> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Ф

Ф

Ф .—предшественник наших поэтов символистов, любивших находить „очертания снов“, расплывающихся образов „в красоте музыкальности, как в недвижной зеркальности“. За два года до его смерти вышла Гая книга стих. К. Бальмонта, затем появляются переводы из Шелли, Эдгара По того-же автора, и сборники „русских символистов“ с переводами из Малларме, Рембо, Верлена. Но еще в 18-14 г. у Ф. в его стихотворении „Как мошки с зарею крылатые звуки толпятся“ вырываются незабываемые строки: „О если-б без слова сказаться душой было можно“; а в 1847 г. он же намечает как бы формулу: „ Что не выскажешь слова.и.и, звуком на душу навей“. Стихи Ф., „трепетные от счастья и муки“, „дрожащие напевы“, переносят нас в мир настроения, „где слово немеет, где цар-твуют звуки, где слышишь но песню, а душу певца“. Задолго до появления

„русских символистов“ Ф. ввел музыкальный стиль в русскую поэзию. Он пыработал свои приемы до возникновения франд. школы, сменившей Гюго, Готье и Леконт де Лилля и оказавшей огромное влияние на Валерия Брюсова, Андрея Белого и др.

Как 01сивописный стиль романтиков пришел на смену строгому архитектурному стилю классиков, так музыкальный стиль символистов сменил живопись и пластику В. Гюго. В „Дневнике бр. Гонкуров“ авторы его признаются поэту Готье в своей „музыкальной глухоте“, они любят „разве только военную музыку“. Сам Готье тоже „предпочитает музыке молчание, едва различает хорошую музыку от плохой“ и добавляет: „Но мно лично всо равно и, ведь, любопытно, что все писатели наши таковы“. Музыкальный стиль во франции совпал с увлечением Вагнером. Правда, символисты точно ослепли, зато у глухих отверзлись уши, мир красоты, линий и форм заменил мир „звуков сладких“. Теоретик символистов, Стеф. Малларме, каждое воскресенье присутствовал в Париже на концертах Ламуро и что-то заносил в свою записную книжку под акком-панимент Вагнера. Верлен провозгласил: „Музыки, музыки прежде всего“. Это было в последнюю четверть века. У нас в России еще в 50-х гг. критики отметили черты музыкального стиля у Ф., сравнивали его стихи с мазурками Шопена, а Ап. Григорьев назвал даже целый отдел его стихотворений „Мелодиями“. В. П. Боткин, признанный ценитель поэзии, в своей замечательной статье о ф. указал, что „мотивы Ф. заключают в себе иногда такие тонкие, такие, молено сказать, эфирные оттенки чувства, что нет возможности уловить их в определенных отчетливых чертах и их чувствовать в той внутренней музыкальной перспективе, которую стихотворение оставляет в душах читателя“. Сам Ф. указывал, что за его „звуком непокорным“, за стихом „незвучным и упорным“ скрывается „тайный стих“. Этот тайный стих не всо умели уловить, не всо были одарены „мгновенной душой“ Ф., любившего „шепнуть о том, перед чем язык немеет“. У поэта „крылатый слова звук хватаетна лету и закрепляет вдруг и темны и бред души и трап неясный запах“. Ф. сравнивал поэта с орлом Юпитера, который „для безбролшого покинув скудный дол, летит за облака, сноп молнии неся мгновенный в верных лапах“. Творя свои стихи по впечатлению, Ф. называл себя не раз „мгновенным“, а свой дух „окрыленным“, и он умел находить единственные „крылатые“ слова для самых мимолетных, неясных и неуловимых движений внешнего мира, как подлинный „поэт-чародей“.

Субъективнейший из наших лириков, он создал поэзию, „где слышишь не песню, а душу певца“, и он умел занять слушателей своими „мелодиями“, „ноктюрнами“, „полонезами“, музыкой своих замирающих скрипок, своих настроений. ДругФ., Ап. Григорьев, собравший и распределивший его стихотворения по отделам (1850), называл эту поэзию настроения болезненной и утверждал, что ф. развил лишь одну сторону недосказанных, смутных чувств, того, что мы называем „vague“. „Никому не удается — говорил он — передать так хорошо задатки заролсдающпхся чувств, тревоги получувств и, наконец, подымающиеся подчас в душе человека отпрыски прошлых чувств и старых впечатлений, былых стремлений“. То, что казалось такому знатоку поэзии „болезненным“, а нашим общественникам — бессодержательным, говорило о необыкновенной настороженности чувств и глубокой внутренней жизни поэта, переводчика Шопенгауера и поклонника Г. Гейне. В его интимной поэзии оттенков царят недосказанность, намек, желание не сказать, а подсказать, не крикнуть, а шепнуть, схватить „на лоту“ мимолетное, ускользающее. При свете „Вечерних огней“, в образах нежных, едва уловимых, „словно блестит чей-то взор сквозь вуаль“, самый язык поэта—это „язык любви, цветов, ночных лучей“.

