составленная С. /7. Петрашкевич, дана в «Тургенев, сборпике». под ред. Я. К. Пиксанова, 1915; Н. Л. Бродский, «И. С. Т. в воспоминаниях современников и его пиоьмах», ч. 1, 1924; «И. С. Т. в воспоминаниях революционеров-семндесятников», собрал и комментировал М. К. Клеман, рэд. и впед. Н. К. Пиксанова, 1930; А. Ф. Кони, «На жизненном пути», т. II, т. 111, ч. I, и т. IV; Д. Садовников, «Встречи с И. С. Т.» (Печ. и Рев., 1923, ки. III); И. Зильберштейн, «„Дуэль“ Л. И. Толстого с И. С. Т.» (Огонек, 1926, № 9); Г. Лопатин, «Воспоминания о И. С. Т.», с пред. Н. К. Пиксанова (Кр. Новь, 1927, 8). — г)

И стори во-лит ературные работ ы о Т.: проф. Ив. Иванов, «Й. С. Т. Жизнь. Личность. Творчество», Пежин, 1914; П. Н. Саку-лин, «На грани двух культур. И. С. Т.», 1918; А. Е. Грузинский, «И.С.Т. Личность и творчество», 1918; С. И. Родзесич, «Т. Статьи», Киев, 1918; М. О. Гершензон, «Мечта и мысль И. С. Т.», 1919; И. Н. Игнатов, «И. С. Т.», 1922; В. Л. Львов-Рогачевский, «И. С. Т », 192G; Леонид Гроссман, (Собр. соч., т. III), «Эподы о Т. Тоатр Т.», 1928: «Тургеневский сборник», под ред. Н. К. Пиксл-новз, 1915; «Венок Т.», Одесса, 1918; «Творчество Т.», иод ред. И. Н. Розанова и Ю. М. Соколова, 1920: «И. С. Т. Документы но истории литер, и общественности» (Центрархив, 1922); «Т. и его время», иод ред. N. Л. Бродского, 1923: «Творческий путь Т.», под ред. И. Л. Бродского, 1923; «Литер.-библиологический сборник», под ред. Л. К. Ильинского, 1918; «Тургеневский сборпик», иод ред. А. Ф. Кони, 1921; /О. Г. Оксман, «И. С. Т. Исследования и материалы», вып. 1. Одесса, 1921; М. Б. Португалов, «Тургеннана. Статьи и библиография». Орел, 1922; К. К. Истомин, «Старая манера Т.» (Изв. Отд. р. яз. и слоз. Ак. И., 1913, т. XIII, кн. 2 и 3; и отдельным оттиском); Сергей Орловский, «Лирика молодого Т.», Прага, 1926; В. Я. Горбачева, «Молодые годы Т.», Казань, 1926; Я. h, Бродский, «Замыслы И. С. Т.» (Вест. Boon., 1916, № 9, и отдельно, 1911); его же, «Т. и русские сектанты», 1922; Апйгё Mazon, «L’elaboration d’un roman de Tur-guenev; Torres vierges (Новь)» (Revue des etudes slaves, 1925, Tome V, fasc. 1—2); cp. статью А. Г. Цейтлина, «Тургоновокие рукописи из парижского архива Виардо» (Печ. и Рев., 1927, № 2 и 3); Апйгё Mazon, «Manuscrits parisiens d’lvan Tourguenev. Notices et extraits», Paris,

1030; М. Клеве некий, «Т. и семидесятые годы» (Гол. Мин., 1914, Л 1); В. М. Фр::че, «И. С. Т. и революционное движение“ (Творчество, Ш8, Л 8); Л. Дейч, «Русские революционеры в „Нови“ И. С. Т » (Творчество, 1922, № 1—4); Сергей Орловский, «О религиозных исканиях Т.» (Р. Мысль, 1911, № 9-10); Никольский, «Т. и Достоевский. История одной вражды», София, 1921; И. М. Гревс, «История одной любви. И. О. Т. и В и ар до», 1927: Hugo Таипо Salonen, «Die

Landscbaft bei Turgenev», Helsingfors, 1915; M. Алексеев, «Т. и музыка», Киев, 1918.

П. Сакулин.