> Энциклопедический словарь Гранат, страница > ТютчевФедор Иванович

ТютчевФедор Иванович

Тютчев,Федор Иванович, поэт (1803— 1873). Родился в родовой усадьбе в состоятельной стародворянской семье. Воспитание получил под руководством поэта-классика Раича. В 1818 г. стихотворение Т. было прочтено в Обществе любителей российской словесности, выбравшем его сотрудником и напечатавшем в своих «Трудах» (1819) его перевод «Послания Горация к Меценату». В 1821 г. Т. окончил словесное отделение московского университета. В 1822 г. уехал в Мюнхен сверхштатным чиновником при дипломатической миссии. За границей Т. прожил двадцать два года. Дважды женился на иностранках, не владевших русским языком. Вращаясь в светском обществе, в дипломатических и придворных кругах, Т. вместе с тем завязал тесные связи с немецкой литературной и академической интеллигенцией; близко сошелся с Гейне, которого первый начал переводить на русский язык; общался с Шеллингом, философия которого наложила несомненный отпечаток на его общее мировосприятие и способствовала выработке его философско-исторических воззрений; совершил ряд поездок но Европе. Стихи Т., посылаемые им в Россию, печатались в изданиях Раича и его кружка, но проходили мало замеченными. В 1836 г. большой цикл их иод названием «Стихотворений, присланных из Германии», был напечатан за подписью «Ф. Т.» в пушкинском «Современнике». Высоко оцененные знатоками, стихи не вызвали ни одного критического отзыва. В связи с этим в последующее десятилетие (1840 — 1850) Т. совершенно перестает появляться в печати. В 1837 г. Т. назначается старшим секретаремпосольства в Турине. За самовольную отлучку по личным делам (вторая женитьба) в Швейцарию, Т. в 1839 г. был уволен со службы и лишен камергерского мундира. В 1843 г., тяготясь материальной недостаточностью и ложным общественным положением, отправился для реабилитации в Россию, имел свидание с Бенкендорфом и через него передал записку но восточному вопросу Николаю I. Записка была принята благосклонно, и Т. вернулся в Германию с поручением действовать негласно в смысле поворота немецкого общественного мнения в пользу России. В исполнение этого Т. опубликовал в аугсбургской «Всеобщей газете» (где напечатал еще ряд заметок, до этих пор не обнаруженных исследователями) первую из своих «политических статей» — «Россия и Германия». В 1844 г. Т. переселился в Россию. В 1845 г. снова зачислон на службу, сперва при государств, канцлере, затем старшим цензором при мин-стве иностр. дел, в дальнейшем—председателем комитета иностранной цензуры. В качестве цензора отличался либерализмом (по собственным словам, держал при литературе «не арестантский, а почетный караул»), протестовал против стеснений печати, в особенности славянофильских органов; в 1857 г. подал в этом духе записку «О цензуре в России». В ответ на революцию 1848 г. опубликовал в Париже брошюру «Россия и революция», в которой-как и в напечатанной в 1850 г. в журнале «Revue des deux mondes» статье «Папство и римский вопрос», нашла свое законченное выражение философия истории Т. и его близкие славянофилам общественно-политические убеждения (в России статьи появились впервые в год смерти Т., а последняя лишь в 1886 г.). В 1850 г. Некрасов опубликовал восторженную статью о стихах Т., напечатанных в пушкинском «Современнике». В связи с этим стихи Т. снова начинают печататься в журналах; в 1854 г., по инициативе Тургенева, и в 1868 г.— Аксакова, выходят отдельными сборниками. Встреченные, по свидетельству Ф ета, в качестве откровения «чистого искусства», с восторгом в «тесных кружках любителей изящного», где Т. провозгласили одним из «величайших лириков, существовавших на земле», стихи Т.попрожнему оставались мало-популярными в широкой публике. Севастопольская военная катастрофа 1854—бб гг. произвела в политических взглядах Т. резкий надлом, заставив усомниться в прочности и незыблемости того «утеса» николаевской России, который являлся, по его мысли, единственным оплотом против революционной Европы. В письмах этого времени Т. не находит слов для передачи «невыразимого отвращения», — «тошноты, смешанной с бешенством», которая поднимается в нем при виде того, что происходит; громит «шутовскую нелепицу, гниль и подлость» правящих русских сфер, «глупость, испорчепность и злоупотребления» бюрократического аппарата, «уничтожение рассудка, притупление инстинктов, низость и невероятную ограниченность» высшего общества, наконец, «чудовищную тупость» самого Николая I. Легитимист Т. радуется в эти дни неизбежности «переворота, который сметет всю эту гниль и подлость». В дальнейшем Т. продолжает в политических стихах и высказываниях ис-поведывать славянофильские взгляды, по рана, нанесенная Севастополем, не заживает в нем до конца жизни. Задуманный им большой труд «Россия и Запад» — подробное итоговое изложение всей его философско-политической системы — остается в черновиках; о своем славянофильстве Т. начинает отзываться не без горькой иронии. Не удовлетворяет Т. и его служебная деятельность, значение и характер которой пп в какой мере но соответствовали его исключительно высокому интеллектуальному уровню. «Можно с достоверностью сказать, что ни в какую другую эпоху не было столько деятельных умственных сил не у дел и тяготящихся бездействием, на которое они обречепы», жалуется он. Драматических переживаний была исполнена и личная жизнь Т. — бурпоо и мучитель, ное увлеченно Е. А. Денисьевой, длившееся четырнадцать лет (1850 — 1864) и закончившееся смертью его возлюбленной от чахотки. Душевное состояние Т, становится все мрачнее и безнадежнее. Он до последних дней ведет светскую рассеяпную жизнь, пользуясь славой знаменитого острослова, «льва салонов», но, по его собствепным словам, «единственной целью» его светского существования является стремление «избежать во что бы то ни стало в течепие восемнадцати часов из двадцати четырех всякой серьезной встречи с самим собой». Рядом с парадным светским обликом Т.биограф-очевидец рисует нам другой его облик—поэта-ро-мантика, который, «неожиданно скрывшись» со светского раута или придворного торжества,«с накинутым на спину пледом бродит долгие часы по улицам Петербурга, но замечая и удивляя прохожих». Ощущение «хрупкости и непрочности всего в жизни», «постоянная мысль о смерти», «чувства тоски и ужаса», которые, «превращают каждый день жизни человека в последний день приговорепного к смерти» — так определяет сам Т. содержание своей внутренней жизни последнего периода.

