> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Тюркские литературы

Тюркские литературы

Тюркские литературы. I. Старей, шее письменное применение тюркского языка мы с очевидной наглядностью знаем в орхопско-енисейских надписях около VI— VIII в.в. (смотрите тюркские языки). Надписи эти (от племен огузов и кара кыргызов), сверх лингвистической важности, представляют также интерес исторический и даже, отчасти, литературный,—но лишь в некоторой степени. Хорошо выработанный тюркский литер, язык мы видим в уйгурских религиозных (манихейских, также христианских и буддийских) произведениях, которые составлены были в VII-VIII-IX в.в. и списки с которых, более поздние, пайдены археологическими экспедициями в Турфане, в Воет, (китайском) Туркестане (изд. Ф. Мюллер, «Uigurica», Берл., 1908—1922; В. Радлов, «Uigurische Sprachdetikmaler», Лгр., 1928); но эти уйгурские памятники, одни в силу своей обрывочности, другие в силу узкого религиозного содержания, не так уж много дают нам материала для собствеппо-литерату рной истории VII—IX в Мало чем от них отличаются по оттенкам языка найденные тоже в Турфане и в зап. Китае списки буддийской сутры «Золотой блеск» («Алтун ярук»), которая переведена была па уйгурский яз. не с оригинала, а с перевода китайского. Это—памятник несомненной литературной ценности, по едва ли он из ранних: вполне авторитетные тюркологи склонны его признавать за такое произведение уйгурской литературы, которое составлено не раньше XIII в., далее XIV-го (смотрите стр. XIV — XV в предисловии В. Радлова к изданию: «Сутра Золотого блеска, текст уйгурской редакции», I — II, Спб., 1913, в XVII-м вып. акад. Bibliotheca Buddhica). Мусульманский старейший неоспоримо литературный памятник относится ко 2-ой полов. XI в.: стихотворное придворно-домостройное «Блаженное знание» («Кутадгу билиг»), пис. в 1070 г. в глубине Ср. Азин, в Кашгаре, при просвещенной династии караханидов, на наречии не типично уйгурском, но буквами уйгурскими. Что касается почти одновременного тюрко-ардбекого словаря, который быдсоставлен в 1074 г. в сельджукском Багдаде Махмудом Кашгарским, то этот словарь не литературное произведение, хотя и не чисто лингвистическое: он дает сведения и историко-географические и этнографические. Далее, все еще в до-монгольский период, мы имеем из Ср. Азии сборник религиозно-мудрых, доныне популярных стихотворений Ахмеда Йесеви(ум. в 1167 г.) из гор. Йеси (Туркестана, см.).

Вероятнее всего, к Ср. же Азии надо отнести и один памятник из первого века монг. владычества — поэму на коранский сюжет «Иосиф и жена Пей-тефрия», 1233. В конце 1-го столетия монгольской эпохи в Туркестане черезвычайно любимый прозаический сборник — «Предание о пророках» Рубгузи, 1310. Что крупное буддийское произведение в глуби Ср. Азии, уйгурская обработка сутры «Золотой блеск» («Ал-тун ярук»), может относиться приблизительно к тому же времени, об этом сказано выше. Досталась Ср. Азия в удел (улус) Джагатаю (Чагатаю), одпо-му из джингиз-хановых (чингисхано-вь:х) сыновей, и тюрки Ср. Азии получили название джагатайцев, и их литература, с такими памятниками, как Рубгузи — джагатайской литературы. Расцвела она, однако, главным образом уж после Джагатая и вообще после джингизидов, при тюрках-тимуридах в XV в., причем главный литературный центр оказался вне Ср. Азии, в иранском (теперь афганском) Герате. (Для быстрых справок см. L. Bouvat, «Essai sur la civilisation Timouride» в Journ. Asiat., 1926, апр., июнь). Из истории перс, литературы известно, что там, при дворе тимурида-султана Хо-сейна - Бейкары (1469 — 1506), нашла себе блестящее прибежище литература персидская, со всесторонним поэтом Джамием (смотрите),— и там же усердно поощрял джагатайскую литературу меценат-покровитель Джамия, везирь Мир-Али-Шир Неваи (1440 — 1500). Талантливым поэтом был и старший современник Мир-Али Шира, гератский тюрк Лютфи; но сам везирь выше его. В джагатайской литературе Неваи—такой лее разнообразный писатель, как и его протелсе Джамий в персидской; эпик, лирик, филолог, историк;

