> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Ушинский

Ушинский

Ушинский, Константин Дмитриевич, знаменитый педагог. Родился в 1824 г. в Новгород-Северске, умеръ 21 дек. 1870 г. в Одессе. Домашняя обстановка была весьма благоприятна для его развития. Отец, из зажиточных дворян, получил образование в благородн. пансионе при моск.унив., состоял па военной службе, а после 1812 г. вышел в отставку и поселился в имении, вблизи Новгород-

Северска, где завел для себя недур-пую библиотеку. Мать У. потерял на 11-м году жизни, сохранив о ной лучшия воспоминания. С отраднымъ чувством вспоминает он в гимназическом дневнике и Новгород - се-ворскую гимназию с ея добродушнопатриархальным строем, не исключавшим все же применения грубыхъ наказаний, в роде „палей“ (удара линейкой), стояния на коленях или „ночевки в избе сторожа-старика, тершого табак па весь город и готоваго за гривенник на всякую услугу заключенному“. Но казенная дисциплина не преследовала всякого шага учащихся, и во многом они были предоставлены самим себе. Директор, известный въ свое время профессор И. О. Тимков-ский, сумел привить среди учащихся уважение к науке, „уменье переводить трудные места Горация или Тацита было патентом на всеобщее уважение“; слово „университетъ для многих рано становилось заветным. Рано созревший юноша в 1840 г. поступил на юридич. фак. моск. университета, где горячо отдался новым впечатлениям. Увлекала наука, особенно лекции Грановского и Редкина, волновали статьи Белинского, поднимавшия среди молодежи обостренные споры, прельщалъ художественной игрой Мочалова и Щепкина Малый театр. Всей душой отдавался У. чтению художественной литературы: русских и иностранныхъ авторов — особенно Шиллера, Гофмана и Жап-Поль-Рихтера—он зналъ хорошо. Благоприятно влияла на впечатлительного юношу и товарищеская среда, с ея кружками, спорами, подчас разгулом в „Великобритании“. К концу унив. курса У. готов былъ всецело отдаться науке, переживая при этом исключительный подъем душевных сил. Он чувствует, что его ждет высокий подвиг, и он должен к нему быть морально подготовленным. Студенческий дневник хорошо отображает эти волнения одаренной души: „Приготовлять умы! рассеивать идеи! Вот наше пазпачепио. Отдадимъ себя трудам и страданиям, бесплодным для нас, плодовитым для детой наших. Пробудим требования, укажем разумную цель, откроемсредства, расшевелим энергию,—дела появятся сами“ Действительно, впереди была кафедра ученого. В 1846 г., по блестящей рекомендации Редкина, У. определяется во вповь реформированный ярославский Демидовский лицей псправл. должн. профессора энциклопедии законоведения.

В построении своих курсов молодой учоный не пошел слепо за немецкими учеными, примыкая скорее к историко-философской школе русскихъ государствоведов. Но эпоха была крайне тяжела для русских ученых, гнетъ реакции с 1848 г. сугубо усилился, программы юридических наук значительно сокращались и подлежали ревнивой опеке попечителя. 18 сент. 1848 г. на торжественном акте У. прочелъ свою известную речь .0 камеральномъ образовании, где намечались новыя задачи для русских юристов—изучать быт и учреждения родной страны. Успех его речи оказался прощальным триумфом; осенью следующаго года У. был вынужден оставить лицей и переводится помощником столоначальника в департамент духовных дел иностр. исповеданий, мин. вн.