Влюбленный в красоту, Ф. задого до наших символистов выдвинул формулу „искусство для искусства“. Ему была сладка „Гебы пенистая чаша“, и он восклицал: „Так пей лее из нее, любимый наш певец, в пей есть искусство для искусства“. В очень ценном предисловии к 3-му выпуску „Вечерних огней,

9«

Ф. признается, что его „гражданская скорбь никогда не могла вдохновить“. „Напротив,—говорит он,-эти-то жизненные тяготы и заставляли нас в течение 50-ти лот по временам отворачиваться от них и пробивать будничный лод, чтобы хоть на мгновенье вздохнуть чистым воздухом поэзии“. Это было бегство от треволнений житейских. Как Гамлет, он говорил своей музе: „Офелия, удались в монастырь от людей“. Его рабочий кабинет—это его монастырь. Гаршинский худ. Рябинин тоже пытался уйти в картину, „как в монастырь“.

В годы николаевской реакции это желание уйти в чистый воздух поэзии было понятно. Тогда Некрасов охотно печатал в „Современнике“ стихи Ф. и высоко их ценил, но в эпоху великих реформ журналистика подвергла остракизму поэзию Ф., который видел в ней „прибежище от великих скорбей, в том числе и гражданских“. Сторонникам гражданской поэзии стихи Ф., по его признанию, „казались пустыми, но и возмутительными своей невозмутимостью и прискорбным отсутствием гражданской скорби“. Свое поэтическое credo Ф. выразил в целом ряде стихотворений, развивая в них заветы А. С. Пушкина: „Мы рождены для вдохновений, для звуков сладких и молитв“ и противопоставляя музу площадной гетере, храм—торжищу („Псевдопоэту“, „Муза“, „На пятидесятилетие музы“, „Художнику“, „Музе“, „Как беден наш язык“, „Поэтам“, „Одним толчком согнать ладью живую“).

Отрезывая себя от жизни народа, толпы, Ф. долго был поэтом избранных, немногих друзей. „Массы читателей, пишет он—совершенно правы, разделяя с нами взаимное равнодушие“. В настоящее время, с растущим увлечением и пониманием поэзии и художественности, круг избранных вырос. В 1915 г. собрание стих. Ф. выпускает „Нива“ в десятках тысяч экземпляров. II сейчас уже не говорят о бессодерлсатель-ностн творчества Ф., поэзия которого „вечно празднующий храм“, вечно „к наслалсдсншо высокому“ зовет, к глубокому проникновению в красоту природы.

Если поэты конца века, дряхлыо юноши-декаденты, раскрыли душевный мир человека дней последних, то вечно влюбленный, как юноша, Ф. показал нам душу дворянина 50-х гг., душу человека цельного, патриархального, проведшего большую часть жизни в деревне, в своем саду, поралсающую нас свежестью и яркостью чувства, сохраненного им до 72 лет. „Мы поздние“, говорил К. Бальмонт; „Мыранние“, мог бы сказать Ф. От „камина“ помещика, деревенского лептеля Ф., от его „вечерних огней“, от его сада, от его прозрачно-воздушных красок, от степной красавицы „с румянцем сизым на щеках“ веет здоровьем, покоем и ясностью. Если над творчеством декадентов змеится загадочная улыбка Длсо-конды, то за антологией переводчика Горация встает древний мир с Венерой Милосской. У его „Вакханки“ кровь кипит и сил избыток, в его любви всегда полнокровие сил. В стихах Ф. нот „блаженно-извращенных наслаждений“, в них влечет непосредственность и юность чувства. Этот 70-летний старик, „насыщенный днями“, как древние мудрецы—господин своей жизни и смерти и живет, чтобы наслаждаться Жизнью, красотой мира и воспевать эту красоту. Как древние, он относился к смерти („Смерти“).