он не только в Ср. Азии, по и у всех прочих тюрков остается классиком. Другой выдающийся джагат. писатель — это султан-тимурид сперва Туркестана, потом сев. Индии, Бабур (нач. XVI в., см.), автор высокоценных в историческом отношении автобиографических записок, т. н. «Бабур-намё»-Начальный период повой династии, узбекской, которая в Ср. Азии (Шей-бани-хаи) заменила собойтимуридскую, был продолжением процветания джагат. литературы; и здесь среди мно-ясества произведений религиозных и этических выделяется в нач. XVI в исторический эпос в стихах «Шейбани-иаме» (смотрите XLIX, 324), а в XVII в.— «История тюрков» хивинского хана. Абуль-гази (ум. в 1663 г.). Тем временем длеагатайский язык успел сделаться мертвым. Традиционно он, и умерши, нродерлеался в Ср. Азии, в качестве яз. письменности, вплоть до наших времен и не переставал оказывать влияние своими грамматическими формами далее вне Ср. Азии, папример на письменную речь в Казани с Поволжьем. Да и в наши времепа новая среднеазиатская литература на живом т. н. «сартском» и узбекском языке (смотрите ии-лсе) еще не окончательно успела стряхнуть с себя следы омертвевшего джа-гатайства.

Б районе Золотой Орды, тесно связанной с высококультурным средне-аз. Хорезмом (Хивою) и Прикаспием и простиравшейся в воет. Европе не только к северу в Поволжье, но и на запад в Крым, XIV-ый век, особенно 2-ая его половина, представляет собою для Т. яз., по выражению Константинов. профессора Мех. Кьопрюлю-заде, «блестящий литературный период,остававшийся до этих пор темным и неясным». В словах Кьопрюлю-заде: «блестящий период», конечно, содержится сильное преувеличение, но все лее можно в той «золотоордынской» литературе отметить, например, и стихотворную (мистико-эротическую) поэму «Хосрев и Щирйна» 1340, и «Книгу чистой любви». (Мехеббет-наме) Хаджи-Харизми, 1353, и поэму «Повесть о черепе» (Длсемднее-ме-наме), 1368, и др.

II. Главного своего развития и выдающегося значения достигла письмец.

ность по-тюркски не на востоке, не в джагатайской- Ср. Азии и не в Золотой Орде, а в противоположном зап. конце тюркского мира — на Малоазиатском полуо-во и па европейской стороне Босфора. Эта литература и известна под названием турецкой, иначе османской. Первыми тюркскими завоевателями М. Азии явились предшественники османов—иконийские (или румийские) сельджуки в конце XI в (смотрите Турция, 177/78). Но они, всецело подчиненные культурному влиянию Персии, где утвердила свою резиденцию главная сельджукская ветвь, мало пользовались для литер, целей родным языком (хотя все же пользовались), и принято считать, что поэтический толчок вышел в сельджукском государстве как раз не от них, а от прихожих писате-лей-персов. В сельджукской столице Копии XIII в жил величайший перс, поэт-суфий Джеляледдин Румайский (1207 — 1273; см. XVIII, 304 05). Многие турки считают доказанным, что тюркские газели, вкрапленные в персидский лирический «Диван» Джеля-леддина, есть его личное творчество. Повидимому, одпако, это—позднейшие интерполяции, и лишь сын Джелялед-дина Румийского, шейх Султан-Велед (1226 — 1312), явился действительно в некоторой мере тюркским писателем. Мистик-суфий, для которого теоретически всо языки равны, Султан-Велед в свою стихотворную мистико-морализаторскую «Книгу зурны», написанную по-нерсидски в 1301 г., вставил кое-что из местной речи: 22 двустишия на разговорном языке греческом (руми) и 150 двустиший турецких («сельджукские стихи»), причем извинялся перед читателем за свое плохое знание турецкого языка. Составлена «Книга зурны» как раз тогда, когда сельджукская монархия распалась па декархию: девять княжеств сельджукских и десятое повопришедшее—османское. Османское затем в продолжение XIV в овладевает целым полуо-вом, так что с этих пор молено местную литературу называть османской. Вскоре лее после Веледа с его «сельджукскими стихами» могут быть отмечены поэты-турки, писавшие турецкие стихи в духе перс.