Литературой Т. занимался но в качестве писателя-профессиопала, а походя, в порядке высокого любительства, гениального дилетантизма. Словесное творчество являлось выражением волновавших его в данную минуту мыслей и чувств. Поэтому преобладающей литературной формой Т. является короткое лирическое стихотворение. Принадлежность к стародворянскому неслужилому слою, отстранившемуся от активной государственной деятельности, от прямого участия в управлении страной, при черезвычайно высокой интеллектуальной культуре самого Т. и его тщетных стремлениях к большой общественнополитической работе, сделали его поэзию лирикой созерцания, мысли и настойчивых волевых призывов. Два условия социального бытия Т. определили собой содержание и единственное стилистическое своеобразие его творчества. По справедливому указанию биографа Т., И. С. Аксакова, он был «первоначально воспитап старым дворянским бытом», тесно связан с патриар хально-усадебпым культурным и бытовым укладом — с формами, но его собственным словам, «так глубоко-историческими» «византийско-русского мира». Однако, ко времени Т. начинался процесс упадка старо-дворянской культуры, ее разложения городскими буржуазными воздействиями. В своей личной жизни Т. совершенно оторвался от усадебного мира (университет, длительное пребывание в Германии в ино язычной и инокультурной среде). Сам поэт резко ощущал свой отпад. 13 стихотворении, написанном после переезда в Россию, при посещении родовой усадьбы, он прямо отрекается от «немилой» родины—усадебной, старо-дворянской России, которая чужда ему, «как канун дпя его рождения» (письмо к жене). Но, вместе с тем, этот навеки утраченный Т. «русско-византийский мир» продолжает сохранять над ним особое «обаяние» — «величие поэзии необычайное». Эта противоположная настроенность находит выражение, с одпой сторопы, в общей лирике Т., с другой-в его философско-исторических и общественно-политических взглядах (политические статьи и стихи), впешне резко-противоречащих порвой, по на самом дело образующих с ней типичное диалектическое единство противоположностей.

