> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Тязкелые цензурные условия 189о-х

Тязкелые цензурные условия 189о-х

Тязкелые цензурные условия 1890-х

г.г. пе давали, однако, простора для дальнейшего развития социальных тем. И на смену турецким, т. ск., «шестидесятникам» и «семидесятникам» выступает новое литературное поколение, с психологией «нытиков», которую тогда зке обрисовывал среди русской интеллигенции Чехов. У нового османского молодого поколения, продолжавшего воспитываться, как и шестидесятники, тоже на зап. литературе (так сказать, у новозаиадников), видим, с одной стороны, ясное сознание, что надо держаться зан. идей, в том числе зан. литературных форм, а с другой сто-

1241-хроны — безотрадное чувство, что приходится задыхаться в тисках деспотической азиатской действительности; потому у них настроение проникнуто тоскливой усталостью от жизни, разочарованностью, мистицизмом; на ряду с этим они, это поколение новозанад-ников, бросаются и в объятия чувственности. Из франц. новеллистов сильное влияние оказывает Гюи до Мопассан; Сезаи, затмивший старого Кямаль-бея своим новым романом, обнаруживает несомненное знакомство не только с Гюго, упоминаемым на страницах его романа «Серпозешт» («Приключения»), 1887, но и с Мопассаном (по-русски «Избранные сочинения Сами-Паша-задэ Сезаи»: «Серпо-зешт», 1887, и «Пустячки», 1891, перевел

В. Вертельс, М., 1923, в серии «Всемирная литература»). Из стихотворцев французских воздействуют на тур. поэтов 1890-х г.г. Бодлер, Верлен, символисты, декаденты. В большинстве случаев новое литературное поколение 1890-х г.г. группируется возле новооснованного еженедельного журнала «Богатство Наук» («Сервёти фгонун», 1890 и сл.), в котором принимают участие и более зрелые литераторы, например Абдульхакк Хамид, Экрем. Светило новой турецкой поэзии Тевфик Фикрет (1869—1915, автор меланхолического сборника «Разбитая зурна» и др., главный запевало в «Сервёти фюпун») прямо называет Экрема своим учителем, и вместе с тем он несомненный литературный ученик Абдульхакка Хамида. Менее талантлив, но шире по образованию, чем Фикрет — Дженаб Шехабеддин (род. 1860), наиболее верный последователь литературных традиций Хамида, «турецкий Вольтер» (скорее, однако, он—«турецкий Альфред Мюссе»). Он и беллетрист и драматург (комедия «Ялан», «Ложь»), а лучше всего — художественный лирик. В лирическом отношении также, несомненно, заслуживает внимания среди кружка «Сервёти фюнун» мечтательно-мелапхолическая поэтесса Ни-гяр-ханум (1871 —1918), дочь одного венгерского ренегата Форкаша. Тоскливую харемную жизнь и страдания турецкой интеллигентной женщины метко и трогательно описал в своих новеллах Ахм. Хикмет (1870—1927), среди прочих, часто и юмористических, новелл своего сборника «Терния и розы» (по-нем. «Tiirkische Frauen» Хикмета, пер. Ф. Шрадер, Берл. 1907, в Tiirkische Bibliothek, VII; в Tiirkische Erzahler К. Франка, Мюнх. 1920, и О. Шписа, Берл. 1927, отдельные рассказы). Женщина, как недостижимая героиня пылкого романа, бурно опоэтизирована в сборпике рассказов «Черные жемчужины» Мехмеда Реуфа (1875—1918). Огромный успех приобрел своимц романами и повестями сильно офранцуженпый Халид Зил, который вырос в Смирне (род. 1866) и воспитался у армянских мхитаристов. Как Фикрет есть высший представитель европеизма в стихотворстве 1890-х гг., так Халид Зия (положим, рядом с Сезаи) выделяется в прозе, и оба (как и Дженаб) многим обязаны в своем литературном направлении Аб-дульхакку Хамиду ). В большинстве случаев романы Халида Зии восточпы только своими именами, все остальное взято у Дюма, у Гонкуров, у Доде, у Мопассана и др. (нем. пер. «Tagebuch ernes Toten», Берл. 1918). Имея успех как романист, Зия, однако, показал себя и неплохим лириком, причем в лирике Халида Зии ценны случайно прорвавшиеся сквозь цензуру мотивы из жизни шахтеров, которые, «будучи людьми, пресмыкаются как гады под землей,—и для чегое чтобы умереть не от голода, а от чахотки».

Вся эта оживленная, хотя в большинстве субъективная вплоть до эгоизма, литература должна была насильственно прекратиться в 1903 г., когда указ султана Абдул-Хамида воспретил печатать где бы то ни было романы и стихи: они-де несут разврат и растление нравов. Пять лет спустя, когда 11 июля 1908 г. Турция добилась конституции, цензурные запрещения, конечно, отпали, но в вихре внутренней политики прежние писатели литературою заняться уже не имели свобод

) На семидесятипнтилетмем юбилее Абдуль-хакка Хамида острословы говорили, что в поэтическом направлении Дженаб есть законпый его сып от законной жены, Фикрет—его сын от черкесской одалиски, а Халид Зия —от мет-россы-фрапцужепкн, по отец их всех трех — один: Хамид.

ного времени да —вероятно—и охоты. Большая их часть (по все, правда) перестали писать. Их, на литератур, ном поприще замолкших, назвали «вчерашними» (дюнкилер), и вместо них хлынула в литературу молодежь, «сегодняшние» (бугюнкилер), готовые отрицать за старым поколением всякие заслуги. Нельзя сказать, чтобы новые силы, «сегодняшняя» литературная молодежь, блистали талантами выше «вчерашних». Однако, успеха в своем кРУгу и даже вне Турции они, несомненно, добились. Особо существенным обстоятельством для творчества «сегодняшних» было то, что как раз с их появлением на литературной арене Турция, во 2-ом десятилетии нашего века, втянута была в полосу тяжелых войн: все эти войны привели государство к очень тяжелому политическому и экономическому положению, одновременно вызывая национальную ненависть и к восстающим турецко-подДанным христианам, и к их покровительницам, европейским державам, которые злорадно ведут тур. нацию к полному крушению. Неудивительно, нто в новейшей тур. литературе эти горькие обстоятельства отразились с выразительною резкостью, и националистическо-шовинистический клич «я турок!», которым стяжал себе популярность в копце предыдущего столетия Эмин-бей (а он и теперь не замолк), сделался отныне главною звучащей нотою литературы XX в И ответственных политических деятелей - вождей (Кямаль-бей) и художественных писателей характеризует течение, которое У самих турков называется «тураниз-мом» («туранджылык»), а у европей Цев—пантюркизмом и панисламизмом. Литературно-научные органы: «Молодые (писательские) перья», «Турецкое собрание», «Турецкий парод», «Туран», а для народа — «Прямо к народу» («Халка догру»); из них «Тюрк юрду» (= «Турецкий народ», или лучше: «Турецкий мир»), так сказать, центральный орган националистов-пантюрки-стов, выходил под ред. Юс. Акчурина, эмигранта из Поволжья, с 1911 г. Двое из литературных вождей и провозве-стителей пантюркизма представляют собою крупную идейную силу. Таков,

во-первых, более зрелый среди них годами Зия Гьок-алп (род. в 1875 г. в Дияр-бакре, умер в 1925 г.), главный философский (да и поэтический) идеолог пантюркизма. Теоретически он изложил свои идеи в специальных трактатах по социологии, общественной педагогике и тому подобное., из которых видно его знакомство с соответствующей франц. литературой и мыслями Дюркгейма, Ле Бона, Тарда и прочие Европейскую цивилизацию, — делает вывод Зия Гьок-алп, — надо ценить и усваивать, но не надо под «европейской цивилизацией» понимать внешпие ее формы, а тем паче ее пороки. Для турка необходимо «быть подлинным турком, быть мусульманином, и в то же время идти за веком»: «тюр-клюкь, исламлык, муасырлык» (или, в глагольной форме: «тюрклешмекь, ис-ламлашмак, муасырлашмак», — так и озаглавлены статьи Зии в журнале «Турецкий народ», 1913 — 1914; ср. еще его «Основы тюркизма» — «Тюркчелий-ин эсаслары», Ангора, 1913). Художественно, с неудержимым полетом фантазии, успешно пропагандирует свои идеи Зия Гьок-алп в стихотворениях, среди которых занимает видное место сборник «Эльдорадо» («Кызыл-элма»,Конст., 1914). Здесь он воспевает и идеалистически рисует «истинно турецкие» чувства, «истинно-турецкое» сознание долга, и т. и. До этих пор, — сетует Зия, — тюрк творил историю чужим народам: мировое светило мысли, тюрк аль-Фа-рабий (Хв.) разработал философию по-арабски, национальный русский историк тюрк-Карамзин творил по-русски «Историю Государства Российского». Этого не должно быть, тюрк должен жить и творить для своей родины, для своей нации. Тюрк должен помнить, что родина, нация — это есть бог, и именно эти понятия надо влагать в содерлса-пие религиозной формулы, что нет божества, кроме бога-Аллаха. Но какая же область есть родина, отечествое «Для тюрков отечество — не османская Турция и не русскоподданиый Туркестан, а великая и вечная страна Туран». (В прозаических трактатах Зия, впрочем, поясняет, что единым культурным языком Турана будет османский, потому что осм. наречие—самое приятное, самое обработанное и для всех. 12-и-к“

Тюрков легко понятное). Преграда для Турана—Московия. Рухнет Московия— возникнет «великий Туран»; ои даст спасение не только тюркам, но и прочему мусульманскому миру. Этот, покамест утопический, «Туран» и есть идеал для тюркской нации: в нем тюрки обретут свой обетованный Сион, свое чисто-тюркское Эльдорадо, свою твердыню, «Кызыл элма» (таков, очевидно, «истинно-тюркский» термин для «Эльдорадо» 1). В предвкушении грядущего счастья в своей обетованной твердыне «Кызыл-элма», Зия Гьок-алп и его по-следователи-пантюркисты символически переименовывают нынешнюю столицу Турции. Она отныне пусть будет не «Стамбул», а «Ак-Корум» (—Белока-менец), и на своих константинопольских изданиях так и ставят имя: «Ак-Корум» в параллель к славному средневековому имени «Кара-Корум» (= Чернока-менец), которое носила столица всемирной монгольской монархии Джингиз-хана XIII в Вообще монгол Джин-гиз-хан, как и гуннский вождь Атти-ла — предмет национальной гордости для Зии Гьок-алпа: «Эти мощные герои увенчали мое племя победами, а мир в своих пыльных хартиях оклеветал их». Другой, научно еще более солидный, паптюркист, главарь «сегодняшних», проницательный критик (частенько, впрочем, субъективный и несдержанно-резкий) и историк литературы— Мехеммед Кьопрюлю-задё (род. 1890), теперь профессор литературы в стамбульском университете. Хоть он ярый «истинно-турок», ярый пантюркист, но он лее и рьяный западник в том смысле, что владеет вполне европейскими методами исследования; ленинградская Всесоюзная академия наук выбрала его в 1925 году своим членом-корреспон-дентом. Зия Гьок-алп и Кьопрюлю-за-де, эти два—словно камертон новейшей тур. литературы, ее настроений, чаяний и идей. У одних писателей этот пункт, пантюркизм, менее резко подчеркнут, и не в нем содерлсится самый корень их творчества; сюда относится )

) Буквальпо «кызыл-элма» значит «красное яблоко», то есть «золотое (по-испански el dorado яблоко». Так как этим именем обозначается еще и Рим, то можно «Кызыл элма» националистически понимать и как «Третий Рим».