-суфийских идей Джелялоддина Румийского и его сына Веледа: лирик св. Юнус Эмре (ок. 1308), в одном из сельдлеукских кпялссств, и морализатор св. Ашык-паша (1271—1332), в княлсестве османском (смотрите Турция, 182/83). Друг поэта Ашыка шейх Хаджи-Бекташ, св. патрон янычарского войска, пишет о суфийстве турецкою прозою трактат около 1330 г. Тут лее интересные факты светской османской прозы: около 1310 г. переводится с арабского историк Табарий×в., да и своп османские хроники начинаются то лее в XIV в., хотя доходят до нас лишь в более поздних эксцерп тах. В конце XIV в выступает характерное литер, имя в отдаленном сов.-вост. углу Малой Азии, Бурганеддин Сивасский (ок. 1344— 1397); он и ученый кадий, он и владетельный эмир Сиваса, он и поэт-лирик. В1402 г. па М. Азию нагрянул завоеватель Тимур. От его пагаествия обыкновенно ведут эру правильного развития турецк. литературы, объясняя это тем, что тимурово войско сопровождали перс, писатели и что османские тюрки, ближе познакомившись с ними, стали им усердно сами подражать и создали достойную литературу, которой пе было в XIV в В таком объяснении турецких критиков мпого преувеличений. Общоственио-культурные силы М. Азии ведь успели созреть к концу XIV в настолько, что в XV в и без ностороппих воздействий могли бы проявить себя в литературе. Далее шутник Насреддин, про которого дольше ходит мноясество бродячих анекдотов, где его имя теспо связывается с именем Тимуровым, есть собственно продукт предыдущего XIV в И создатель турецкой энциклопедической поэмы «Александрия» (в духе перса Низамия XII в.), старик Ахме-дий Гермиянский (ок. 1334— 1413), хоть и пользовался расположением Тимура, но проявлять себя литературно начал еще раньше, в XIV в Наоборот, в противность утверяеденпям турецких историков, не к до-тиму ровским, а к послетимуровским временам надо отнести необыкновенно прославленную поэму «Мевлюд» (панегирик рождению пророка Мохаммеда) Сулеймана-челеби, которая, кстати сказать, разделяет свою популярность с религиозно-эпцикло-педндескою поэмою «Мозаммедиада»

Языджы-оглу (ум. 1449), составленною лет 30 спустя после «Мевлюда». Сулей-ман-челеби написал свой строго мусульманский «Мевлюд», повидимому, около времен экономическо-религиозной смуты коммунистического направления, которая вспыхнула в М. Азии в период после-тимуровского лихолетья. Главные деятели еретической стороны (коммунист-пантеист Симавна-оглу, каз-ненн. около 1418, каббалист-хуруфий Фез-люллах и др.) писали по-арабски и по-персидски, но выдающийся поэт Несими творил по-турецки. В языке Несими так много азербейджанизмов,что его можно считать не столько за поэта османского, сколько за пионера литературы азербайджанской. Как и прочие еретики, кончил Несими зкизнь трагически: с него живого содрали кожу (ок. 1418). С умиранием около четверти XV в всех этих внутренних смут в османском государстве, литературное развитие пошло регулярным ходом. О самостоятельности идей и направлений не заботились, за идеал окончательно была поставлена богатая литература персидская, которую и начали переводить и обрабатывать весьма усердно. Но забыта была и персидская изящная проза. В литературных кругах Мюрада II (1421 —1451) появились в турецкой обработке и домострой XI в «Кабус-паме» (1432), и сказочно-прит-чевый сборник «Сорок везирей», и ми. Др., а поэт-медик