Т. начинает свою поэтическую деятельность на оспове «высокой» традиции классической поэзии XVIII вока (Ломоносов, Державин и их школа). В оде «Урания» (1820) им воспевается традиционный «космос“ классицизма— воплощенная действительность, «светозарный день», осуществленная «гармония» отстоявшегося классово-дворянского строя, иерархия сил, создавших и поддерживающих этот строй («в зарях златоцветных, па тронах высоких, в сияньи богов, сидят веле-лепно спасители смертных, создатели блага, устройства градов»). Но вскоре после переселения Т. в Германию влияние классических образцов сменяется глубоким воздействием немецкой прз-романтической и романтической лирики. В поэзии Т. пачинает настойчиво звучать мотив исхода, выпадения из «отцовского» мира, — романтический мотив «странничества». В переводном отрывке второй половины 20-ых гг,—«Байрон», рисуется «измена отцовским ларам», «бегство» поэта, ко

Торого некий непреодолимый вихрь уносит из «обители отцов». Тот же «могучий вихрь», «вихрь судьбы» «метет из края в край, из града в град» самого Т., но действенному и мятежному романтизму «восторженного хулителя мирозданья», питомца «бурь и мятелей», «орла» — Байрона, Т. противопоставляет другой тип романтизма, символом которого является излюбленный немецкими романтиками образ «лебедя» — пассивный и мечтательный романтизм полного слияния с природой, мистических «всезрящих снов», одиноких «звездных» очарований. Одиночество, резкий индивидуализм являются одним из основных элементов мироощущения Т. Выпавший из прошлого, из «обители отцов», поэт чужд и новым социальным формациям—современности. В окружающей действительности он ощущает себя «обломком прежних поколений», «сирой, полусонной тенью», обреченной «брести за новым племенем»; одиноким, засохшим листом, случайно уцелевшим на «докучной» ветке обнажеппого осенью леса. В ряде стихотворений им декларируется полная отъединонпость от современной жизпи, от «буйной годины» настоящего, полная погруженность в себя, в «святилище души» — единственной хранительницы прошлого — в «царство милых теней», «безмолвных, светлых и прекрасных» призраков «великого», «славного былого». «Душа моя—элизиум теней! Что общего меж жизнью и тобоюе Меж вами, призраки минувших лучших дней, и этой бесчувственной толпоюе» спрашивает себя поэт. Ответом являются знамепитое «Silentium» (1830) с его призывом прервать все связи с людьми, стихотворение «Душа хотела б быть звездой», в котором высказывается парадоксальное желание «гореть» невидимой с земли «дневной» звездой, и др. Однако, на ряду с предельпым возвелнчописм, почти обожествлением своего «светозарного» «я», оторвавшийся от общественного коллектива, «покинутый на самого себя» поэт с особенной болезненностью ощущает слабость, беспомощность одинокого человеческого существования, ограниченного по самой своей природе и беззащитного перед ли“