немудрствующий Решад Нури, сколок с французских романистов-бульвардье, пользующийся большим успехом у широкой публики, у любителей легкого чтения. Нет кричащего шовинизма у новеллиста Якуба Кадри (род. 1889); ого новеллы носят печать несомненного таланта. В первое время мелапхолич-но-пессимистический тон повестушек и рассказов Кадри заставлял подозревать в авторе душевную ненормальность (по-немецки «Frau Zeineb» — в «Tiirkische ErzShler» К. Франка, Мюнх., 1920; сборничек мелких новелл в переводе Г. Дуды, Лейпциг, 1923). Но чем дальше, тем талант Кадри сильнее крепнет, и теперь он перешел на большие романы психологическо-бытового характера (наир., «Нур-баба», 1923). Иные из новых писателей затрагивают социальные темы: поэт Мохмед Акиф, с болезненной тоскою обрисовывающий порочную подоплеку столичной жизни; Рефик Халид — новеллист с немалой искрой таланта, заклятый враг капитализма, бытописатель рабочих; новеллист крестьянской жизни Ахмед Хазам-, народник-националист Иззот У.гьви (род. 1880; по-русски рассказ «Обгорелое письмо» переведен в юбил. сборпике А. Веселовского, М., 1914, ст. 356 — 362). Проследить влияние идей пантюркизма можно, конечно, и на них; а у прочих новых писателей оно прямо господствует. В Европе еще до Мировой войпы прославился Иззет Мелах (критянин, родился 1887). Его пьеса «Лейла», бичующая харемпую жизнь турка, была по-французски с шумным успехом поставлена в Парнасе, где жил и сам Мелих; но политическая ситуация толкнула симпатии автора в сторону немцев, и недаром вскоре асе «Лейлу» перевели по-немецки (Oesterheld, Берл., 1914) и поставили в Кельне, а его руссоненавистнический роман «Контрасты» (1913) переведен по-немецки (Бурцбахом) в самый критический момент Мировой войны (Лайбах, 1917). Болезненно-страстным тур. национализмом пылает Ака-Гюндюз (род. 1884 в Македонии, родом из кавказцев). Он для народной аудитории написал грубо-эффектную пьесу о восстании Шамиля и его мюридов против русских завоевателей; его сборники миниатюр

(«Турецкое сердце», 1910, и «Книга турка», 1911) больше полны потуг, чем подлинного дарования (отрывки по-русски в юбил. сборпике Веселовского, М., 1914, ст. 363 — 368; по-нем. в «Tiirkische Erziih-1ег» К. Франка, Мюнх., 1920). Наибольшую славу и у себя и за границею приобрели две патриотические писательницы пантюркистки; Мюфиде-Фе-ряд и Халиде-Эдиб, обе — верные последовательницы туранистическпх идей Гьок-алпа и Кьопрюлю-заде. Первая из них, Мюфиде-Ферид, написала роман «Айдемир», где рисует самоотверженного пантюркиста, который из Стамбула, покинувши милую, едет в рос-сийско-подданпый Туркестан просвещать несчастный тамошний тюркский народ, страдающий и от собственного невежества и от русского гпета; Айдемир видит падение царизма. Другая пиеательница-пантюркистка, много более талантливая, Халиде-Эдиб (род. 1883), получила американское и французское воспитание. Она плодовита. Имеет и мелкие рассказы («Giilnusch Sultan», по-нем. перев. в «Tiirkische Itrzabler» К- Франка, Мюнх., 1920; «Der Kiirbis-kernverkaufer» у 0. Шписа, Верл., 1927). В утопическом романе «Новый Туран» («Пени Турап») Халиде-Эдиб нарисовала идеальную картину будущих светлых дней сзоей родины (по-нем. «Das neue Turan», перевел Фр. Шрадер, Веймар, 1916). Свой семейно-социологический роман «Обещанное решение» (1919) она строит на фоне балканской войны и геройского отвоевания Адрианополя. Европейскую известность доставила ей повесть «Огненная рубашка» (1920, «Атештен гьомлекь», то есть жгучий патриотизм), где, с одной стороны, картинно изображены бедствия крестьянского населения Анатолии среди войны, а с Другой стороны—патриотический ныл Добровольческих турецких войск, не побоявшихся, несмотря на недавнее еще поражение в Мировой войне, вновь поднять меч в защиту родной территории (Смирны), которую европейская Дипломатия холодно предоставила на захват грекам. («Огненная рубашка», переведенная на нем. язык австрийцем Г. Донном, 1926, с немецк. переведена на другие языки; по-русски, М., 1927; Украинский перевод «В огш», изданный галицкою эмиграцией в 1927 г., перепечатан был и в фельетонах разных украинских газет—даже в «Кана-дШсьюм ФармерЬ—и вообще пользуется успехом как поучительный призыв к борьбе русинов против поляков, получивших под свое иго от Лиги Наций не польскую Галичину). Доброжелательная нем. критика (0. Hachtmann) не задумывается аттестовать Халиде-Эдиб как писательницу «гениальную». Для непредубежденного читателя, однако, отраднее бывает взять в руки не этих всех «сегодняшних» ура-патриотов, а доживающих свой век писа-телейстариков, т. ск., академического типа, у которых и патриотические элегические темы разрабатываются с подлинною художественностью. Так, этичнее показал себя человек старого поколения, заслуженный журналист Сюлеймаи Назыф (род. 1874) в своем сборнике прочувствованных стихотворений: «Разлука с Ираком (Месопотамией)», где патриотическая грусть выражена по-общечеловечески, а не по «истинно-тюркски».

Библиография: Hammer-Purgstall, «Ое-schichte der osmaviisclien Diehtkunst», 4 t. t. (Пешт, 1838); В. Д. Смирнов, «Очерк истории турецкой литературы>, в IV т. «Воеобщ. истории литературы» Корша и Клрпичпикова (Спб. 1892, стр. 424— 554); Edw. Gibb, «А history of Ottoman poetry», 6 тт. (Лонд. 1900 — 1909); A. Крымский, « Гсторил Турции и ее литературы», 2 тт. (М. 1910 — 1916, до 17-го в.); по новейшему периоду— В. Мичорского -введение в статью об Эмиие-бее в московских «Древностях Восточных» (1907); Р. Horn, «Gesohiclite der turkischen Moderne» (Лпц., 1902, в серии Амелапга); В. Гордлевский. а) «Очерки но новой османской литературе», М., 1912; б) о «Турецком собрании» в Констан-тинополе—в московских «Древностях Восточных», т. IV (1913); в) (по поводу книги Мех. Кьопрюлю-заде о наиболее новых писателях) «Переходная пора османской литературы», Баку, 1926 (отт. «ЕСзвестнй общ-ва ипуч. Азербей-джана», № 2); Otto Hachtmann, «Die tiirkische Literatir des 20 Jh.» в серии Амелапга, Лиц., 1916; Mart. Hartmann: a) «Aus der osmanischen Dichtung», в Mittellungen берлинской востоковедной семинарии, т. XIX (1916), т. XX (1917, этюд о Зии Гьок-алпе; см. еще рец. в Orienta-lische Literaturzeitung, 1918, № 7 — 8, ст. 193—19“) и т. XXI (191«, заключение и добавления): б) (отделив ) «Dichter der neuen Turkei», Верл. 1919: К. /Ост, «Анатолийская печать» (Тифл., 1922); Р. Wittek, «Nenere wissenschaft-liche Literatur» в Or. Lit.-Zeitung, 1928 (№ 3 и Ms 7), о научно i литературе нос i одних лет.

III. Азербейджанск я литер ипура. Начат:; и ее тесно сплетаются с османскою. Уже и поэт пантеист-«хуруфи» Несими {см. ст. 346) нач. XV в может по языку одинаково быть отнесен и к писателям османским и к азербайджанским. Но подлинная эраразвития азерб. литературы наступила лот сто спустя, в пределах государства не османского, а персидского, когда над Персией воцарилась азерб. шиитская династия Сефевидов {см. XXXII, 24). В придворном сефевидском обиходе практиковался язык тюркский, азербайджанский, не персидский, и основатель династии, персидский шах Исмаил (1499— 1524) написал целый диван азерб. стихотворений под псевдонимом «Хатаи». Он был первым покровителем славнейшего азерб. поэта Фузули (ум. около 1562), родом курда, жившего в Багдаде. Нежная меланхолическая лирика Фузули -превосходна; его талантливую романтическую поэму «Лейла и Меджнун» (о любви бедуинских Ромео и Джульетты) до этих пор читают с восторгом (в XX в композитор Гаджибеков создал на ней, как на либретто, азерб. оперу). Нов «Лейле и Меджпуне» уже видно старание автора уклоняться от азербейджанизмов и приблизиться к яз. других тюрков — османов, которые в, 1535 г. завоевали родной ого Багдад. В XVII в., при шахе Аббасе Великом (ум. 1628) и его сыне, выделялся своими азерб. романтическими поэмами Ме-сихщ в конце века — лирик Кавси Тебризский, подражавший газелям Фузули, и другие. Образцы дальнейшего азерб. творчества, XVIII и пач. XIX в., были впервые изданы Адольфом Берже: «Dichtmigen Trans-Kaukasiseher Sanger» (Лпц., 1868). На первом месте сборника Берже напечатаны лирические произведения жизнерадостного муллы Па-нах-Вакыфа 2-ой полов. XVIII в (уб. в 1797 г.); среди современных ему поэтов видное место занимает его приятель, меланхолический ВелиВидади. Позднейшие поколения азербейджанцев сочли Вакыфа и Видади подлинными основателями своей родной литературы. (Фридун-бек Кочарлинский, «Литература азерб. татар», Тифл., 1903, даже словечком не упомянул о нрздшествен-никах муллы Папаха). Панах-Вакыф с Видади и лсили под верховною властью Персия и в творчестве держались образцов персидских (Хафиза и др.); и их плеяда, переходящая в XIX в., понятно, продолжала их направление сперва без уклонений, несмотря на то, что в XIX в Закавказье с частью сев. Азербайджана (Елисаветпольская и Бакинская губернии) отошло из-под власти персов под властьРоссии.Можно при этом отметить факт, что после того азерб. литература всего лучше и всего живее себя проявила как раз в русских пределах. В персид. Азербайджане, с его столицей Тебризом, мы, правда, можем отметить несколько писателей с более или менее заметпым именем (эротические и трогательнонекрологические поэты—тебризец Раджи и Дильсуз, религиозно-исторические прозаики и они же стихотворцы — Да-хиль, Кумри); но в русском Азербайджане и больше писателей, и они крупнее. Среди хороших литературных деятелей после Папаха и Видади в русск. Азербейджане мы видим и иноверцев; таков, например, шушинский армянин первых времен русского владычества мир-за-Джан Мададов, которому его иновер-чество не помешало сделаться вполпе любимым поэтом читателей-мусульман. Есть среди тогдашних писательских имен и женские, как поэтесса Ашык-пери из джебраильского уезда, литературная приятельница Мададова. Несколько позже, около полов. XIX в., одно из литературных имен российского Азербейджана мирза-Шафи Елизавет-польскчй (Гянджинский),можно сказать, вошло в мировую литературу; по крайней мере, оно черезвычайно популяризовано в Германии Бодепштедтом. В бодепштедтовой обработке «Песни Мир-зы-Шафи», впервые изданные в Берлине в 1851 г., выдержали за какую-нибудь четверть столетия свыше ста изданий и не перестают вновь печататься; с немецкого «Песпи Мирзы-Ша-фи» появлялись не раз и по-русски (например, в переводе Н. И. Эйферта, М., 1890; И. Продан, со 160-го пем. изд., Юрьев, 1903). Постепенное близкое ознакомление в XIX в с русской литературой и культурой благоприятно отразилось на азерб. писателях в смысле расширения литературных интересов и форм. Вместо сладкой сентиментальной лирики, понятной в предыдущем