Шейхи, ученик Ахме-дия, побывавший в Персии, получил от Мюрада II обещание, что он будет возведен в султанские везири, если обработает турецкими стихами поэму «Хосров и Ширина» перс, классика Низамия XII в Смерть поэта (ок. 1425), впрочем, прервала эти планы, а памятником придворпых интриг, связанных с именем Шейхи, осталась его сатира «Ослиная книга». Мехеммед II Завоеватель (сам поэт) допускал в свой круг и таких стихотворцев-забулдыг, как турок Шлихи, по природных персов ставил на первом плане. Поэт-турок Ляала сумел было составить карь еРУ У султана, выдавши себя за персидского писателя; однако, когда обнаружилось, что он не перс, а чистый турок, его позорно вытолкали из дворца. Великий персид. поэт, последнеесветило персид. литературы, Джамий (ум. 1492) заочно пользовался у султана таким почетом, что тот ему посылал из Турции пенсию в его отдаленный Герат. Имел тогда влияние па осм. литературу и усердпый подражатель-покровитель Джамия Мир-Али-Шир, везирь гератский, иисатель-джа-гатаец (смотрите выше, 341). Сам султан Мехеммед II был поэтом лирическим, как затем его сыновья—Баезнд II Святой (1481—1512) со своим братом-сопер-ником Джемом (казной в 1495 г.), внук Селим I Грозный (1512 —1520), правнук Сулейман Великолепный (1520 — 1566). Их период считается эпохой высшего расцвета классической османской литературы,—конечно, все в том же персид. псевдоклассическом направлении. Тут — вереница славных имен: романтический эпик в духе персов Низамия и Джамия—Хамди-челеби((ж. 1448—1509); воспитатель у Мехеммеда II, лирик Ах-мед-паша (ум. 1497); его ученик — изящнейший лирик Неджати (ок. 1460—1509); талантливая подражательница Неджати поэтесса Михри-хатун (ум. около 1514); Месихи (ум. 1512), ценимый турками, как тонкий лирик, а европейцами — как автор шуточной поэмы «Суматоха в городе» о купающейся молодежи; ловелас-вельможа Селима I Грозного Джафер-челеби (казнен в 1514 г.); автор книги «Дружеские попойки» — бакхи-ческий гедоник Ревани (ум. 1524); неутомимый переводчик всяких романтических перс, поэм Лямии Брусский (1471 — 1531); изящный суфий лирик Хыяли (ум. 1557); уважаемый поэт-самоучка, откровенный, впрочем, плагиатор, сапожник Зати (1471 —1546), со своим любимым учеником, автором туманного аллегорического эпоса «Роза и Соловей», hupa-фезли (ок. 1510 — 1564); осмеятель «поповской» хыялие-вой лирики, военный-албанец романтик Яхья-бей. Дукагин (ок. 1490 —1575). Особняком стоит в далеком новозавоеванном Багдаде высокоталантливый и в лирическом и в романтико-эпическом творчестве азербейджанский курд Фузули (ум. около 1562). А воплощение и завершение всей османской лирики, «царь турецких поэтов», это — кадий Бакы (1527 — 1600), который был зчсрашением двора Сулеймана Всликолеппого и намного пережил его. В лице Бакы со- шел в могилу последний турецкий видный поэтический талант. Турецкая поэзия, перепев перс, суфийской поэзии, несомненно тогда выродилась и исчерпалась; и хотя плеяды стихотворцев в XVII и XVIII в.в. обильны (цифра тур. поэтов, рассмотренных у Гаммера, .доходит до 2.200), но этот скучно жужжащий рой уж не заслуживает особого внимания, по крайней мере в коротком нашем обзоре. Интересное их — произведения беллетристико-моралистические. Часто это по-прежнему переделки с сборпиков персидских; наир., еще в первой половине XVI в с перс, переделала книга басен «Хюмаюн-на-мб», один из изводов «Калилы и Дим-ны». Частью же это разные родительские домострой: «Хейрийе» Набы-эфен-ди (ум. 1712); «Лютфийе» Вехби, XVIII в (ум. 1810). Вехби —также автор перс.