д. с скудным окладом—в четыреста рубл. в год. Понятно, такая служба но могла удовлетворить У.; параллельно начинается его литературная работа въ „Современнике“ и „Библ. для Чтения“, по большей части переводная. С 1855 г. начинается его педагогическая деятельность, он назначается преподавателем словесности и законоведения въ Гатчинский сиротский ипститут, где вскоре же делается его инспектором, а в 1869 г. переводится инспекторомъ классов обоих отделений Смольнаго института. С этого времени он всецело отдается изучению проблем педагогики. энергично сотрудничая в современных журналах и состоя въ то же время (1860—61 гг.) редакторомъ .Жури. Мин. ИИар. Просв.“. Быстро У. принялся за коронную реформу Смольного института, оживив преподавание в нем приглашением таких педагогических сил, как бар. Косинский, Водовозов, Сомевский, Орест Миллер, Лядов, Павловский, Пугачевский, Мод-залевский, Раовский, Буссе. Реформа этого архаичпого учреждения сводиласьк тому, что 9-летний курс был заменен 7-летним, при нем воспитанницы переводились из класса в класс ежегодно, а не по трехлетиямъ (У. еще застал это распределение по возрастам), учреждены специально педагогические классы, введены были новия программы. Центральным предметом стал родной язык, отодвинув на второй план иностр. языки, оживлено преподавание истории, географии, естественных наук, введены более наглядные методы. У. удалось сплотить вокруг себя живия силы педагогов, воодушевив их новыми идеями. Изменены были отношения и къ воспитанницам,— Смольный поистине стал оживать, воспитанницы его получили право чаще видеться с родными и проводить лето в семье. Но такая реформа не могла понравиться многим. К тому же У. был всегда прямолинеен и подчас резок. Увлеченный делом, не желая лавировать и приспособляться, он всегда прямо и открыто шел к своей цели. Враги пф дремали, доносы—иногда очень циничные—шли своим чередом. Отписываясь от них, У. в 1862 г. и совсем должен был оставить институт. Ему дана была заграничная командировка для изучения школ Запада, которой он и сумел продуктивно воспользоваться. Так закончились его счеты с официальной Россией, которая в своих обветшалых недрах не смогла принять реформатора-педагога. С этого времени, вплоть до последних дней, У. остается свободнымъ мыслнтелем-пфдагогом, чутко прислушиваясь к просветительным нуждам своего народа. Школы Запада,— и прежде всего педагогической Швейцарии,— открыли для его вдумчивой мысли поучительный опыт. Посещая различного типа школы,приглядываясь зорко к их строю, У. делится своими наблюдениями с русским читателем, печатая свои знаменития письма „Педагогическая поездка по Швейцарии“ („Ж. М. Н. Пр.“, 1862—63 .г) Постепенно у него создавалось свое определенное педагогическое мировоззрение и, знакомя с постановкою народного образования на Западе, он здесь же высказывает много своих заветных

Убеждений. Подчас его изумлял формализм иностранных школ, и он был, папр., далеко но согласен съ узкими последователями Песталоцци и Фребеля, сумевшими из глубоко-жизненных идей сделать формальпо-одпо-сторопшою систему. Нашему педагогу думалось, например, что „идея детскихъ садов слишком раздута, что на пеф взвалено слишком много ожиданий“, но в идеях Фребеля есть „зерно правды, которое с течением времени, очистившись от своей шелухи, ляжет в общую сокровищницу педагогических приобретений человечества“. Но в то же время У. видел, что всюду школа глубоко национальна, своеобразна,—такими он всегда хотелъ видеть и наши школы. В великомъ национальном укладе, в нравственных традициях русской семьи, ея религиозности, он хотел видеть основпой фупдамфпть пародного образования, сблияеаясь в этом отношении с славянофилами и впадая в некоторую идеализацию и преувеличения.

На Западе же стал У. изучать и теоретические основы педагогики. Онъ первый у нас в России начал научно разрабатывать педагогику, изучать и те дисциплины, которыми она обосновывается. Юрист по своей первоначальной подготовке, оп доллшн былъ при этом превратиться в специалиста психолога, философа, социолога, гигиениста, чтобы остаться научно-мыслящим педагогом. Здоровое психологическое чутье, изощренное научным опытом, подсказывало, что здание педагогики может быть построено на основе эмпирической, а не рациональной психологии. И в этом большая его заслуга, что он сознательно пошел по этому пути, песмотря на то, что в ту пору психология была наукой мало разработанной: в ной господствовали те или иные философские тенденции, затемняя объективное изучение фактов душевной жизни. Психология ещо но освободилась тогда от ига метафизики, и смелые умы— Гербарт и его школа—все же оставались в плену у последней. Но главная ценность двухтомного исследования У. „Человек, как предмет воспитания“, оставшагося, за смертью автора, незавершенным, заключается пе в этих его общепсихологических рассуждениях. Его „Антропология“—это опытъ по педагогической психологии. И здесь сказался в У. чуткий педагог, топко знающий детскую душу. А это непосредственное познавание души детей, редкий дар художественного постижения тайн детского мира, позволяло У. оставаться в этой области всегда самостоятельным мыслителем. Детская психология, как самостоятельная ветвь общей психологии, в то время еще но зарождалась. Возможно, что и в этой области У. шел впероди многих зап.-европ. педагогов. Вспомним, что первая строго-паучная работа,—работа по детской психологии, знаменитая книга Прфйсра „Душа ребенка“ появилась лишь пятнадцать летъ спустя после выхода в свет „Педагогической Антропологии“ У., а о наблюдениях Тидемана мало знали и сами немецкие педагоги. Для русских педагогов, в течение многих лет изучавших педагогику по Ушинскому, это исследование заменяло специальное педагогическое образование, иа котором всегда настаивал наш педагог. И трудно учесть все колоссальпое влияние идей У. па мысль наших педагогов, им воспитанных, им научно вдохновленных. Голая статистика говорит, что 12 изданий этой научной монографии разошлись в двадцати тысячах экземпляров. Так ну лена была подобная книга.