XVIII в как угождение придворным ме-i ценатским вкусам, раздаются с начала] 1840-ых г.г. обличительные ноты; поэ-] т.ы бичуют отсталость, суеверие и невежество своих современников, лицемерие мулл, эксплоататорский дух купеческого сословия, развратное тунеядство дворянства —беков, корыстолюбие и взяточничество русских чиновников. Выдается в этом направлении мощпый поэт Касим-бек Закир, которого русское правительство в 1860-ых г.г. хотело сослать в Сибирь якобы за общение с горными разбойниками. Закир сверх резких, явных сатир писал и прикровепные басни превосходным метким языком; кажется, в них он подражал Крылову. Одновременно появилась и остроумная драматическая литература: полковник русской службы мирза Фетх-АлиИхуядов (1812—1878) титулуется «мусульманским Мольером»; он же и беллетрист, и публицист, и критик. (Новый русский перевод его пьес дается теперь в журн. «Культура и письменность Востока», 1929; новейшую биографию Ахундова дал драматург А. Ахвердов в III книге «Известий» Бакинск. ун-та, 1928). Аналогично «мусульманским Островским» прозван Неджеф-бек Везиров (род. в 1854 г. в Шуше), воспитавшийся в моек. Петровской академии, по специальности лесничий; в талантливых, остроумных комедиях Везирова действительно видно воздействие Островского (сатирическую «Картинку домашнего воспитания» перевел Расуль Гаджиев в «Воет. Сборнике в честь А. Н. Веселовского», М., 1914). Везиров был сотрудником и либеральной передовой татарской газеты «Экинджи» — «Пахарь» (1875 —1877), которая в числе сотрудников имела и шемахинского поэта Хадджи-сеида Азама, заклятого врага клерикалов. В конце 1880-х годов Хадджи-ееид Азим погиб при выходе из мечети,—как утверждают, раздавленный нафанатизированной толпою. Девизом у музы Азима было пра вило: «Будь не шиит, не суннит, но мусульманин, не христианин: просто, не будь жуликом и пройдохой». Чем ближе к XX в., тем сильнее ощущаются в азерб. литературе демократические настроения, затрагиваются социальные вопросы, поскольку этому не мешала цензура. Смелее же писатели стали высказываться после 1905 I., когда ослабились цензурные тиски. Среди печатных органов после 1905 г. необыкновенную популярность приобрел меткий сатирический журнал «Мулла Насреддин», читавшийся далеко за пределами Азербайджана. Из отдельных его сотрудников блестяще сверкнул недолговечный сатирик-юморист Сабир Тагиров (1862 —1911); памятник ему красуется теперь в центре Баку при въезде в старый ширваншах-ский кремль, а посмертное собрание сочинений его под шутливым заглавием «Гоп-гоп-наме» до этих пор остается любимым чтением азербейджанца (1-ое иад. Баку, 1912; 3-ое йзд. 1922). Почти одновременно с Сабиром Тагировым скончался в пределах Персии тебризец Ля1 ли, достойный соперник Сабира в области сатиры. Вообще сатирикоюмористический жанр азербейджан цам очень удается. Комедия (и иная драма) тоже развилась очень успешно {Ахвердов, Гаджибеков, Хюсейн Джавид и др.). Не везет в азерб-ой литературе лишь роману. Переведены, правда, с арабского языка историч. романы выдающегося современного египетского писателя Журжи Зейдапа, но бытовой местный роман плохо лепится, как говорят сами азорбейджанцы, из-за невозможности дать на фоне мусульманского быта реальный, невыдуманный образ женщины, выступающей как героиня романа. Деятель просвещения XIX —XX в., разносторонний писатель Султан-Меджид Ганиев (он же автор самоучителя азерб. языка для русских и азерб.-русского словаря) помог себе в беллетристическом творчестве тем, что в романе «Письма Шейдабека» вывел героиней русскую интеллигентку Софыо Михайловну. А у Наримана Нариманова, тоже XIX—XX в (1870—

1925), в интересной повести «Багадур и Соня» (Баку, 1896) интеллигентная ге-роипя, в которую влюблен студент-мусульманин, оказывается армянкой. На-риманов—драматург: но окончании учительскойсеминарии вГорз в 1890-ых г.г. он перевел комедию «Ревизор» Гоголя на родной язык, а сам написал комедию «Невежество» (Баку, 1894), «Гореот языка» (Баку, 1896) да историческую драму «Надир-шах», которую, впрочем, до 1905 г. цензура не разрешала к постановке, видя в ней пропаганду цареубийства (в русском переводе «Собрание сочинений» Н. Нариманова издается в Москве с 1926 г.). Нариманов дожил и до октябрьской революции; по убеждениям соцпалист-лешшоц, он с наступлением советского периода отошел от литературы в политику как активный большевик и (с 1920 г.) глава Азербайджанской республики (смотрите XLI, ч. 2, прил. деятели СССР, 69/74). Возникновение советской Азерб. республики (смотрите XLI, ч. 3, 537 сл., 565 сл.) с официальным употреблением тюркского языка во всех проявлениях государственной жизни открыло для азерб. лит. обширнейшие перспективы; однако, покамест, гораздо больше забот уделяют не изящной словесности, по созданию всесторонней ученой и учебной литературы для общего образования, для преподавппня в школах, для бакинского университета (где улсе часть дисциплин читается по-тюркски). Немало сделано для истории прежней азерб. лит—ры. Заслуживает большого внимания бакинское издание (с 1925 г.) классических авторов прежней азерб. литературы, начиная еще с XVI в (Фу-зули, Нутки) и переходя в XIX в Биограф. и историко-литературные сведения предпосылает каждому выпуску Салман-Мумтаз Аскеров, знаток языка и литературы и сам поэт тина, т. ск., классического, не модернист. Такое же национальное и паучно-важное значение имеют трехтомные «Материалы по истории азерб-ой литературы» (Баку, 1925-1926, по-азерб.) покойного старого деятеля Фридуп-бека Кочарлииского (род. 1863, погиб в 1920), того самого, который и в худшие времепа царизма, когда ещо и 1-ой революции 1905 г. не было, сумел (цорусски)датьпоболыпую, но содержательную книжку: «Литература азербейджанских татар» (Тифл., 1903). Еще до бакинского опубликования «Материалов» Кочарлинского успел популяризовать их, но авторской рукописи, Юс. Везиров: «Взгляд на азерб. литературу» (Конст., 1337—1921, по-азерб.). Везиров ознакомил таким образом анатолийцев (османов) с литературнойжизнью нашего Азербейджана, а в Баку Госиздат («Азернешр») издал 4 т. т. истории повоосманской литературы XIX и XX в.в. проф. бакинского у-та Исмаила Хикмета (Баку, 1925—

1926), с обильной антологией; такого труда нет и у самих османов.

Новая литературная жизнь в советском Азербейджапе не сразу вошла в то русло, которое желательно было бы для совет, республики. Впервые годы новой политической эпохи писателями оказались те самые люди, которые действовали па литерат. поприще еще до октябрьской революции и отдавали, более или менее все, дань националистическому пантюркизму и панисламизму, а коммунистической идеологии были совершенно чужды. Неудивительно, что у некоторых из них можно было после октября наблюдать тоскливый страх перед наступившей новой действительностью. В 1926 г. организовавшееся за год перед тем «Литературное общ-во» стало издавать свой орган, и в нем, например, поэт Самед Мансур, разочаровавшись в жизни, идеализирует смерть, поэтизирует также забвение души в вино. Другой поэт, Али-бек Хюсейн-заде, который перед революцией был, как говорится, «властителем дум азерб. интеллигенции», воспевает в органе того же «Литер, общ-ва» искусство для искусства, прославляет эстетическое отчуждение писателя от литературного утилитаризма, доказывает избраппическую натуру поэтов, и тому подобное. Драматург Хюсейп Джавид романтически обращается в сюжетах своих пьес к родной старине, к славному историческому прошлому тюркского племени; и, например, в драме «Тимур» (1925)×Джавид паптюрки-стически даже изрядпо опоэтизировал грозного завоевателя. Впрочем, в 1928 г., в новой своей драме «Азери», X. Джавид уж высказал известную па-клонпость приблизиться к современности, сделаться, т. ск., доброжелательным писателем-«иопутчиком» и т. обр. пойти по следам другого старого драматурга и новеллиста — Ах. Ахвердова. Ахвердов присоединился, как «попутчик», к октябрьской платформе сразу же, с первых моментов утверждения советск. власти в Азербайджане. Он, вкачестве «попутчика», дал ряд пьес-агиток для «Сатирико-агитационного театра», а к 10-му году революции Ахвердов в пьесе «Старое поколение» представил в темно-отрицательном виде прежнее село помещичьего времени и нарисовал отрадную картину нового села, советского. К этой поре успел нарасти и коммунистический литературный молодняк, объединившийся в «Азербайджанскую ассоциацию пролетарских писателей». Они подражают Демьяну Бедному, Жарову и другим Русским пролетарским стихотворцам. Если эти комсомольцы не успели еще блеснуть литературными талантами, то у них зато есть много свежего энтузиазма и эффектного воодушевления. Напр., Мюшфик заявляет, что не существует более поэтического стиха, чем лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». В стихотворении «Звуки гудков» Мюшфик с подъемом старается изобразить ту несказанную радость и веселье, с какими рабочие слушают звук гудка, призывающего их на фабричную работу. Другой поэт-комсомолец А. Фивзи воспевает заем индустриализации, «помогающий осуществить идей постройки крупных электрических фабрик, которые нам дадут возможность перегнать капиталистический Запад». Любит он и другие подобные темы. Один из наиболее отзывчивых таких поэтов-коммунистов— Сулейман Рустам, который откликается на все злобы дня, на все задачи отдельных кампаний. Он, например, весело воспевает значение пионерского дела, профессионально - технических школ, радуется выходу в свет 1000-го номера газеты «Коммунист» и тому подобное., и т. и, Разумеется, есть у Сул. Рустама и гимны октябрю, Ленину, десятилетию советской власти. Об этих поэтах см. М. Кулиев, «октябрь и тюркская литература» (Изв. Азерб. Научно-исследо-ват. института, вып. 6, Баку, 1930). Журнал, по которому легче всего следить за новыми явлениями азерб. литера туры, это бакинская «Инкилаб в меде-нийет» (то есть «Революция и культура»),