-турецкого словаря, составленного рифмованными стихами для того, чтобы ученику легче было усваивать перс, слова. Вехби —и сатирик. Упадочная действительность XVII и XVIII вв. легко вызывала к жизни поэтов сатиры и обличения; одни сатирики более осторожны в выражениях, папр. Вейси (в «Сновидении», 1608, в «Увещании к Стамбулу»),другие—очень язвительны, например Нефъи, которого за обличительные «Стрелы судьбы» гнусно удавили при Мюраде IV (1623 —1640). Сюрури в XVIII в осмеивал и внешних врагов своей родины (императрицу Екатерину И); уже упоминавшийся Вехби писал злые сатиры против приверженца Екатерины, последнего крымского хана Шагип-Гирея. Сатирических обличений и памфлетизма очень но чуждаются и турецкие историки. Турецкая литература имеет историков очень много. Образец для писания могли дать переводы с арабского (в XIV в введен был в обиход Табарий) и с персидского (в XV в переведен сельджукский мемуарист ибп-Биби); но интереснее — свои оригинальные историки (хронисты и летописцы; обстоятельный их обзор, 477 стр., дал Franz Babinger, «Die Geschichtsschreiber der Osmanen undihroWerke», Лейпц., 1927). Обыкновенно считают началом правильной турецкой историографии свод

«Зерцало мира» Напри Брусского (доведен до 1485 г., но он уже имел предшественников, и они понемногу издаются. Нешри — бесхитростный писатель, чуждый риторической вычурности, которая вскоре, в XVI в вошла в моду. Бихишти (ум. около 1520) и Дже-наби (ум. 1590) еще не сильно страдают напыщенностью, но не они составляют славу турецкой историографии XVI в Всех затмевает высокопарно-цветистый свод «Венец летописей» Саадеддина (ум. 1599), который был наставником («ходжа») будущего султана Мюрада III (1574 — 1595); полный, песомпенно, ценных сведений, он, однако, с трудом читается из-за запутанных периодов и витиеватых образов. Исторического изложения Саадеддин не довел до своих времен. Опи очепь едко описаны у по-лигистора Али-челеби (ум. 1599 г.) в его «Сути известий» (довед. до 1597 г.) и с особенной желчпостыо у Мустафы Се-ляники (период 1563 —1599). Высокую историческую важность представляет памфлетный трактат I-ой половины XVII в о причинах упадка Турции Кочубея Горчинского, «турецкого Монтескье» (1630); о нем—интересная диссертация В. Смирнова (Опб., 1873). В I-ой же полов. XVII в выделяются историографы: Печсеи (ум. около 1640), Солак-заде (ум. 1657), Хаджи-Халфа (ум. 1657), писавший про события 1592 — 1654 гг.; он же и знаменитый у ориенталистов библиограф и географ (географ — в птоломеевом духе); тут же, на ряду с историками может быть упомянут Эвлия-челеби (род. 1611), который в течение 41 года объездил много стран, в том числе Крым, Кавказ, воет. Европу с Московией, и огшеапие странствований которого является для нас ценным история, источником для XVII в Позже писали: разносторонние Хезар-фенн (ум. 1691) и Мюнедджим-башы (ум. 1702), черезвычайно ясный и не напыщенный Наима (ум. 1716; он использовал Хаджи-Халфу), Фундуклулу (для событий 1654 — 1721 г.г., в том числе о войнах с Петром I); официозные: Рашид-эфенди (ум. 1735) и его непосредственный продолжатель Кючюк-Челеби-зяде (ум. 1765); невыносимо напыщенный Васыф (ум. 1806), дипломат в русско-тур. переговорах (описапие пребывают в Петербурге переведено в «Journal Asiatique», 1826, февр.). Рядом с ними надо в конце XVIII в отметить талантливый иеторико - политический памфлет «Сок достопримечательного» Ресми-Ахмеда, принимавшего личное участие в заключении Кючюк-Кайнар-джийского мира с Россией (1774); он беспощадно язвит тур. самоуверенную невежественность и нежелание учиться У европейцев (русск. перев. Сенковского, Собр. соч. т. VI). Завершает всю эту плеяду уже в половине XIX в Джевдет-паша, изложивший события 1774—1825 гг. Турецкая историография (вернее летописание) составляет очень живую отрасль в турецкой литературе, в противоположность всей крайне неоригинальной турецкой изящпой словесности, которая до XIX-го в может быть считаема просто за ветвь литературы персидской.

