> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Успенский Глеб Иванович

Успенский Глеб Иванович

Успенский, Глеб Иванович, один аз замечательнейших русских писателей. Род., по одним сведениям, 14 ноября 1840 г., по другим—13 октября 1843 г., в семье малосостоятельного чиновника в Туле. Учился въ тульской и черниговской гимназиях, в петербургском и московском упиверептотах. В 1863 г. оставил москов-университет и отдался литературе/ Участвовал во многих периодическихъ изданиях, по время наиболее известной и значительной деятельности У. относится к периоду участия в „Отечественных Запискахъ“. Последние годы жизни У. были омрачены тяжелой душевной болезнью, редко прерывавшейся короткими приступами созпания и окончившейся смертью 24 марта 1902 г.— За несколько времени до смерти писателя, когда не только на излечение, по и на временное просветление ужо не-оставалось никакой надежды, Н. К. Михайловский, со слов д-ра Синани, рассказал в „Русск. Богатстве“, в общих чертах, какими странными, мучительными видениями и помыслами терзался больной ум У. Позднее записки д-ра Аптекмана, ухаживавшего въ больнице за У., дополпили сведения, опубликовапные Михайловским, и перед читателем предстал своеобразный мир болезненных представлений, основанпых на удивительном раздвоении личности пораженного тяжелым недугом писатоля’. У. представлялся себе состоящим из двух начал—небесного и земпого, возвышенного и низменного. Начало светлое заключалось в той части существа, которая носила имя Глеб, начало земное—в той половине, которая называлась Иванович; и весь он, Г. И. У., представлял из себя арену для постоянной борьбы двух противоположных элементов, небесного и земного. Это был бред,тяжелый, мучительный, долгий, не оставлявший сомнения, что необыкновенно нежный душевный аппарат У. поражен глубоко и навсегда; но в систематичности бреда, в логической связи между отдельными его подробностями, в сложности представлений, вызываемых болезненно работавшей мыслью, проявлялась пф одна только болезнь, — виднелось как бы продолжение и развитие того процесса, который совершался в писателе задолго до болезни. И когда от болезни, от времени умирания и прекращения литературного творчества, мы обращаемся к самой деятельности, к произ- ведениям У., мы видим пород собой ту же мучительную боль из-за разобгафнпости и борьбы основных пачал чсловечоской природы в русских людях.