IV. Крымская литература. Литература крымских татар, в силу близости южно-бережного крымского наречия к романскому и в силу вассальной зависимости полуо-ва от Турции, искони являлась лишь частью литературы османской; и писатели-крымчаки XV— XVIII в., с прозвищами в роде Кефели (Кафский, то есть Феодосийский), сплошь да рядом непосредственно входят в область истории литературы османской. Особых художественных дарований не проявили ни крымские ханы (а они были охотники слагать стихи), ни их придворные и подданные; теперь опи просто забыты. Напротив, очень долго еще будут читаться с пользою для историков дошедшие до нас прозаические сочинения местных писателей о местных событиях, иногда на общем фоне османской истории, иногда даже и писапные в османской столице, а не в Крыму. Хвалебную биографию Сахыб-Гирея (1533— 1550) оставил его друг-астроном Реммаль-ходжа (Кайсуни-заде Не-дан-эфенди). События 1638 —1659 г.г. изложил Хюсейн Веджихи; историю хана Эслям-Гирея за г.г. 1644 —1650 дал хаджи Мехеммед Сенаи, а стихо-творно воспел его поход против Польши в союзе с гетманом Хмельницким зять Тугай-бея Джан Мехеммед; летопись событий 1683 —1703 гг. дал Ме-хеммед-Гирей. Лучший общий свод событий от начала ханства оставил нам сейид Мехеммед Риза- «Ас-саб ас-сиййар» — Семеро планет касательно сведений по истории татар», законч. около 1737 г. (изд. Казембек, Казань, 1832). Халим-Гирей в конце XVIII в составил сжатую общую историю ханства: «Розовый цветник ханов» (Гюльбюни ханан, изд. в Констант., 1287=1870). После присоединения Крыма обиходною, почти что родною, литературою для крымской читающей полуинтеллигентной публики (поскольку она вообще нуждалась в чтении) была в XIX в османская, да и то преимущественно схоластико-клерикальная. В1883 г. просвещенней и передовой педагог мурза (дворянин) Исмаил Гаспринский (1851—1914), получивший воспитание в Москве, в Париже (1871 —1874) и в Кон-стантипополе (1874 — 1875), основал на двух языках в Бахчисарае русско-татарскую газету «Терджнман» (“«Переводчик»), которая систематически в течепие многих лет стала пропагандировать новые методы в школьномпреподавании и новые идеи в мусульманской жизни. Газета приобрела обще-тюркское значение, проникая далеко за пределы Российской империи (даже в Индию); в России же, пока не пастала революция 1905 г., «Терджи-ман» более двадцати лет был единственной (или почти единственной) мусульманской газетой, с огромным влиянием на всех тюрков; и потому, например, казанские татары включают Исмаила Гаспринского, как великое имя, в свою собственную историю литературы. Гаспринский был не только талантливый журналист и педагог, но и беллетрист, проявлявший себя в форме писем путешественника «Муллы Аббаса французского»; часть их составила утопическую повесть «Дар-ур-ра-хат» («Край вечного блаженства») об идеальном мусульманском высококультурном и высокопрогрессивном государстве, которое якобы сохранилось в неприступных горах южной Испании, как остаток разоренной испанцами Гранады (отд. изд. 1891). Возле бахчисарайского «Терджимана» сосредоточились в помощь Гаспринскому на литературном поле местные крымские культурные силы: из более старых — педагог Исмаил Ляманов (род. 1871), из более молодых Сабри Айвазов и Осман Акчокраклы (род. 1879). Последний начал литературную деятельность в Петербурге, как переводчик «Бахчисарайского фонтана» Пушкина (Спб., 1899), басен Крылова (Спб., 1901), как знаток старины («Образцы мусульманских письмен», Спб., 1900); он же явился и поэтом-драматургом. Литераторы группы Гаспринского старались в языке держаться наречия южно-бережного, то есть писать близко к османскому. Почти все они дожили и до наших дней и видели двадцатипятилетие некоторых своих начинаний, между прочим, например, крымско-татарского театра (1901—1926). Первую тат. драму «Чему быть, тому не миновать» паписал Абд. Озенбашлы (Бахч., 1901); для обогащения тат. репертуара делались переводы с русского («Скупой рыцарь» Пушкина, «Мещане» Горького, и др.). Революция 1905 г. вызвала к жизни новое литературное молодое поколение. В противоположность Гаспринскому оно пишет но южнокрымски, без стремления отожествлять свою речь с османскою (поэт Шамиль Токтар Газы, автор лирического сборника «Вопль Крыма», 1910), отчасти оно пускает в литературный обиход речь внутреннего полуо-ва, то есть сев,-крымские говоры (бытоврй поэт Хасан Чергиев, с 1909 г.). С 1910-11 гг. присоединяются сюда одновременно поэты и молодые ученые: Чобан-заде, Одабаш Лятиф-заде и др.интеллигентные крымчаки-татары; большие надежды подавал Челебиев (Челеби-джан), поэт в народном духе, погибший в 1917г. После Февральской революции 1917 г., несмотря на тяжелые условия жизни в период от Временного правительства до врангелевщины, сверкнуло все же немало новых крымских поэтов. Продолжали они либерально-националистические традиции Токтара-Газы и Чергиева. Тогда же выдвинулся Омер Ипчи, начавший писать еще в 1915 году на скамье духовной семинарии; потом он избрал себе псевдоним «Алкедай», то есть «Красный бард». Когда в 1921 году наступила советская власть, Алкедай-Ипчи, Лятиф-заде и нроф. Чобан-заде определенно примкнули к платформе октября. Алкедай показал себя эффектным драматургом. Кроме того, начинают проявлять себя в советском направлении и совсем юные литературные силы, среди которых наиболее таланта можно подметить у поэтов: Эшрефа Шеми-заде, Менли-Азиза Джавтобели и Керима Джаманаклы. Пишут они в духе Демьяна Бедного. область научной литературы на тат. языке иногда дает теперь ценные издания, например «Крымская трагедия в царский период, или татарские переселения», Ахмеда Озенбашлы (Симфер.,1925). Но лучшее о Крыме, его истории, древностях, издается все еще по-русски, в Симферополе, причем и ученые тат. силы принимают живое участие в русских изданиях, например в «Известиях Таврического Ученого Общ. Истор., Ар-хеол. и Этнографии». Газетное и журнальное дело за последние годы хоть и подвинулось, но сравнительно мало. Старый «Терджиман» Гаспринского замолк вскоре после его смерти, а вместо того при Временном правительстве (1917) появились было «Миллет»

(«Нация») и «Крым Уджагы» («Крымский Очаг»). Теперь выходят советские газеты, как «Йели Дюнйа» («Новый мир»), и два ежемесячных журнала. — См. И. Гаспринский — брошюры: «Русское мусульманство» (1881) и «Проблески культурного движения татар, татарская книга, школа, учащиеся, женщина, театр, благотворение, типографии и издания» (приложение к 40-му номеру «Терджимана» за 1901 г.); о самом Гаспринском, имя которого окружено ореолом, см. у Дж. Валидова: «Очерк истории образованности и литературы татар до революции 1917 года» (М., 1923, стр. 60—54 и 85; по автобиографическому письму самого Гас-принского) и в приготовленной к изданию «Истории мусульманской печати в России» Керима Саидова (в Казани); А. Крымский, «Литература крымских татар», стр. 165—198, в его сборнике «Студп з Криму» (Киев, 1930, изд. Акад. Наук), с антологией, в украинок, переводе.

V. Из прочих Т. л. обильнее казана ско-татарская. До XIX в более интересными были в ней кое-какие исторические произведения касательно местного прошлого или некоторые мистико-нравоучительные стихотворения—«хикметы», обнаруживающие на себе влияние старинного средне-азиатского поэта XII в Ахмеда Йесеви. В общем, однако, каз.-тат. литература чуть ли не до половины XIX ст. носила в главной своей массе характер односторонний, узкомусульманский, богословский. Многое в Казани печаталось даже не по-татарски, а на священно-исламском языке — арабском; в изобилии издавались кораны (сперва по распоряжению Екатерины II, а потом оказалось, что это очень выгодная статья дохода для типографий); печатались средневековые арабские сочинения по догматике, по богословской юриспруденции (например, Кудурий, XI в.), по мусульманской этике и проч. Вместе с тем усердно перепечатывались и старинные произведения тюркские в том же роде, например вышеупомянутые среднеазиатские наставительные стихотворения Йесеви XII в., османская религиозная поэма «Мохаммедийе» XV в и др. Вся эта казанско-печатная исламская литература мулл, чуждавшаяся живого местного наречия, широко распространялась не только в Поволжья, но и среди прочих мусуль ман-тюрков, где она иногда бывала даже более понятна но языку, чем на месте печатания. Светская же литература сводилась к изготовлению заказ пых стихотворений, например, па торжественные семейные случаи в жизни богатого татарина (родины, свадьба, похороны); за это пииты получали от зажиточных героев торжеств приличную мзду и тем довольствовались, а о печатании таких стихов, конечно, и не думали. Личная лирика в староазиатской литературной форме, быть может, наиболее любопытно выразилась в элегических стихах несчастливо влюбленного сельского муллы Аб-дул-Джаббара (ум. 1850; изд. 1886); а светскую прозу заполпил старинный, общеизвестный сказочно - романтический репертуар целого мусульманского мира: про могущественных халифов, про мудрых и коварных везирей, про писаных красавиц харема. Однако, в XIX в потребность в иной литературе, подходящей к новым, если не западноевропейским, то хоть к русским условиям жизни, не могла, конечно, понемногу не сказываться у татар, — и даже еще в 1-ой полов. XIX в Ближайшая иноязычная литература, русская, как ни как, оказывала свое прогрессивное воздействие; да и османские западнические течения XIX в доходили до Поволожья. В конце первой четверти XIX в выдвинулся, не без содействия академика - арабиста Френа, ученый историк-татарин Ибрагим Халъфин, который в 1822 г. издал «Жизнь Джингиз-хана и Аксак Тимура» с предисловием, где он просит татар собирать гибнущие исторические памятники и устные народные исторические предания; в 1824 г. Халь-фин издал средне-азиатского джага-тайского историка: «Родословное древо тюрков» Абульгазы Бехадур - хана. В 1860 ые годы, в т. н. «эпоху великих реформ», выдающееся явление — либеральный богослов Марджани (1818 — 1889); плодовитый, неутомимый писатель, он, не боясь укора в неправове-(рии, не переставал звать татар прочьот схоластической науки к подлинной, европейской; он же дал ряд объёмистых исторических монографий, по истории хазар, булгар, Золотой Орды, тюрков Ср. Азии, Новоложья и Крыма. Вокруг этого свободомыслящего муллы группировался ряд казанско- татарских деятелей - просветителей, все с богословским уклоном. Его ученик («шагирд»), а потом друг — Хюсейн Фейзханов—был лектор восточного факультета в Спб. и поддерживал связь Марджани с ученым европейско - русским миром. Независимо от Марджани и даже в некотором антагонизме действовала чисто светская группа, где центральное место занимает широкообразованный педагог (родом все же из духовных) Кайюм Насыров (1825— 1902). Во деятельность приходится главным образом на 1880-ые годы. Кайюм Насыров («татарский Ломоносов», «отец нового татарского литературного языка») работал, главным образом, как всесторонний просветитель-педагог; между прочим, он проводил просветительные передовые идеи через издание (1871—1896) ежегодных татарских календарей с общеполезным отделом. Имея в виду удобопонятность письменности для народа, Насыров составил тат. грамматику и стилистику, причем посильно старался дать литературную нормализацию своему наречию в таком направлении, чтобы книга была понятна и казанцам-про-столюдинам и прочим тюркам. Он был этнографом: по-русски — статьи о поверьях каз. татар, в VI т. «Заи. Географ. О-ва» 1880 г., а по-татарски —ценный энциклопедический сборник, где много места отведено народной словесности татар: «Плоды собеседников» (Каз, 1884). Насыров был и историком татарского прошлого и с 1885 г. состоял действит. членом Казанск. Общ. истории, археол. и этногр. В области изящной беллетристики Кайюм Наоы-ров не проявил самостоятельного творчества, но он обработал по - татарски любимые восточные сборники: «Сказки 40 везирей», домостройную «Книгу Кабуса» и др., — эти обработки Насы-рова имели громадный успех в широкой публике и еще при его жизни выдержали свыше иолудесятка изданий. Как бы на помощь Насырову, выступили в 1880-ых гг. первые подлинные татарские беллетристы—самоучки, но проникнутые духом русской литературы. Фатих Халидов получил образование в медресе, но в молодости был приказчиком и научился русскому языку. Подобно Насырову, он занялся календарным делом, только не альманахами, а стенными отрывными календарями, с разными сказочно - беллетристическими вещицами на обороте листков. С османского языка он на татарский перевел арабскую «1001 ночь». Особый успех выпал на долю театральных пьесок Халидова; они в драматической своей постройке слабы, но зато метко бичуют старые, все еще не отживающие тины каз. купеческой среды, «темного царства»; драма Халидова «Отказ от бедной девушки» (1888) выдержала несколько изданий. Не менее заслуживает внимания самоучка-романист Загир Ярулла Би-чеев. У него повести — «лекоковского» уголовного типа Габорио, например «Тысячные капиталы (Олюф), или краса-вица-Хадиджа» (Каз., 1887), «Смертный грех» (Каз., 1890) и т. и. В произведениях этого первого поколения беллетристов причудливо сплетаются западные приемы с неизжитыми старыми восточными; у них переплетается живой волжско- татарский яз. с искусственными неизжитыми еще остатками мертвого джагатайского языка или хоть и с живым тюркским языком, но для Поволожья чужим, далеким—османским. Далее, в 1890--1900-ЫХ гг. новое передовое поколение казанцев, значительно планомернее подвергшееся русскому культурному воздействию, создает свою уже незаурядную литературу, постепенно подготовившую татар и к восприятью революции в 1905 г. Создалась эта литература 1890 —1900 гг. резко но русскому типу, причем, однако, одновременное воздействие новой осм. литературы не только не устраняется, но — по крайней мере у некоторых из татарских писателей этого времени—ощущается даже с особо подчеркнутой силой. С более старым направлением связывают их, словно передаточное звено, такие педагоги, как Терегулов, такие беллетристы,