В XIX в турецкую литературу проникает европейская струя. Знакомство с европейской наукой, культурой и словесностью приходило к туркам разными путями: через свое османское министерство иностранных дел, через европейские посольства и учреждения в Константинополе и в других городах; но самым важным толчком оказалась правительственная отправка группы талантливых молодых людей для образования во Францию—около середины XIX в., в царствование султана Абдул-Меджида (1889 —1861), по распоряжению министерства иностранных дел Решида-паши. Молодые турки, воспитавшись в Париже, вернулись назад на родину с сознанием, что надо дать Турции европ. политический строй, европ. просвещение, европ. литературу, вместо опошлевшего,устаревшего перс, лжеклассицизма, — и, конечно, писать надо естественным языком, понятным для широкого круга читателей, а не тою неестественною, мало-кому понятною, персидско-арабско-турецкою вычурною смесью, которая господствовала до тех пор. Титул «отца новой османской литературы» носит один из этих европеизированных юношей Ши-наси (1827 —1871), принимавший в Париже участие в революции 1848 года. Шинаси презкде всего публицист; он — горячий популяризатор европ. идейчерез повседневную прессу. До Шинаси существовала в Турции (с 1832 г.) пресса только официозная, а Шинаси основал первую неправительственную газету «Картина мыслей» (Тесвйр-и эфкяр), западнического направления (1862), с очень простым, ясным языком, и сумел сгруппировать около газеты круг единомышленников - «младотурков». Русских он ненавидел и проводил принцип, что «меч османов, подобно магнитной стрелке, неизменно долзкеи обращаться на север». Как беллетрист, Шинаси но блещет; он переводил на тур. яз. кое-что из Фенелона, Ламартина и др., написал первую, по-турецки, оригинальную комедию «Женитьба поэта» (перев. у Вамбери, «Очерки жиз-пи и нравов Востока», Спб. 1877, с нем.), но не в этом была его сила. Зато ученик Шинаси и продолжатель газеты Намык Кямаль-бей (1840 — 1888) безусловно беллетрист талантливый. Русские мусульмане называют Кямаля «турецким Тургеневым» за его бытовые романы («Приключения Али-бея» и еще несколько), но не менее ценятся и его драмы, особенно патриотические, конечно направленные против русских (например «За отечество, или Силистрия»)-За свою революционную политическую-деятельность Кямаль-бей много страдал, должен был подолгу проживать за границей, в Англии, и умер хоть на родине, но в ссылке. По скромности Кямаль-бей заявлял, что жизнь влил в тур. литературу вовсе не он, а Шинаси с Хамидом. Абдульхакк Хамид (род. 1852) —сын историка Хайруллы. Хамид—англизированный дипломат, знаток такзке фрапц. литературы и вместе с тем зпаток и ценитель классических мусульманских литератур. Большой успех имеют драмы Хамида из истории мусульманской Андалузии: «Та-рик» (завоеватель Испании), «Тереза» (злополучная христианская возлюблеп-ная халифа Абдеррахмана III). Свои лирические настроения в духе Руссо-Хамид изливал не в шаблонной арабоперс. метрической форме, а в европейских стихотворных размерах, которые он первый применил к тур. поэзии. Оп имел большое влияпие на многих младших тур. поэтов. Высшим лирическим талантом считается в этой плеяде

Махмуд Экрем (1847 — 1914), переводчик «Аталы» Шатобриана. Его грустная нежная лирика призывает людей к единению с природой. Под старость он был министром просвещения в новой Турции. Из других приятелей Кямаль-бея не так талантлив, как он, по бесконечно плодовитее его — разносторонний писатель-черкес Ахмед Мидхат (род. 1844). Он особенно популяреп своими многочисленными романами,повестями и рассказами (юмористическими в том числе) в духе Дюма, Ксавье де-Монтепена, Габорио, Понсои дю-Тер-райля и разных др. бульварных французских романистов; иногда он попросту переделывал франц. оригинал, с заменою франц. имен турецкими. Под влиянием своего друга Кямаля-бея, Мидхат писал и для сцены, иногда в сатирически-обличительном духе. Заинтересовавши собою (в Стокгольме) жену казанского городского головы