Начало литоратурной известности У. относится ко времени появления „Нравов Растеряевой улицы“ Это были очерки жизни бедного люда в захо лустном городе, но но банальные изображения внешней жизни пьяных и грубых мастеровых: но только подъ внешней грубостью, по и подъденстви тельной гнусностью У. хотел рассмотреть подлинный душевный процесс, открыть ту лабораторию, в которой вырабатываются озлобленные побуждоыия, питаются враждебные человеку импульсы, создается тот строй отношений, где человек не может смотреть на человека нпачо, как на врага. То внедрение публицистического элемента въ область художественного творчества, которое стало потом характерным для У., здесь отсутствовало, и, может быть, „Правы Растеряевой улицы“, „Разоренье“ представляют с внешпой стороны наиболее художественное произведение писателя. Тот юмор, который состазляст лучшую часть дарования У. и который, как это нн странно, увеличивает грустное впечатление, остающееся от рассказов, уже здесь сверкает всей силой своего блеска. Уже въ этих очерках заметно недоумевающее отношение писателя к явлениям, которые обычно вызываютъстрогое осу-зкдоиио поверхностных наблюдателей. Заглядывая в лабораторию, где формируется человеческая душа, У. узке здесь видит нерасторжимую связь явлений, зависимость действий человека отъ целого ряда сложных причин. Позднее эта зависимость выступает передъ ним еще ярчо Он но может, подобно многим писателям того времени, остановиться па обличении отрицательных сторон жизни: для иего отрицательная внешность недостаточна для определения настоящей лица наблюдаемого. Всматриваясь в действительные прузкнны чоловечоских отношений, он прежде всого и яснее всего видит носкончпфмую сеть пероходов, ставящих иногда отрицательное явление в несомненную зависимость от самых лучших первоначальных побуждений. В нелейейшихпроявлениях окрузкающей неурядицы часто всплывают для него причины совершенно иного характера, и всяжизнь перепутывается в таких неожиданных сплетениях добра, зла, неба, земли, совести, алчности, любви и злобы, что сказать: вот випопныо. а вот невинные,—он не может. ИИ каждомъ наблюдении, в каждом подходе къ жизненному явлению в пем совместно действуют два существа: одно, страдающее и истерзанное, страстно жаждущее справедливости и ясно видящее, как должно быть; другое,—объективно взирающее на суету мирскую и с жестокой правдивостью отмечающее истинный характер человеческих отношений. Поборник добра и естествоиспытатель смотрят одновременно на одно и то же явление, и казкдый по-своему относится к нему: первый подходитъ к явлению с критерием должного, второй с той меркой, которая только и может дать объективно верные результаты,—с х ол о д и ы м ко и стати ро па и иемъ зависимости одного явления от других. Первый мог бы отнести явление и его деятелей к разряду отрицательных или полозкнтсльных, второй, усматривая связь данного явления и данных участников ого со многими другими явлениями и участниками, це может этого сделать. И как бы нн был плох или хорош мир, какие бы отрицательные факты ни отмечались в нем, естествоиспытатель не смеет сказать: вот действительные виновники несчастий, горестей, бед, ибо за ними открывается длинный рядъ новых участников, сложная сеть новых отношений, меняющих нашъ взгляд на них.. Моралист и детерминист. человек высоко развитыхъ нравственных побуждений и требований, с одной стороны, и человек, убежденный в зависимости наших действий от сложной путаницы вне насъ лежащих причин—с другой, — вотъ духовный облик У., приступающого нъ наблюдению. В присутствии детерминиста носитель нравственного идеала лишен даже того ничтожного утешения, которое дается возможностью переложить причину несчастий на определенных виновников. „Виновных нет, вселюди правы“,—ие утешение, не поэтаческий восторг, а глубоко скорбное констатирование, ибо моралист, имеющий перед собой идеал должного,человекъ нравственного веления и неумолкающих призывов совести не может не страдать от невозможности устранить недолжноф и осуществить желаемое.

Русская жизнь, полная противоречий вследствие отрывочно проведенных реформ, смешения плохо воспринятаго нового с ломавшимся старым, давала богатый материал как для страданий .моралиста, так и для наблюдений естествоиспытателя, убежденного в детерминизме человеческих действий. Въ пореформенной России, неприспособившейся к неискренне проведенному новому и сохранившей так много изъ старого, все казалось У. противоречиво: „Из превосходного вагона железной дороги пассажир вылезает прямо в лужи грязи, грязи непроходимой Вдругъ нежданно-негаданно налотит по железной дороге Рубинштейн, Давыдов Вдруг забежит волк и перекусаетъ возвращающихся с концерта меломанов Полная неизменность первобытных условий и в то же время присутствие или напор в среду этихъ условий мигреней, венских карет, опереток, громадных окладов, расстроенных нервов и множества других новостей, решительно не подходящих к старому, но смешанных съ ним какою-то неведомою и невидимою силой. В этой противоречивой атмосфере, в этой сложной сети причинъ и следствий видел У. разъединенными те части человеческого существа, безъ гармонического единения которых невозможно счастье. Картина русской жизни, представленная У., была изображением разобщенности между волевым, нравственным и физическим миромъ человека. Воля соединялась с практическим разумом и, совершенно лишонная нравственных импульсов, давала целый ряд представителей „живо резпа го“ направления, ястребов, кулаков, людей волчьих стремлений и звериного темперамента. Великолепно изобразив эту разновидность наблюдаемой им России, У. и тут не изменил себе, открыв в несомненно отрицательном явлении логическую связь со всем тем, что совершалосьоколо „ястребовъ“. Это—дисгармоническое развитие практического разума и воли, известных в народе под названием,умственности“.