как Ак-джигит. Ибрагим-мирза Тере-гулов, преподаватель (1892 — 1912) казанской учительской школы, был издатель полезных книг для татар, организатор популярных лекций и т. и. Бытописатель новых людей, Муса Ак-джигит, считающийся первым татарским беллетристом-реалистом, выступил еще в 1880-ых гг. в своей повести «Мулла Хисамеддин» (Каз., 1886) с сюжетом о борьбе прогрессистов в татарской деровне, в лице молодого муллы Хисамеддина, против клерикального невежества; Ак-джигит получил русское гимназическое образование, но начитался и легких османских романов Мидхата. Безграничные женские суеверия осмеивает анонимная «Комедия в Чистополе» (1894) и тому подобное. И талантом и оживленной деятельностью выделяется Фатих Каримов, который образование получил сперва в мусульманской чистопольской медресе, потом в конце 1880-ых гг. учился пять лет в Константинополе; в 1892 г. был преподавателем на родине, па тат. педагогических курсах. Позже, в 1900-ых гг., Каримов посетил все главные города Европы по делам золотопромышленной фирмы Рамиевых и восторженно описал европейскую культурную жизнь в своей, заслужившей популярность, книге: «Путешествие по Европе». Пропаганду европеизма и осмеянио тат. отсталости провел он и в ряде учебников, и в беллетристических рассказах, и все это на довольно чистом тат. языке, более чистом, чем у Кайюма Насырова. Революция 1905 г. толкнула Каримова в газетную публицистику. Свобода печати тогда, после 1905 г., сразу создала обильную татарскую прессу — возникли газеты, журпалы всяких направлений. В Петербурге мулла Баязидов стал издавать «Нур» («Свет», 1905 — 1914), архаичный по языку, достаточно архаичный и по идеям. Там же в Петербурге «Ульфет» («Дружеское общение», 1906 — 1910), орган Решида Ибрагимова, —two, который был председателем на всетюркском съезде в Нижнем Новгороде в авг. 1906 г., —новел войпу одинаково и против консервативных мулл и против «мальчишек-социалистов». В Ка зани большой успех приобрела газета

«Юлдуз» («Звезда») Максудова (1906 — 1918), всегда полная политических новинок и угождавшая вкусам мелколиберального казанского купечества и приказчиков. А Фатих Каримов явился с 1906 г. редактором оренбургской газеты «Вакт» («Время»), и эта газета заняла безусловно первое место среди всей татарской прессы; деньгами обеспечивали издание золотопромышленники Рамиевы, читателями были передовая часть буржуазии и либеральная интеллигенция. Во время балканской войны Каримов съездил в Турцию и в своей книге «Константинопольские письма» трагически описал ужасы войны, разгром турецкой армии и во всем винил культурную отсталость мусульманского мира. Одновременно он издавал беллетристические рассказы; из них «Фантазия или действительность» юмористически воспроизводит жизнь одного из татар-депутатов Государственной думы; «Фатыма-мурзачка»—из жизни крымских татар. В «Вакте» работал было и Юсуф Акчурин, тесно связанный с константинопольскими политиками-на-ционалистами, и, до 1914 г., Бурган Шараф, талантливый публицист. Ради своего дяди, либерального богослова Риз. Фахруддпиова, Каримов позаботился о создании в Оренбурге двухнедельного литературно - научного журнала «Шура» («Совет», 1908—1915). Этот Риз. Фахруддинов—романист, рисующий— языком очень и очень осма-низировапным—идеальные образы передовых мусульманских женщин («Селиме», «Эсма»). Он же —историк, он и философ-критик, увлекающийся вольнодумными стихотворениями арабского поэта Абуль-алп Мааррийского X— XI в Поклонником и популяризатором Абуль-али Мааррийского был и другой сотрудник «Шура» —Муса Бигеев (род. 1875). Там лее в «Шура» помещал на языке полуосмапском свои изящноэлегические стихотворения певец природы Дердменд Рамиев (ум. 1921), золотопромышленник, основатель и газеты «Вакт» и журнала «Шура». Татары-социалисты издавали (1905) газету «Танг» («Заря») в Казани почти полгода, пока правительство не иорассылало их в отдаленные края

(Вологодскую губ. и тому подобное.). В «Заре» впервые выдвинулся виднейший из всех новых татарских писателей Аяз Исхаков (род. 1878, сын сельского муллы, прекрасный знаток простонародного быта. Тургенев, Толстой, Гамсун, Мопассан, Уайльд были учителями Исхакова, и в их духе писал он (нач. с 1897) свои талантливые повести, драмы; с произведениями Горького он, несомненно, был тоже знаком недурно; старых лее русских писателей (Пушкина «Капитанскую дочку», Гоголя «Старосветские помещики») Исхаков переводил на тат. яз. И в беллетристике, и в драмах, и в публицистических органах (после революции 1905 г.) Исхаков применял подлинную речь татарского простонародья,и он-то, более прочих, возвел ее на степень литературного языка. За свое политическое направление пришлось ему немало пострадать; из архангельской ссылки разрешено было ему вернуться только в 1913 году От чахотки преждевременно умер другой из столпов новой татарской литературы, который тоже отринул (в 1907 году) чужую османскую речь и с черезвычайной художе-ственпостыо воспользовался чистым родным языком простого татарского народа — кроткий лирик Абд. Тукаев (1886 —1913); он лее переводил на татарский язык Пушкина, Лермонтова, Плещеева, Майкова. (По-русски образцы из Исхакова и Тукаева — в юбил. сборн. Веселовского, 1914, стр. 243 — 279). Молодые литературные таланты после 1905 г. вообще многочисленны. Как раз к этому нее времени относится блестящее развитие тат. драматической литературы, — область, в которой сверх Исхакова («Жизнь с тремя женами», «Брачный договор». «Учитель», «Без пути», «Светопреставление» и др.) выделился «отец татарской драмы» Али Асгар Кямаль, плодовитый автор множества мастерских пьес: «Первый спектакль», «Ради подарка», «Несчастный юноша», «Тайны города» и др. Из прочих писателей особенно популярны — сатирик Фатих Амирханов, объективный наблюдатель быта Шериф Кямаль и, так сказать, классик татарской литературы XX в., Алимджан Ибрагимов. Первый из них, Амирханов, кроме области сатиры, заслужил известность еще как редактор (с 1С07 г.) радикальной газеты «Аль-ислах» («Реформа»). Шериф Кямаль, первоначально корректор в оренбургской газете «Вакт», не мудрствуя лукаво от себя, картинно и правдиво рисует сцены печальной действительности из яшзни различных слоев татарского общества, чаще всего простонародного (хороший роман «Чайка» изображает лсизнь рабочих татар на рыбных промыслах Каспийского моря); но автор от себя не считает нужным подсказывать читателю какие-нибудь выводы из печальной картины. Алимджан Ибрагимов (род. 1887), пишущий изящно-отделанным простонародным языком — художественный бытописатель как интеллигенции, так и простого люда. Из жизни интеллигенции Ибрагимов дал большой роман «Молодые сердца» (1912) и «Наши дни» (1920) о революции 1905 г. Среди рассказов Ибрагимова из жизни простого народа лучшим произведением считается небольшая его повесть из быта Башкирии—«Дети природы» (1914; русск. пер. в «Советск-стране», Л» 2, 1928), а из быта степных киргиз-казаков — повесть «Дочь степей» (1920), на социальном фоне контрастов в полоясении кочевников-бо-гачей и кочевгшков-бедняков. Из новых своих рассказов Ибрагимов в «Людях» рисует психологически тонкие картины голода, доводящего до людоедства, в тат. селе — тема, которую стихами обработал М. Гафури: «В когтях голода» (Уфа, 1923). Ибрагимов — лучший из беллетристов, и перед ним тускнеют прочие современные тат. писатели, не исключая и Ф. Сейфи, бытописателя трудящегося люда (фабричных рабочих, грузчиков и тому подобное.). Ибрагимов—и историк. Памятный 1905 г. у него изобралсен не только в романе, но и в серьезной, вовсе не беллетристической книге: «Татары в революции 1905 года» (Каз., 1926). Его «Вопросы литературы» (Казань, 1925) тоже имеют научно-высокий историко-литературный иптерес. Вообще же историч. литература на тат. языке в XX в дала немало интересного. Сперва мы, с одной стороны, встречаем в XX в ста-ротипного татарско-башкирского историка Мурада Мекканского, который в Мекке и других мус. центрах насквозь пропитался азиатской традицией и мусульм. фанатизмом. С таким настроением написан его богатый фактами «Хороший подбор известий» («Талфик аль-ахбар») по истории татар, па языке арабском; цензура конфисковала издание. А с другой стороны, не ста-рометодной —выгодно выделился в области историографии ученый самородок-башкир Зеки Валидов. Он обратил на себя внимание сперва своею «Историей тюрков и татар» (1912), писанной под влиянием французской «Introduction h 1’histoire des Turcs et des Mongols» Леона Казна. И от казанского Общества археологии, и от петербургской Академии наук ему Давались ответственные научные командировки; он открыл новый га-риант «Кутадгу Билиг» и недавно в Персии, в_ Мешхеде —отрывок арабского путешественника-русоописате-ля ибп-Фадлана. Валидову принадлежит еще ряд исторических работ на тат. языке, где применены методы европейских исследователей. Теперь он профессор истории Ср. Азии в константинопольском университете. Новые перспективы открылись для тат. историографии особенно в советский период с образованием Татарской АССР (смотрите XU, ч. 3, прил. 7). Основалось в Казани «Научное общество татарове-дения», издающее свой «Вестник» (с 1925 г.) по-русски. История и литература татар стали обязательным предметом в высших учебных заведениях и обогатились сводными обобщающими сочинениями. По изучению общей истории тюрков и татар видное место занял проф. Азиз Убайдуллин, питомец казан, у-та, ученик проф. Фирсова, издавший по-тат. курс «Истории татар». Он асе вместе с Али-Рахимом издал «Историю татарской литературы», три чч. (Каз., 1922 — 1924), начинающуюся с обще-тюркского периода. И Убай-дуллин и Али-Рахим дали по статье о тат. историографии и литературе за пять лет существования Тат. Сов. Республики в юбил. сборнике «За пять лет» (Каз., 1925). Есть ценные издания по специальным областям истории литературы; так, по случаю 20-летия поволжского тат. театра издан очень полезный сборник «Татарский театр 1906—1926» (Каз., 1926), где руководящая истор.-литер. статья принадлежит незаурядному молодому исследователю Абдуррахману Сади, автору (с 1908 г.) многих солидных ист.-лит. работ.