О. Лебедеву, Мидхат был причиной того, что она выучилась по-османски и перевела на тур. яз. повести Пушкина, отрывки из лермонтовского «Демона», кое-что из Толстого и тому подобное. В качестве ученого, Мидхат издал серию исторических монографий (так что потом в 1908 году считали возможным пригласить его на кафедру всеобщей истории в университете). Мидхат, однако, не специалист-ученый, а просвещенный разносторонний популяризатор западного знания во всяких направлениях (наир., и дарвинизма), что, впрочем, отличает всех писателей младотурков. Одного такого иолнгистора-внцнклопедиста Мидхат привлек к себе в столицу из провинциальной Варны (тогда еще османской): это был молодой варненский педагог, филолог и историк Мюаллим Маджи (1850 — 1893), который впоследствии был назначен на должность государственного историографа, а при случае писал и стихи в духе Гюго и Сюлли Прюдома и очень милые повестушки, наир, автобиографическое «Детство Омара» (русск. пер. Гордлевского в юбил. сборнике А. Веселовского, М. 1914, ст. 313 — 345). Крупные популяризаторские заслуги имеет Абуззия Тевфик (1848 — 1913), тоже из круга сотрудников Кямаль-бея. Как писатель, Абуззия не романист, а публицист, критик и историк литературы, в том числе прежней турецкой; но главная его деятельность — типографское дело и издательство. Здесь Абуз зия очень напоминает собою русского издателя Павленкова своими популярными сериями разнородного направления, до литературных календарей включительно, которые шли десятками тысяч и на Нижегородскую ярмарку для мусульман России. В меньшем масштабе его напоминает Сами-бей (1850—1904), издатель популярно-научной «Карманной библиотеки», словаря биографического, словаря турецко-французского и др., а попутно он и драматург. Кроме названных писателей, действовали и заурядные переводчики с иностранных языков; благодаря им турки сверх Руссо, Шатобриана, Гюго, узнали и Шекспира и «Фауста» Гете и др. Весь этот круг западников распространял свои идеи но только посредством печати, но и путем общеобразовательных курсов, в популярпо-научных лекциях и путем основания научных ассоциаций. Однако, старый османский консерватизм не сдавался. Продолжала развиваться и реакционно-консервативная литература. Она обвиняла младотурков в неверии и развращении добрых старых нравов, старалась показать, по-своему исторически и научно, превосходство исламского востока над западом (перед европейцами—доклад Номана Кямиля на женевском съезде ориенталистов); даже стилистическое упрощение и сравнительная удобопонятность языка в ново-осмап-ской литературе влекли консерваторов к борьбе, напоминавшей русские споры шишковистов против карамзинистов. Да и среди тех турков, которые признавали всю важность зан. просвещения, зап. литературы и потребность в реформе османского языка, появлялись пиватели, проповвдывав-шие умеренность в подражании. Осмеяние галломании мы имеем в романах Хюсейпа Рахми 1890-ых г.г., написанных в лшвом комическом духе Поль-де-Кока: «Шикарный повеса», «Гувернантка» и др. В романе «Гувернантка» выведена продувная приезжая проститутка- француженка, которую берут в знатный тур. дом для воспитания

Детей, и она там водит за нос всех мужчин. Большие романы Рахми— «Метресса» (1898), «Встреча» (1898), «Остолоп» (1917, где дарование автора слабеет). Хотя Рахми бичевал и суеверную старую отживавшую Турцию, с ее ненормальностями (роман «Получившая развод»), все же передовая литература обвиняла его в обскурантизме. Впрочем, таких упреков не избежал и выдающийся представитель западпи-чества Мюаллим Наджи, потому что он, на ряду с созданием повой литературы, считал нужным ценить и старую классическую (арабе-нерсидско-осман-скую). Своеобразную реакцию и против консервативной заскорузлости и против безразборчивого подражания иностранцам видим мы у националистов народнического типа. Старейший из них—Мехмед Тевфик (1844—ок. 1898).