цом «стихийной вражьей силы»—внешних и внутренних разрушительных процессов. Все это порождает величайший пессимизм созерцаний Т. Глядя па весенпие льдины, тающие и исчезающие в «бездне роковой», поэт восклицает: «О, нашей мысли оболыцепье, ты—человеческое Я! Не таково ль твое значенье, не такова ль судьба твояе». Жизнь человеческая—даже не дым, а «тень, бегущая от дыма». «Таипствен-но-волшебный» мир дум, всецело погрузиться в который призывал поэт, всего лишь «призрак тревожно-пустой», «огнецветная пыль». От чуждого человеческого коллектива, от гибельного «сиротства» души поэт-романтик уходит в широкую всеобщую жизнь, в «божественный» пленум природы. Лирика природы занимает в поэзии Т. особенпо видпое место. В обращении к природе, в исключительно-обостренном чувство природы одновременно сказывается и исконная усадебная стихия Т. и отход от нее поэта. От «беспокойного града», «шумного уличного движения», с его «тускло-рдяным освещеньем и безумными толпами», со «знойной» и «жесткой» городской мостовой, Т., естественно, устремляется в столь близкий, с детства привычный ему «цветущий мир природы» — мир рощ, дубрав, полей и «безмолвных» нив, «убеленных лупой», озаренных «таинственным», «сумрачным» светом «непорочных» звезд. Однако, природа Т., за исключением нескольких стихотворений позднейшего периода, совершенно лишена специфических черт свойственных собственно русской при! роде. Там, где природа Т. наделена конкретными признаками, она выступает как природа швейцарских озер или итальянских побережий. Чаще же всего Т. описывает природу вообще, сосредоточивается на изображении «общеприродных» явлений и процессов, не связанных ни с какой определенной географической обстановкой. Отвлеченно-идеальный характер природы Т. зависит и от того, что он восприни-нимает ее не извне, как некую объективную данность, а как бы изнутри. Одинокий среди людей, Т. ищет мистического союза с «душой» природы, примышляя ей эту «душу», проецируяв пее свои собственные внутренние состояния. Природа Т.—«не слепой, не бездушный лик»; в ней «дышит» та же жизнь, которую человек ощущает в себе, но только безмерно более могучая — «божески-всемирная» («все во мне, и я во всем»). Перед лицом этой вселенской жизни «частное» человеческое <я> только «обман чувств», человек—лишь «греза природы. Однако, таким же «обманом чувств> оказывается через некоторое время для Т. и сама природа. Поэт остро переживал распад, гибель старого феодально-дворянского уклада. Оп ощущал себя человеком «заката», которого застигла в пути «ночь» разрушающейся, падающей культуры, который посетил «сей мир в его минуты роковые», в «век, когда все гуще сходят тени па одичалый мир земной». То лее трагическое мироощущение вносит он в свое восприятие природы. Свойственное ранним стихам Т. переживание действительности как «гармонии», как мирового «строя», порядка сменяется прямо противоположной, новой картиной мира. Уже в «Урании»возникает впервые тема «хаоса», столь характерная для творчества Т. Но там хаос еще бессилен. «Светозарный» строй «Урании» не одолеть «злобствующему аду», «бунтующей мгле», «хаосу и мраку»—разрушительным природным и социальным силам. Образ классического космоса — «сады, лабиринты, чертоги, столпы» — появляется снова в одпом из наиболее значительных позднейших стихотворений Т. «Сои на море». Но теперь этот развертывающийся «на высях творенья» дневной «блистательпый» мир кажется поэту только «мгновенным радужным виденьем», «золотым ковром над бездной», «сном», «болезненным» бредом, сквозь который прорывается подлинная мировая сущность — «грохот и гром» «безымянной бездны», бушующей «беспредельности». Космос классицизма развоплощается. В мир «пышно-золотого дня»—мир красок, линий и форм— пластики и архитектуры, — вторгается «вой ночного ветра», «безумные» и «неистовые звуки» — «древние» песни хаоса, музыка разрушения, гибели. Что в природе, то и в человеке. В человеческой душе разверзается та же