Библиограф и я. См. в «Бюллетенях» Пет. акад. наук, В. Дорн, «Chronologisches Yerzeiohniss der seit dem Jala re 1801 bis 1866 in Kasan gedruokt’en Werke» (Melanges Asiatiques, V, 533-649); П. Д. Смирнов, «Мусульманские печатные издания в России», в «Записках Воет. Отделения Русск. Археол. О-ва», т. Ill—VIII, 1888—1891, Ш-стр. 97-114; Н. Ашмарин, «Очерк литературной деятельности казанских татар-мохаммедан за 1880 —1895 гг.» М. 1901 (под ред. А. Крымского); его же, «Несколько слов о современной литерчтуре казанских татар», в «НСурн» Мип. Нар. Проев.», 1905, септ.; Неджаб (псевдоним), «Пробужд ние русских татар и их литература», в «Современнике», 1911, № 4; Дж-Валидов, «Очерк истории образованности и литературы татар до революции 1917 г.», М. 1923 (1-ый вып. объявленной серии «Татарская литература в переводах на русс, яз.», под ред. П. Рсдимова и Гали м-д жат Шараф). За новейшими литературными явлениями можно отчасти следить по казанскому «Вестнику научного общества татароведения», который издается с 1925 г. и 1-ую свою книгу начал историко-литер. статьей Али-Рахима: «Кайюм Наоыров, к столетью со дня рождения», а 8-ую книгу отвел обстоятельной оценке Ал. Ибрагимова, «поэта красоты и свободы».

VI. Литература Казакстанл (неправильно— киргизская). Мусульманский по исповеданию, кочевой (теперь уже полу-кочевой) казанский народ плохо усвоил себе тонкости исповедь;ваомой им исламской религии и, в общей своей массе, совсем не знает заскорузлого мусульманского фанатизма по отношению к культурным новшествам; но по этой же причине он долгое время почти не создал себе даже того схоластического суррогата литературы, какой традиционно поддерживался у прочих русско-подданпых тюрков-мусульман. Кочевые муллы у казаков (киргизов) чаще всего бывали из татар и пользовались литературой поволжской. Главное духовное богатство казанского народа искони составляла обильная и разнообразная устная народная словесность, особенно исторические пеепи о славном прошлом казанских орд, частенько, впрочем, с заимствованиями из эпоса других тюрков (наир., ногайцев). Существуют профессиональные певцыкоторые не только хранят песни старины, наир, особо-знаменитую романтическую старинную поэму «Кузу-Кьор-печ», но и сами слагают песни. Из близкого к нам времени наиболее прославились певцы-слагатели: Урунбай, Наврузбай, Ногойбай. Те казаки, которым удалось в XIX в получить в русских школах образование, свойственное интеллигентному человеку, очень естественно направили свои литературные усилия как раз на записывание обильных этнографических песенно-фольклорных материалов своего народа и сохранившихся в народе исторических воспоминаний, да на документальное историческое освещение их. Прибегали они в своей работе и к русскому языку. Так действовал в середине XIX века потомок Джингиз-хана, вполпе образованный по-русски историк и этнограф Чокая Валиханов (1835—1866); он оставил след и как русский ученый. В национальном отношении выше, однако, стоят более поздние интеллигентные казаки-этнографы такого типа, например, как доныпе усердно работающий фольклорист А. А. Диваев. Его «Этнографические материалы из Сыр-Дарьинской области» (Ташкент, 1893) сразу обратили на себя сочувственное внимание серьезной ориен-талистической критики, а среди прочих его трудов важное место занимает «Киргиз-казацкий богатырский эпос», изданн. Диваевым после революции 1917 г. в нескольких выпусках. Уважением пользуется еще более новый ученый писатель М. Тынышпаев, одновременно инженер и археолог-историк, автор полезных генеалогических «Материалов к истории киргиз-казанского народа» (Ташк., 1926). Сверх природных казаков, усердно работали в XIX в над собиранием, изданием и объяснением произведений народной казанской словесности и русские ориенталисты, одни на месте—в туркестанских, или оренбургских, или иных азиатских изданиях, другие—в петербургских (Рад-лов, Мелиоранский, путешественник Потанин) или московских (в частности в «Этнографии. Обозр.» с 1889 г. и в «Труд. Этнограф. Отд.»). Все это, взятое вместе, в течение XIX в пробуждало, да и теперь еще не перестает пробу-1

ждать национальную сознательность в казанском обществе. (См. «Указатель» А. Алекторова в казанск. «Известиях Общ—ва археол., истории, этнограф.», 1903 и 1904). Одновременно с научным влиянием родной этнографии и истории, заводимые в крае русские школы с русской литературой и культурный пример соседних волжских татар тоже делали свое дело, вызывали тягу к созданию своей собственной литературы, «киргизской», и во 2-ой полов. XIX в (приблизительно, в 1870-ых гг.) начинаются первые опыты киргизской беллетристики. Часть таких опытов занимает середину между чисто-народной поэзией и личным искусственным творчеством и преемственно связана с 1-й полов. XIX в Сюда, например, можно отнести позднюю отповедь одного казанского простонародного поэта па сатиру благочестивого татарина, осмеявшего казанские степные нравы еще в 1841 г.; эта сатира (издал ее Радлов в IV т. своих «Образцов») напечатана была для широкой публики в 1879 г. и выдержала несколько изданий, так что казакам, хоть и поздно, но пришлось защищаться тем же оружием, печатным стихотворством (смотрите А. В. Васильев,—советник Тургайского областного правления, трудолюбивый кнргизолог,—«Материалы к характеристике взаимных отношений татар и киргизов с предварительным кратким очерком этих отношений». Оренбург, 1898. Рец. П. Ме-лиоранского в петерб. «Записках Восточного Отделения»,т. XI, 1899,ст.364— 366). Приблизительно к такой же лишь полу литературной категории относятся расцветшие в 1880-ых гг. юмачиков-екие сатиры, эпиграммы и даже прямые личпые пасквили (по временам запрещавшиеся цензурою) на те уродливые формы усвоения русско-европейской «культуры», какие тогда можно было наблюдать в т. ск. «передовом» казанском обществе. Автор, плодовитый Мевлегей Юмачшов, обнаруживает в них консервативное тяготение к заскорузло-мусульманским настроениям татарских мулл, а не к новаторствам. Язык—близкий к народному казанскому, но не чистый. Совсем в другом идейном направленииначал писать, на языке полутатарском-полуказакском, в 1890-ых гг. свои бесхитростные стихотворения казанскобашкирский кочевой мулла Мнфтахуд-дин, обыкновенно называемый Ак-Мул-лс: он в т. п. «мерсийе.» благоговейно воспевал казанско-татарского ученого деятеля Марджапи; он юмористически бичевал смешные явления степного быта; он остроумно описал свое пребываппе в русской тюрьме, куда его посадили по доносу одного разобиженного богатого киргиза, и тому подобное. (посмертно Ак-Муллу издал Баттал, с биографическим очерком). Несравненно интеллигентнее, чем иолулите-раторы типа Юмачикова и Ак-Муллы, Другие писатели той же 2-й пол. XIX в., люди лучшей русской культуры—Ал-тыпсарин и Кунапбаев, от которых обыкновенно считают начало подлинной киргиз-казакекой литературы. Ибрагим Алтынсарин, человек русского воспитания, первый инспектор русско-киргизских школ в Тургайской области, составил (1879) «Киргизскую хрестоматию», начав ее элегически-па-трнотичееким заявлением: «Несуществование в киргизском народе грамотности и неимение до этих пор ни одной книги на киргизском языке побуждали преподавателей учебных заведений для киргизских детей заменять киргизский язык татарским и, т. о., без всякой видимой полезной цели, ученикам приходилось поневоле привыкать к непонятному для неграмотных киргизов татарскому языку, игнорируя тем свое родное наречие, пн в чем не уступающее татарскому». «Составляя хрестоматию, — продолжает Алтынсарин—я имел в виду, чтобы книга эта, как первая и единственная ея;е в нашем родном языке, могла служить питательною книгою как для киргизских мальчиков, воспитывающихся в русско-киргизских учебных заведениях, так и вообще для народного чтения, и чтобы приводимые в книге рассказы были преимущественно в Духе киргизов». В первой половипе хрестоматии Алтыпсарин и стихами и прозаически с любовью переделал для земляков полезнейший общеобразовательный материал русск. хрестоматии Лаульсоиа, а во второй пол. дал извлечения из песен и стихов лучших казанских певцов и казанские пословицы и поговорки. Через учителей и учеников хрестоматия Алтынсарипа и вне школы получила самое широкое распространение и сильно послужила к возбуждению национального духа у казанского парода. Абай Кунапбаев (1846—1904), из семипалатинского уезда, толсе весь проникнут русской литературой, ценить которую он научился не столько через русскую школу, сколько через политических ссыльных. Его стихотворные переводы из русской поэзии превращались в национальное кирг. достояние; папр., он переводил пушкинского «Евгения Онегина», и вся кирг. степь распевала «Письмо Татьяны», усвоивши его от профессиональных певцов, иод аккомпанимент домбры. Дух простого искреннего пушкинского лиризма и лермонтовской грусти переносил Кунапбаев и в собственные художественные стихотворения, посвященные степной природе, красоте женщин, любви и тому подобное. Сильна у Куиапбаева и обличительная струя. Он бичует невеясество и предрассудки своего племени с щедринской (как он сам говорил!ядовитостью или с насмешливостью Крылова, басни которого он, как и Алтынсарин, тоже переводил для своего народа. Т. о., на рубеже XX в улсе более или мепее определилась или, по крайней мере, наметилась искусственная литература на народном казанском языке, проводящая главным образом идеи педагогические и культурно-просветительные в духе течений нового времени. Само русское правительство в 1888 г. стало издавать в Омске на «киргизском» языке почто в роде газеты, как особое прибавление к «Акмолинским областным ведомостям»; имелась в виду необходимость ознакомлять киргизов с русскими правительственными мероприятиями и, кроме того, распространять между ними всякие полезные сведения. Огромное влияние имел на развитие казакск. литературы 1905 год. Всюду возпикли литературпо-интеллигентные кружки «молодых киргизов», казакск. учителя. вступали в «Союз учителей и деятелей народного образования» (1907) и т. и., и через несколько лет после револю-