У. показал, как можно учить и воспитывать. Своим убежденным словом оп делал очевидным, что воспитание становится разумным, осмысленным, развивающим полноту душевного мира у детей и их наставников только в том случае, если свои исходные пути оно имеет в правильном познавании.детской психики. Живое дитя, со всем разнообразием гго таинственного склада, столь нелегко постижимым для взрослого, всегда онъ носил в своей душе, как бы опираясь в своих работахь на художественнопедагогическую интуицию. Потому опъ так и ценил всегда слово—и прождо всего художественное слово—п его клал в оспову нормального развитии ребенка. Ему всегда хотелось, чтобыпервия созпательпия проявлепия личности ребенка были выражены в родных звуках,—правдивых, точных, образных. Родноо слово он назвалъ .удивительнымъ”, .великим породным педагогомъ”, ведь дитя, выучившись ‘родному языку, вступаетъ уже в жизнь с необъятными силами, так как этот язык впитал в себя сокровища ума и сердца от многихъ и многих поколений. У. всегда предостерегал при этом против слишком раннего обучения ипострапнымъ языкам и видел в этом серьезную опасность для нормального развития детского мышления. С сознаниемъ серьезной ответственности перед русскими детьми и русским обществомъ принялся У. за составление своихъ учебников для первоначальных занятий родным словом. Эти книги он прежде всего подарил русской семье, искрфпно желая, чтобы сама мать взялась за начальное обучение своих детей. На долю этих книжекъ выпал исключительный успех,—оне разошлись в количестве более 121/, миллионов экземпляров. Не формальному ознакомлению с языкомъ учит У., а жизненному, реальному, также и изучение законов языка въ его начальной грамматике лишено сухого, абстрактного формализма; законы языка раскрываются здесь на естественном анализе художественной пупикипской сказки, логический и психологический смысл субъекта, предиката и объекта пояспфн наглядно картинкой, где ребенок уже видит самое действие и то, кем и на что опо направляется. У. оставался принципиальным противником классического образования. Он пнкогда не верил въ магическую силу древних языков— естественнее развивать мышление учащихся, как пе верил и в преувеличенную привилегию древней культуры—быть идеалом педагогического воздействия. „Но изучепиф древпихъ языков, — говорил он, — а изучение родного языка мы поставили бы во главе гуманного образования Можно быть высоко развитым человеком, пф зная классических языков Не изучению же какого-нибудь иностр. языка, не изучению чуждой литературы обязаны грекп художественным совершенством языка отечественного и своими лучшими писателями. Они изучали прежде свой родной язык, свои родные предания и то, что их окружало; и не в этом ли именно кроется главпая причина художественной деятельности всей жизпи греков и высоко-художественной простоты их произведенийе” Реальная школа, с могучими воспитывающими влияниями, заключающимися в изучении родной природы, окружающей пас жизни, в разумномъ усвоении родного языка и литературы,— только такая школа рисовалась уму У., и в нее он верил, как в школу развивающую и воспитывающую. А въ этой школе деятелями должны быть не случайно подобранные лица, а специально подготовленные педагоги с широким психологическим и даже „антропологическимъ образованием и мировоззрением. На примере своей личности он и показал, что значит быть не только педагогом,творчески-вдохно-вленным своим великим делом, но и педагогом, философски образованным, сознательно идущим к своимъ целям.

С именем У. связано у нас немало различи, просветительн. организаций, некот. съезды были его имени.

Литература. Изучением рукописей У. за последние годы энергично занялся В. И. Чернышев, выпустивший в 1909 году 2-ой том „Собрания пед. соч. У.” и там же поместивший подробную библиографию. В 1908 г. под ред. А. Острогорского изданы „Материалы для Педагог. Антропологии”, ч. III и „Материалы для биографии”; „Человек, как предмет воспитания”, т. I—первое изд. 1868 г., т. II—1869 г. (есть сокращ. изд. 1894 г., под ред. Сент-Илера и Модзалевского); „Собрание пед. сочинений К. Д. У.“, изд. 1875 и 1905 гг. Первое изд. „Детского Мира” вышло в 1861 г., „Родного Слова”—в 1864 г. Письма У. до этих пор не изданы; лишь немногие из них напечатаны в книге М. ИИесковского, „Бар. И. А. Корф въ письмах к нему разных лицъ”, Спб. 1895 г. и др. См. биогр. очерк М. Л. Лесковского, „К. Д. У., его жизнь и пед. деят.” (1893); В. Острогорский и Семенов, „Русские педагогические деятфли“ (3-ф пзд.,1914); сборник „Памяти К. Д. У. (по случаю 25-летия со дня кончипы, 1896); „На заре жизни“, воспом. Е. Н. Водовозовой (1911); В. А-Волковин, „Национальный воспитатель К. Д. У.“ (1912); С. Покровский, „Государственно-правовия воззрения К. Д. У.“ („Вести. Восп.“; 1911) и „Страница изъ профессорской деят. К Д. У. в Демидовском лицее“ (там же, 19П, As 9).

И. Соловьев.