«бездна», «шевелится» тот же «родимый хаос», дышит та же «мятежная», «злая жизнь». И «злое», «хаотическое» непобедимо притягивает к себе поэта. «Страшные песни» «хаоса» являются Для пего «любимой повестью»; он «жаждет слиться» с беспредельным хаотическим началом, «потопить» в нем «всю свою душу»; он «любит зло»; в своей любовной лирике воспевает «кровных близнецов» — самоубийство и «убийственную», «губящую» плотскую страсть, — «обворожающих» его своим равно «ужасным» обаяньем. В ряде стихов, разрабатывающих «хаотические» мотивы, равно как в своих осенних пейзажах с их «умильной таинственной прелестью» ущерба, увяданья («Осенний вечер» и др.), Т. предвосхищает тематику и патетику западно-европейского бодлерианства и является прямым предшественником русского декадептства и символизма конца XIX и начала XX века. Такое же «высокое зрелище» торжествующего хаоса, как природа и человеческая душа, являет Т. история и политика. В современной исторической действительности бушует тот же «ужасный вихрь, в котором погибает мир» (определение революции Т.), вихрь, который самого Т. «сорвал с родимого сучка» «отцовского» стародворянского уклада. «Запад исчезает, все рушится, все гибнет-в этом общем воспламенении», пишет он в одной из своих политических статей. «Мир рушится», твердит он в своих письмах. Подобно тому, как хаотическое в природе и человеческой душе влечет к себе Т., род экстаза вызывает в нем и зрелище хаотического в истории. «Блажен, кто посетил сой мир в его минуты роковые» — восклицает он в стихотворении «Цицерон», навеянном революцией 1830 г., которая сигнализировала для Т. «наступление революционной эры в Европе». Но в то же время зрелище всеобщей гибели старого мира рождает в Т., помимо декадентского «упоенья гибелью», и другие настроения и чувства. Тезой жизни и творчества Т. был дворянско-усадебный строй — клас. еическая литературная традиция; антитезой—выпадение из этого строя— ромаптические литературные воздействия Запада. Философско-политическое миросозерцание Т. представляет собой синтез: стародворянскую реакцию на буржуазно-революционный Запад—на разрушительное действие романтики. Романтическое восприятие действительности явило мир одинаково-обреченным во всех его областях — в природе, в человеке, накопец, в человечестве, в истории. Практика романтизма в личной жизни привела Так как расстройству его общественного положения и служебной катастрофе. В 40-е годы в Т. возникает стремление наладить свою личную жизнь (возврат на службу, в Россию). Одновременно с этим Т. ищет выхода из трагического пессимизма своего мировосприятия. В одном из предсмертных писем Т. писал: «Человек, лишенный известных верований, преданный на растерзапие реальностям жизни, не, может испытывать иного состояния кроме непрекращающейся судороги бешенства». Еще в мюнхенский период он указывал Шеллингу: «Нужно или склонить колени перед безумием креста, или все отрицать». Внутренняя жизнь Т. была судорогой, если не бешенства, то «ужасной», «невыносимой» «отчаянной тоски» (тоска «составляла как бы основной тон всей его поэзии и всего его нравственного существа»— И. Аксаков). Его лирика была, в конечном счете, проникнута всеобщим отрицанием. В поисках исхода из этой тоски и отрицания Т. «склоняет колени перед безумном креста», обращается к старым «верованиям», к исполненному «величия поэзии необычайного» «русско“ византийскому миру», старо-дворянскому укладу. Тема «Урании», тема «светозарного дня», который но одолеть «бунтующей мгле», возвращается в новых, подсказанных романтической традицией, образах и звуках стихотворения «Море и утес», написанного в 1848 г. Волны европейского хаоса, европейской революции разбиваются о несокрушимые граниты николаевской империи. Пространным авто-комментарием к этому стихотворению является написанная тогда же центральная из политических статей Т.—«Россия и революция». Безбожный, антихристианский Запад, по мысли Т., — во властиреволюционной стихии, сущностью которой является начало индивидуализма, предельно-возвеличенного, возведенного в божескую степень человеческого «я». Единственной силой, способной противостоять Западу, является христианская Россия, но не высшие классы общества, усвоившие европейский образ мыслей и чувств, а «край русского народа» — Россия крестьянская — край «смиренья», «долготерпенья» и самопожертвования но преимуществу. Отсюда возникает неизбежность борьбы между безбожным и католическим Западом и православной «Восточной Европой»—Россией и тяготеющим к ней славянством, — от исхода которой зависят судьбы мира и христианской культуры. Такова основная сущность политического миросозерцания Т., в котором отталкиванье от революционного буржуазно-индивидуалистического Запада соединено со стремлением реставрировать старо-дворянский уклад, но на частичном усвоении повой, но существу буржуазной же, программы (отмена крепостного нрава, свобода общественного мнения, дворянско-буржуазный империализм). Однако, силы, против которых борется Т.-идеолог и Т.-политик, являются теми самыми силами, во власти которых находится Т.-лирик-романтик. Отсюда то «страшное раздвоение», «двойное бытие», которое ощущает в себе поэт. Стихи, обращенные Так как Наполеону — «сыну революции», вступившему с нею в «отважную борьбу»,—можно отнести к самому поэту: он «носил в самом себе» начала того индивидуализма и хаоса, которым объявил «невозможный бой» в своих политических статьях и стихах. В лирике Т. это сказывается, с одной стороны, трагической героикой (призывы к «безнадежной борьбе»), с другой, нигилистическим позитивизмом, окрашивающим некоторые его стихи последнего периода («Природа-сфинкс. И тем она верней своим искусом губит человека, что, может статься, никакой от века загадки нет и не было у ней»).