13 «-Х

ции мы уже видим ряд казакск. газет и журналов: в Оренбурге («Казак»), в Троицке («Айкай»), Уральске («Казак-стан»), Семипалатинске, даже в пека-закск. Ташкенте. Выдвигается публицист и историк А. Н. Буксйханов. Он привлекается к работе русскими учеными как авторитет в изучении Киргизии; с его участием составлен XVIII-ый том «России» В. Семепова: «Киргизский край» (СПБ, 1903). Для защиты национальных прав своего парода, А. Н. Бу-кейхапов входит в контакт с интелли-генцией прочих народностей. В сборнике «Формы национального движения в современных государствах» (под редакцией А. И. Кастелянского, С11Б, 1910) есть и статья «Киргизы» Букей-ханова, где даны кое-какие сведения и о новозародившейся современно-политической казанской литературе; например, о переложепии катехизиса русской партии Народной свободы в песню, распевавшуюся народными киргизскими певцами в 1905 г. Поэт и беллетрист Мир-Якуб Дулатов (род. в 1885 г. в Тургайской степи, в Средпей орде)—аульный учитель, русского школьного образования. Его поэзия полна первобытно-стихийного энтузиазма в призыве соотечественников к подлинному просвещению, которое одно лишь возвратит обижепному киргизу его законные нрава и даст молодому поколению «светлые дни». Сборпик стихов Дулатова «Ойан, казак!» («Проснись, киргиз!», 1909) выдержал два издания и был в 1911 году конфискован Главпым упр. по дел. печати. В другом стихотворном сборнике Дулатова: «Азамат» («Юноша», Оренб., 1913) содержатся и такие переводы с русского, как «Роза» Пушкина и «Спор» Лермонтова.Между двумя лирическими сборниками Дулатов дал первый роман из киргизской жизни, о горемычной женской доле: «Ба-хытсыз Джамал» («Несчастная Джамаля», 1910). Выдается и как общественный и как литературный деятель Ахмед Байтурсун. Просветительпо-пе-дагогические стремления у пего на первом плане; оп, продолжая дело Алтынсарииа и Кунапбасва, переводит басни Крылова; тяжелое для усвоепия арабское письмо Байтурсун сильно упрощает и такою реформою содействует скорейшему распространению грамотности. До революции и до создания советской Казанской республики (1920 г.; см. XLI, ч. 3, пршь 27) Байтурсун был членом русских оренбургских ученых обществ, а теперь он председатель Академического центра в Казак-стане. Иногда от чистого казанского языка замечается у новых писателей уклонение и в сторопу джагатаизма, папр. у Хаджи-берди Джангирова. Это, т. сказ., последняя отрыжка прошлого: создание Казакск. республики, невидимому, окончательно укрепило письменные права за языком чистопородным казакским.—Письменная жизнь в новом Казакстане покамест, однако, сводится главным образом к популяризации науки, к вкоренению политической грамоты, к публицистическим заданиям, а собственно-литературных, «изящных», новых писателей пока-что не видать, по крайней мере таких, которые действительно выдавались бы своим талантом. Чисто пролетарское направление заметно лишь у самых молодых. Но, как и в других советских тюркских республиках, этот немногочисленный литературный казанский молодняк силен лишь своей совокупностью и энтузиазмом, а не блестящими литературными дарованиями: новейшие казанские поэты пролетарского типа—они преимущественно дословные подражатели и перепевалы Демьяна Бедпого. Все же злободневную службу они своим стихотворством несут недурно, и в том их заслуга. Против прежней, досоветской казанской поззии, возглавляемой национальным классиком Абаем Купанбаевым и продолжаемой Сейфуллином, Мука-новым и др., у новых раздаются не раз и ноты протеста: «долой абаев-щину»,—долой, как вредное идеалистическое течение. Об этой борьбе нреяс-них националистических литературных течений с новыми советскими см.

С. Садвокасов, «Молодой Казакстан» (библ. «Огонек», 1928, Ае 370), и А Арша-руни, «Заметки о нац. литературе» (в «Новом Востоке», 1928, кн. 23-21), где Аршаруни исторически запщщаетклассика Абая Кунанбаева против неуме-реппых нападок Ильяса Кабулова: «Философия казанского поэта Абая и еекритика» /«Советская степь», 1928, № 174, Кызыл-Орда), по новую «абаевщину» осуждает.

VII. Литература Узбекистана. Туркестан перешел под власть России в течение 1870-ых гг., частью непосредственно (упразднено ферганское ханство Коканд), частью вассально (ханство Хива, эмирство Бухара). До самых последних времен здесь сохранялась своя, старая джагатайская литература с ее старыми трафаретно-замершими средневековыми литературными формами и даже с ее старым умершим языком. Отчасти это была литература мулл, в набожно-мусульманском духе, конечно, и с обличением пороков,—в том числе, как это мы видели и у казанских татар, с сатирическим осмеянием религиозной ипди-ферентности и кочевой первобытности соседних казак-киргизов («Хивинская сатира на казак-киргизов», изд. с пер. А. Н. Самойлович в XX кн. «Зап. Воет. Отд.», 1910, ст. 052—055). Но, по средневековому обычаю, литература и в Узбекистане зависела преимущественно от щедрых меценатов, а меценатами были ханы да эмиры, которые и сами старались творить поэзию, чтобы по праву носить традиционный, почетный титул «обладателя сабли и пера». Судить о плодах музы царственных стихотворцев и их придворных кругов очепь легко по «Собраниям поэтов» («Маджма-ишуара»), то есть по антологиям, которые из этих кругов выходили. Таково, еще до русского утверждения, «Собрание поэтов» кокандского «обладателя сабли и пера» Омар-хана (ум. 1822); составлено оно, по его поручению, стихотворцами Фазли и Меш-рефом; чуть не сто лет спустя этот сборник, очевидно, как пе потерявший интереса для читающей публики, литографирован в Ташкенте (1900; в большей части тут стихи далее не по-тюркски, а на языке персидском). Таково и в XX в новейшее огромное хивинское «Собрание 30-ти царских поэтов, сопутствующих Фирузу», Хива 1909, 1638 страпиц in-folio (обзор их см. в рецензии А. Н. Самойловича, «Зап. Воет-Отд.», т. XIX, 1909, стр. 0198 — 0209)-«Фируз»—это стихотворный псевдоним хивинского хапа Сейида-Мухаммеда Рахима (он дал 101 газель в сборник); его сын Исфендияр (погибший во время революции) тонсе был стихотворец (о нем—А. Самойлович, «Из хивинской поэзии», в СПБ. «Восточном сборнике», 2, 1916, ст. 182 —189). Среди «30-ти хивинских поэтов» есть и мипистр (ди-ван-беги) Мохаммед Юсуф-бег; он — капитан русской службы, усердный читатель русских газет и журпалов, — что, однако, не помешало ему пойти в литературном творчестве обветшавшею рутинною стезей прочих хивинских стихотворцев,—«Для пих всех образец Мир-Али-ЯГир Неваи (XV век), по ни один, конечно, не имеет его дарований» — характеризовал этих поэтов в устной критике придворный ханский врач, оп лее редактор сборника, Ахмед Табиб, сам уже постигший, но па деле не применивший, преимущества новой литературы османской и ново-татарской, казанской. Любима была в этих придворных кругах XVIII — XIX в и историография. Она там получила специфическую придворную окраску; и, например, обильные исторические произведения, писанные под покровительством кокандского Омар-хана, полны льстивых генеалогических выдумок и поэтических прикрас. Полезна составленная по-таджикски в 1860-ых г.г. «Самария» мюфгия Абу-Т. гыра-ходжи, то есть историческое описание древностей и мусульманских святынь Самарканда (критич. русск. перевод В. Вяткина в VI вып. «Справочной книги Самаркандской области», 1898; тадж. текст, изд. Н. Веселовский, СПБ, 1904); исторические приемы тут, разумеется, самые старинные. Для простого узбекского и сартского народа вся эта старокнижная литература, искусственно писанная на умершем языке джагатайском или чужом персидском, была непонятна. Легче он понимал незатейливые, полупростонародныо письменные произведения, например доныне высокопопулярную и усердно читаемую повесть о юродивом Мешребе 1-й полов. XVIII в., прозаическую, но пересыпаппую стихами. (По-русски ее изложил В. Вяткин в юбил. сборнике А. Э. Шмидта, Ташк., 1923). На своем родном языке простой люд вырабатывал свою парод-ную поэзию, свой фольклор, и охотно,