Полуэтнографически-полубеллетристически он занимательно описал бытовой «Год в Истамбуле» (нем. перев. Т. Менцеля, 1905 — 1909) и издавал сборники простонародных анекдотов про щутпика Ходжу Насреддина и т. и. Был он квасной патриот-руссофоб, консервативный редактор официозных газет. Из жизни анатолийского крестьянина первую, по-турецки, повесть «Кара-бебек» написал в 1890 г. офицер Наби-заде Назим, под влиянием натуралистических романов Золя; здесь бедного мужика эксплоатирует кулак-христианин. Наиболее интересное народническое направление мы видим у талантливого лирика-патриота <Мехмеда Эмин-бея (род. 1869). Для него Турция —это «дом всевышнего», это край, где господствует «священная вера», где «Коран но отдадут врагам на норуганье». Чузкаки и долзкны быть чужаками.—«Красивое лицо нам безобразно, нам приглядно турецкое лицо. Мы турки! Какой турок позволит приделать к мечети колокольнюе» воодушевленно поёт Эмип-бей, как бард, напутствия османским войскам, переходящим греческую границу в тур,-греч. войне 1897 г. Образы для выражения националистических идей, да и самые настроения национализма черпает Эмип-бей из шовинистических стихотворений француза Поля Деру-леда и обращает все это к народуосманскому. Выгодное отличие Эмин-бея от других тур. шовинистов, им зке имя легион, состоит в том, что всю свою патриотическую любовь и пафос Эмип-бей переносит не на горозкан, не на интеллигентов, не на правящие круги, а на забитого тур. крестьянина Лирические стихи его о беспросветпой, горькой доле османского мужика, об ограбленном голодном сироте, о выгнанной на холод и мороз вдове-матери, о горемыке-лодочнике и т. и. подкупают своей искренностью и простотою. облечены они не в искусственный язык тур. интеллигентщины, а в самую что ни на есть простонародную форму. Эмин-бей желает доступпо «писать для всех, подумать и о тех, о ком никто не думал столько веков» (рус. пер. из сборника Эмин-бея «Стихотворения по-турецки», изданного в типографии Абуззия, 1899, и из рукописного неизданного сборника «Слезы очей моих» дал В. Минорский в московских «Древностях Восточных», 1903 и 1907; нем. перев. Фр. Гизе, «Neue Gedichte», Берл., 1910, с тур. текстом; А. Фишер, «Dich-tungen М. Emin’s». Лиц., 1921). Призыву Эмин-бея последовал доктор-«философ» Риза Тевфик (впоследствии видный член комитета «Единение и прогресс»); его лирика пе просто оплакивала судьбу разоряемой крестьянской бедноты, но и грозно бросала вызов притеснителям, «алчным тиранам, которые, сами сидя за столом, полным яств, весело поднимают бокалы и целуют алые уста, в то время как нищета покрывает смертной бледностью лицо парода» (в поэме «Жребий»).