Подобно тому, как в тематике и образности лирики Т. мы присутствуем при разложении, распаде классического космоса, общий стиль ее представляет собой распад «высокой» «классической» традиции, трансформируемой воздействием стиля немецкого романтизма. «Малая форма» стихов Т., их «фрагментарная» композиция — «продукт разложения монументальных форм XVIII в.» (10. Тынянов). Поэзии Т. в высшей степени свойственен дидактизм, декламационно-ораторская патетика классической оды, но—в соответствии с общей направленностью его творчества — поучения, восклицания, обращения и призывы его стихов чаще всего носят субъективно-лирический характер, обращены поэтом к самому себе, к своей собственной душе или к дублирующим ее явлениям из жизни природы. В соответствии с этим, «витийственность» классической лирики сочетается в поэзии Т. с ее исключительной музыкальностью, мело-дизмом—«певучестью строфы» (В. Брюсов). Но с особенной силой разложение классического канона сказывается в метрике Т. Два центральных стихотворения Т. — «Silentiiim» и «Сон на море» — написаны сочетанием различных метров. Соответственно тому, как в классические «видения и грезы» «Сна на море» врывается «хаос звуков»— «свист ветров», «грохот морской пучи-пы», — ломается единый метр стиха: в амфибрахии «сна» вторгаются дактили и анапесты. Своими «вольными ритмами» Т. зачинал настоящую революцию в области русского стихосложения, целиком отвергнутую современниками (в сборнике, вышедшем в 1864 г. под редакцией Тургенева и послужившем основой для всех последу ющих изданий вплоть до издания 1923 г., «беззаконные» стихи Т. были вправлены в однородные метры) и осуществленную впоследствии символистами.