Интеллигенция, которой У. посвятил-очень мпого наблюдений, очерков и размышлений, оторванная и изолированная, изображена им исключительно какъ носительница нравственного принципа. Вся она болела какою-го „светлою болезнью“ совести. Целый ряд характеров, пылких или более холодных, выведен У. для изображения этой светлой работы совести, этого нравственного стремления к положению своей души за других. Как будто какая-то действительно повальная болезнь охватила интеллигенцию, как будто стихийное нечто влекло ее к „отдаче долга народу“. И не было сил сопротивляться этому стихийному напору: „гонимы вешпими лучами“, отдавали свои силы служению правде многочисленные интеллигенты, изображенные автором. Правда, которой они служили, совершенно игнорировала другия стороны человеческой природы, кроме усиленно работавшей, непомерно выросшей совести. Ея носителям казалось, что если в них самих совесть работает, заглушая все остальное, то в народе, къ которому опи обращались, они легко найдут отклик на свои стремления къ справедливости. Но они не нашли ого,— и не нашли потому, что правда, которая жила в народе, была совершенно иного характера, чем та, о которой мечтали интеллигенты. Негармоническое, истерзанное, исключительно нравственное, игнорировавшее материальную сторону человеческой природы, стремление столкнулось съ„правдой лесной“, правдой физической природы, со своеобразной гармонией „власти земли“.

Третья сторона человеческой природы, физическая, представленная в крестьянстве, осталась так жо изолированной от других сторон, как нравственная сторона в интеллигенте. Но это была своеобразная гармония, — гармония природы, гармония животного мира, где одно явление логически цеплялось за другое, и где пф было места осуждению или отрицательному отношению. В физическом мире все стояло въ крепостной зависимости от материялыиых причин; весь строй мыслей, чувств, отношений крестьянина зависел от земли; .власть земли“ опре- деля и а ту внутреннюю гармонию, которая, казалось У.,царствовала в деревне: неизбежную гибель слабых, неизбежную враждебность к соперникам и неизбежную солидарность там, где зто нужно. Всо было продуктом действия земли,и крестьянин, отрывавшийся отъ нея, уже терял свой облик, становился негармоничным, шатающимся, совершенно непохожим па прежнее, спокойное, все решающее на основании велений природы существо. Правда дф- ревии не была правдой интеллигента; и то и другое не было действительной настоящей гармонией, потому что и въ том и в другом отсутствовали необходимейшия стороны, составляющия дельного человека.

У. не склонялся непременно на сторону интеллигента против носителя .лесной правды“ и по осуждал его въ пользу человека, жившего под властью земли. Его интеллигенты сами видели, как мпогого они сфбя лишили, оторвав себя от физической природы и развив одну только нравственную сторону. В нескольких произведениях У. указывает на блаженство физического веселья, па счастье мускульной силы, на радость бьющого через край телесного здоровья. Парни, борющиеся в волостном правлепии, дворник, затевающий шутки па открытом окне высокого дома, — шутки, возможныя лишь при большой физической силе, при полной уверенности в пей, при спокойствии, основанном па мускульной крепости,—все зто привлекает У. и убеждает его, что в материальномъ мире, противопоставленном совести интеллигента, не только много законного, по и много привлекательного. Трагедия Души У. заключалась в признании естественной законности обоих стремлений и несоединимости их в наблюдавшихся и.м условиях. Стромясысь гармонии, У. ищет как соединить этн два разошедшиеся мира,—интеллигента, как представителя нравственности, и крестьянина, как сына природы. Но оба элемента, земной и небесный, кажется ому, постоянно раздваиваются дажо в отдельной!, человеке, даже впом самом. У. представляется, что и он раздвоен, что элемент природы, тяга к земному в ном самом ведет нескончаемую вражду с элементом небесным; Иванович стремится вытеснить Глеба, правда лесная—правду небесную. Прогрессируя, это раздвоение принимает характер тяя:елой немощи, и душевная болезнь У. представляется как бы логическим завершением долгих, но тщетных порываний к гармоническому сочетанию двухъ фаустовских душ.—Библиограф. указания c.u. XI, 722. И. Игнатов.