13 41-Х

между прочим, публицистически откликался простонародными песенками на явления и события современности. Изгнание Худояр-хана из Ферганы (1875) народные сартские певцы оплакивали особыми печальпыми песнями (изд. Н. Остроумов в «Зап. Воет. Отд.», т. II, 1887, тт. VII и VIII, 1892—1893); ср. еще записанную Н. Остроумовым в Коканде (1891) сартскую песню-сатиру на хлопчатобумажного скупщика-пройдоху: «Виктор-бай» (в «Зап. Воет. Отд.», т. IX, 1895, стр. 87—92; см. еще его же «Сарты», 3-е издание, Ташк. 1908, стр. 73 и 79); или см. записанную А. Самойловичем песенку-сатиру ташкентских сартов на русские железнодорожные и административные порядки: «Вот вагонный пассажир» («Зап. Воет. Отд>, т. XIX, 1909, стр. 0159 — 0163). В XX в мы видим, как народный средне-азиатский язык понемногу проникает и в искусственную литературу, то в виде хаотической смеси с старо-джагатайской речью, то далее в довольно чистом виде, именно па сцепе. Под влиянием литерат. примера казанск. и азерб. татар, завелся свой театр и в Туркестане, и понятно, что в уста действующих лиц неестественно было бы влагать совершенно мертвую угасшую старо-джагатайскую речь. Сперва пьесы разыгрывались бродячими труппами на базаре, а с 1912 года—на таких же театральных сценах, как в казанском и русском театрах. Отцом ново-джагатайской драматической литературы считается ходжа-Бехбуди в Самарканде (уб. 1919), автор драмы «Отцеубийца» («Педер-кюш»); за ним последовали другие, наир. Абдурруф Шехиди (драма «Харемпые», из жизни духовенства, Наманган, 1912), и к нашему времени число среднеазиатских драматургов значительно возросло. Современный нам Фитрат дает революционные пьесы из жизни британской Индии («Истинная любовь», «Индусские революционеры»); Абдулла Бадри воспроизводит деспотизм бывших правителей Бухары («Разбойпик Намаз“); Чулпан посвящает свое творчество образам передовых жепщин-мусульма-яок («Восстание невольницы», «Яркыи Ой»); Гулям Зафари (председатель го-суд. театр, комиссии Туркест. республики) компонует первую узбекскую оперу «Халима», содержащую протест против исконпого рабства мусульманской женщины. Известны еще драматурги— Гази Юнус, Уйгур и др. (смотрите А. Са-мойлович: «Драматическая литература сартов», в петербургском «Вести. О-ва Востоков.», 1916, № 5; В. Пестовский: «Узбекский театр», в ташкентском журнале «Искусство и жизнь», 1922, № 1, с продолжением в ташк. журн. «Наука и проев.», 1922, № ]; перепечатано по-узбекски в зкурн. «Инкыляб», «Революция», 1922, № 3 и № 4). Некоторые из драматургов—одновременно и лирики, и с переживаниями своего личного «я», и с патриотической памятью о старине, нанр. Чулпан. Патриот-лирик—Ильбек, автор сборников «Кузгиляр», 1925, и «Ялкунляр», 1926. Контрастом этим теперешним националистам являются пролетарские злободневные поэты, преимущественно подражающие Демьяну Бедному, но покамест все это очень слабо (смотрите статью А. Аршаруни в «Новом Востоке», 1929, кн. 26—27). Можно бы рассчитывать, что новейшая драматическая литература явится предтечей и новой среднеазиатской беллетристики в европейском духе, а в частности — с новым, советским настроением. Пока-что дело подвигается медленно; и приходится отмечать даже такие, казалось бы незначительные, литературные явления, как сокращенный сартский перовод «Робинзона Крузо», 1911. Еще медленнее развивается на ново-джагат. языке литература научная, в новом духе. Лучше всего идет история в общем смысле и история тюрк, литературы в виде отдельных статей или монографий. Отметить можно, наир., работы Гази Халима Юнусова да небольшую компилятивную «Историю Бухары» Салчева; а на Всесоюзном тюркологическом съезде в Баку в 1926 году сообщено было об изготовленных узбекских переводах двух известных ориенталистических трудов: «История Бухары» Вамбери и «Туркестан в эпоху монгольского завоевания» В. Бартольда (с элегическим примечанием: «К сожалению, перевод этой книги до этих пор еще не издан и ждет очереди», стр. 53). Но истории тюрк, литературы выделяется

Фитрат (он и поэт); но и в этой области главная роль принадлежит не туземцам, а русским исследователям-ориепталистам. Даже в развитии газетной литературы Туркестан опоздал, сравнительно с прочими областями России. Сама русская администрация после завоевания края начала издавать в 1871 г. «Туркестанскую туземную газету», где применила «туземный» язык. Но этот пример большого успеха не имел. Характерно, что когда весною 1912 г. в Бухаре начала издаваться полуофициальная газета «Прелестная Бухара» («Бухара- и Шериф»), то она стала выходить на языке персидском и лишь раз в неделю по-тюркски; редакторы были: один — служащий русского политического агентства (Мир Ходжа Мирбедилев), а другой — опытный бакинский журналист (М. Джеляль Юсуф-заде). Более или менее оживленное развитие тюркской повременной прессы наступило лишь после революции 1917 г., сперва в пантюркском духе («Великий Туркестан»=«Улуг Туркистан», «Туран»), потом в советском духе («Иштиракийюн» — «Коммунисты», «Мнхнеткешляр тауши»=«Голос трудящихся», в Самарканде, «Инкыляб куя ши»=«Солнце револю Пии», в Хиве, и др.); очепь полезный научно-литературный журпал «Меа-риф в окутгучи» (то есть «Просвещение и учитель»), а из числа газет много научно-литературного материала содержит теперь в себе «Кизил Узбекистан». В настоящее время (1930) пресса здесь укрепилась, но приходится отмечать факт, что она меньше проходит в самую гущу узбекского населения, чем к так паз. «сартам», то есть отчерченным иранцам (лишившимся теперь этого прежнего своего имени).

VIII, Туркменская литература. В противоположность прочим тюркам, у туркменов чисто-народная словесность очень бедна, особенно если сравнить ее с богатым песенным достоянием таких, например, тюркских племен, как киргизы или ногайцы (ср. Г. Вамбери, «Das Tiirkenvolk in seinen ethnologi-schen und ethnographischen Bezieliun-gen», Дейиц., 1884, стр. 408). Вместо юго у них развилось и захватило сим-атии народных масс искусственноепесенное творчество полулитературных, полу народных поэтов, которые могли быть малокультурны и малограмотны, а то и совсем неграмотны, по по-своему хорошо обслуживали свой парод, разбитый па отдельные, пе раз междоусобно-враждебные племена. На их произведениях довольно сильно ощущается литературное влияние мистико-религиозного средне-азиатского поэта XII в Ахмеда Йесевн, причем сходство простирается и на внешнюю форму: туркменские поэты, как их образец Йесеви, слагают стихотворения пе литературными арабско-персидскими метрами, а народным тюркским силлабическим размером, и в их языке немало джагатайского (мертвого) элемента. Наиболее у них прославлен и для всех разрозненпых, политически несвязанных туркменских племен одинаково дорог и считается обще-национальным поэтом гьокланец Махтум-кули (ок. 1700 —1760), второй полов. XVIII в., сын пабожного муллы-поэта Довлет-Мамеда Азади. Другие тюркские народности подобного единого национального поэта не имеют. Личность Махтум-кули уже окружена легендой, и славным его именем просто затеняются все прочие туркменские стихотворцы. Не раз случается, что певец, «бахшы», распевая более или менее талантливое туркменское стихотворение, вполне ясно отмеченное именем определенного своего автора (например, Талибы, Немане и тому подобное.), способен сделать пояснение: «Ну, да ведь это тоже Мах-тум кули! разные бахшы переделывали немного песни Махтум-кули и вставляли в них свое имя» (смотрите «Указатель к песням Махтум-кули» А. Самойловича в Спб. «Зап. Воет. Огд.», т. XIX, 1909, стр. 0126). Неудивительно, что даже такой знаток тюркских литератур, как Г. Вамбери, хоть и знал о существовании кое-каких давних туркменских стихотворцев (например,талантливого ахалтекинского поэта Щейдаи; см. Вамбери, «Са-gataische Sprachstudien», 1867, стр. 139), все же счел возможным называть сборник песен Махтум-кули «единственным образчиком туркменской литературы», «das einzige Specimen turkoma-nischer Literatim» (смотрите Вамбери, «Die Sprache der Turkomanen und der Diwan

Machdumkuli’s», в Zeitschr. der I). Morg. Ges., т. XXXIII, 1879). Издал Вамбери 31 стихотворение, то есть какую-нибудь десятую часть того, что оставил Махтум-кули (ташкентское издание «Дивана» дал Н. Остроумов в 1907 г., отт. из «Туркест. Туземной Газеты»; еще Ташкент, 1911; Астрахань, 1913 и др.; изд. «Туркменгиза», Ашхабад, 1920, содержит 550 стр. Рукописный русский перевод Р. Езнаева, 1871, хранится в архиве Русск. Геогр. О-ва. Рукописи дивана Махтум-кули многочисленны; см. «Указатель» А. Самойловича в «Зап. Восточ. Отд.», т. XIX, 1909, стр. 09—013, 0125—0148,0216—0218, т. XXII, 1914, стр. 127—153; ср. еще статью Ахмеда Зеки Валидова,«ДиванС 1ахтум-кули» в оренбургском татарском журнале «Щура», 1913, № № 12—17). Даже для того времени (1879) заявление Вамбери об отсутствии туркменской литературы страдало преувеличением: ведь уже Борне в XV гл. своих «Travels into Bokhara» (1832) поместил воинственную песню поэта Бай-Мохаммеда, обращенную к персидским войскам Лютф-Али-Хана; Ходзько в своих «Specimens of the popular poetry of Persia» (Лонд., 1842, ст. 379—398) дал переводы не только из Махтум-кули, но еще и из других туркменских поэтов — из ахалтекинца Карадж-оглана, из мервца Кемине; у Березина давно были записаны и песня ахалтекинца Мару фи XVIII в., и другого, несомненно талантливого (известного тому же Вамбери), ахалтекинца Шсйдаи, и несколько песен До влет-яр- бега, что Березин и внес в свою «Турецкую хрестоматию», начатую печатанием еще с 1857 года (П-ой т. 1890; далее, в VII вын. тифлисского «Сборника сведений о кавказских горцах» (1873) помещены: «Рассказы и стихи тюркменского певца Нури» (йомудца с острова Челекена). Позднейшие работы А. Н. Самойловича (в «Зап. Воет. Отд.», т.т. XIX и XXII, 1909—1912, и в акад. сборн. «Туркмения», 1,1929) обнаружили наличность диванов довольно многих (до 70) иных литературных туркменских деятелей, помимо знаменитого Махтум-кули. И оказывается, что еоли стихи Махтум-кули полны суфийской окорби о суете и превратностях этого мира, то у других туркменских стихотворцев резче выступаюти другие черты. Таков представитель чисто любовной лирики мулла Нефес, протеже и панегирист мервекого хана Каджар-бая (он имеет, кроме лирического дивана, романтические ноэмы о влюбленной паре: «Зехра и Тахир», и др.). Бодрым юмором, шуткою, сатирою блещут мервцы Кемине и, более новый, Кьор-молла (о пем и его отце — А. Са-мойлович в «Живой Старине», 1907, вып. 4: «Туркменский поэт-босяк Кор-молла и его песня о русских»). Особенно характерна поэзия боевая, воинственная, то с кровожадно ликующим описанием победоносных битв, то с бессильной злобой пленника, захваченного врагами в неволю во время набега.

В последнем отношении типичны озлобленные рабские стихи туркмена-гьоклапца Зелили в плену у хивинцев и пежно-грустные элегии Сейиди в плену у персов, оба — конца XVIII, нач. XIX в Неграмотный текинец Даван-шаыр отразил текинско-сарыкское междоусобие в стихотворной перебранке с сарыкским поэтом Кара-огланом (пе-рев. А. Самойлович в примеч. к «Книге рассказов о битвах текинцев», Сиб., 1914, стр. 0105—0109); он лее, то прозою, то стихотворными вставками, сложил повесть «лубочного» стиля о победе Коушут-хапа Мервекого над войсками персидского шаха Насиреддина, которые карательно вторглись в Мерв в 1860-ом г. якобы в количестве 72.000 (на деле их было втрое меньше; изло-лсение у А. Самойловича в примеч. к «Книге рассказов», стр. 0110-0113). На ту же тему, иод литературным влиянием персидской «Шах-паме» («Книги. царей»), создался единственный дошедший до нас памятник туркменского искусственного эпоса, историческая поэма ученого муллы-кадия Абдуссат-тара: «Книга рассказов о битвах текинцев» (с персами, при шахе Насиред-дине). Ученый кадий силился писать на литературном языке Средней Азии, но невольно допустил значительное количество туркмопизмов (издал и перевел, снабдивши диссертацией, А. Самойлович, Сдб., 1914). Завоевание Гьок-тепо (Геок-тепе) русскими оплакал Мес-кин-Кылыч (русск. стихотворный перевод Ф. Михайлова в асхабадской газете «Закаспийское Обозр.», 1905, Л» 12; прозаический—Эфендиева—у музыканта-туриста В. Гартевельда: «Среди сыпучих песков», М. 1914, стр. 32 — 33).