Лирика Т., по слову Фета,—«утонченной лсизни цвет», возникающий «на высях творенья» в период дворянской «осени», дворянского ущерба —конца большой, сложной и богатой культуры. «Сущная его суть — le fin du fin», отзывался о Т. И. С. Тургенев. Вот почему «умильная, таинственная прелесть» его стихов ощущалась с особенной силой людьми, так или иначе причастными к этой культуре—Тургеневым, Фетом, Достоевским, Львом Толотым, далее Некрасовым, Наоборот, критиками - разночинцами поэзия Т. просто не воспринималась. Так, в 90-е годы Скабичевский писал: «Т., во всяком случае, в достаточной мере скучноват в своих безукоризненных красотах, и, исключая некоторых его произведений, помещенных в хрестоматиях, большинство их читается с трудом и ценится лишь самыми строгими и рьяными эстетиками». Широкое и полное признание поэзия Т. нашла только в первое десятилетие XX века в литературной и общественной среде эпохи русского символизма. Для символистов) «детей ночи»—представителей дворянско-буржуазного декаданса—Т. оказался близок и «декадентскими» мотивами своей лирики и своей художественной манерой романтика-импрессиониста—«великого мастера и родоначальника поэзии намеков» (Брюсов).

Раскрыв во всей ого значительности и глубине сложный и утонченный мир лирики Т., вскрыв изумительное художественное совершенство его творчества, символисты прочно ввели Т. в наше сознание в качестве одного из самых выдающихся представителей русской классической литературы — «учителя поэзии для поэтов» (А. Г. Горнфельд). После октябрьской революции то жизненное значение, которое имел Т. для символистов, конечно, утрачено. Однако, творчество Т. продолжает оказывать и посейчас воздействие на самые разнообразные течения и школы современной поэзии, до пролетарской включительно.

С 1920 г., в подмосковном сельце Мураново (Ашукииская нлатф. Северн, дорог) организован под руков. внука поэта музей имени Т., в котором сосредоточено наибольшее количество материалов, связанных с его жизнью и творчеством.

Библиография (до 1912 г. см. XT, 722V «Полное собрание сочинении», под ред. ц. В. Быкова, изд. А. Ф. Маркс; «Избранные стихотворения», ред. Георгия Чулкова, Гяз, 1923; «Тют-чевиана» (эпиграммы, афоризмы и остроты), иредиел. Георгия Чулнова, М., 1922; «Новые стихотворения», ред. и примеч. Георгия Чулкова, М.-Лнгр., 1926; «Письма Так как его второй жене», сборн. «Сгарипа и Новизна», кп. XVIII, XIX, XXI и XXII; «Ф. И. Т. в своих письмах к Е. К. Богдановой и С. П. Фролову», с пред, и при-меч. Е. II. Казаносич, Лнгр., 1925; «Проект ди-иломатической депеши Т.», Известия по русскому 5i3. и словесности, 1928, т. 1, кн, 9.-0 Т,

А. Лаврецкий, «Ф. И. Т.», сборн. «Слово о культуре», М., 1918; Леонид Гроссман, «Т. и сумерки династии», Руоск. Мысль, 1918, 1 (переиочт. в его книге «Мастера слов .», М., 1928); Б. Эйхенбаум, «Мелодика стиха», Птб., 1922; «Тютчевский сборник», Петр, 1923 (материалы и статьи Ге /> гия Чулкова, Л. Благого и др.); Д. Благой, «Тур-гопе и—р дактор Т.», сб. «Тургенев и его время», М., 1923; А. Лаврецкий, «Тургенев и Т.», сб. «Творческий путь Тургеги ва», ГГ., 1923; Д. Благой, «Мураново», М.. 1925; Я. Гудзий, «Аллитерация и ассонанс у Т.», Slavia, 1927, V/3; Георгий Чулков, «Последняя любовь Т.», М., 1928; «Му-1>ановский сбор шк», 1928 (письма и материалы); «Урашш», тютчевский альманах, Янгр., 1928 (материалы и стать и Л. Пумпянского, Георгия Чулкова, К. Пигареви, Е. Назанович, Д. Благого м др.); А. Сторчаков, «Литературные заметки», Известия, 1928. № 288; /О. Тынянов, «Архаисты и новаторы», Лнгр., 1929. — Полную библиографию (за 1819— 1923 гг.), см. в «Тютчевском сборнике» и (за 1923—1928 гг.) в «Урании».

Д. Благой.