В его творчестве две основных темы: любовь и природа, темы старые, как мир, как „Песнь ifecneii“ Соломона. И лучшие песни любви написаны Ф. уже на закате дней. „Я знаю мы из разных поколений с тобой пришли“— пишет он в 1891 г. „Больно мне, как ты умеешь но видать и не слыхать меня“—обращается он к юной девушке в 1892 г., за полгода до смерти. В его дрожащих песнях-всегда „легкое похмелье“ любви, любви уходящего старца, любви к радостной молодости. Он много раз отмечал эту черту своей любви: он сравнивал себя то со старой цыганкой, поющей „в хоре молодом“, то с соловьем, запевшим осенью „так ярко, беззаветно“, то со старым дубом, в дупле которого гнездятся горлинки, то сравнивал свои влюбленные песни с земляникой сочной и сладкой на сжатой полосе. И когда поэт почувствовал незадолго до смерти, что он одряхлел, задыхается, „все, что волшебно так манило со днями зимними остыло и непробудно улеглось“,

он сам бестрепетно пдет навстречу смерти, „к последнему подходит новоселью“ и „жизни злобно не поносит“, а благодарно благословляет се.

Вечной влюбленностью в юную девушку была его влюбленность в жизнь, в природу, мир красок и звуков. Об этой влюбленности говорит его прекрасное стихотворение „Грезы“. Редко, кто из поэтов умел так тонко понимать и изображать природу, как Ф. Весна, осень, зима, первый гром и первый ландыш остались навеки в его простых нецеломудренных стихах и многие вошли во все хрестоматии („Я пришел к тебе с приветом“, „Ласточки пропали“, „Печальная береза“, „Чудная картина“, „Жди ясного на завтра дня“ и так далее). В поэме „Талисман“ Ф. замечает о себе: „Вы знаете, деревню я люблю и зимний быт. Плохой я горожанин“. Это—„деревенский житель“, на которого поздней осенью нападает „Хандра“, который зимой дремлет и грезит „У камина“, а весной, „когда цветет недавняя могила“, он верит поневоле обаянию любви и не может ничем умерить в сердце „до ланит восходящую кровь“. Сколько раз были воспеты соловьи, лунные ночи, ранняя весна, но ф. сумел по своему ввести вас в интимный, сокровенный мир природы. Он показал пейзаж гл. обр. средней полосы России, не столько самый пейзаж, сколько настроение, вызываемое красотой мира, когда „видеть так радостно тонкие краски“. В книге В. С. Федина „А. А. Ф. Материалы к характеристике“ (1915 год) имеются главы: „Флора и фауна в поэзии Ф. и Тютчева“, „Горные пейзажи в поэзии Ф, „Значение ароматов в поэзии Ф.“. Исследователь пытается случайным и противоречивым оценкам противопоставить точный положительный анализ, обладающий объективной ценностью. Он пользуется таблицами для описания текста, охватив отношение Тютчева и Ф. к растительному и животному царству. Выводы получились любопытные, хотя и носят чисто внешний характер и не дают впечатления о красоте, емкости и художественной значительности образов. „Полнота изображения природы у Ф., по словам Федина, так велика, что не только Тютчев уступает ему в этой области,

а и Лермонтов и даже Пушкин“. В пейзаже Ф. всегда отдает предпочтение тишине и безмятежности. Горы не играют значительной роли в его стихотворениях. Отмечает автор указанной книги и еще одну черту: „Поэзия Ф. пропитана благоуханием“ и подчеркивает, что сам поэт называл свой стих „благовонным стихом“. Дальше этих чисто внешних черт не идет Федин. Но за внешней описательной стороной скрыта другая, внутренняя огромная изобразительная сила, богатство эпитетов, неожиданных свежих и простых метафор и сравнений. Приведу два-три примера этой изобразительности. Описывая белые ночи в столице севера, он говорит:

Как будто среди дня замолкнувши мгновенно,

Столица севера спала

Под обаяньем сна горда и неизмеппа.

И над громадой ночь горда и вдохповспна,

Как ясновидящая шла.

Вот он сидит у догорающего камина и набрасывает изумительно тонкие штрихи:

Тускнеют угли в полумраке,

Прозрачный вьется огонек.

Так плещет на багряпом маке Крылом лазурным мотылек.

Вот еще один пример описания ночи:

Слух, раскрываясь, растет,

Как полуночный цветок

Словно струну оборвал Жук, налетевши на ель

Это не просто описание—это раскрытие тайной красоты, которую подглядел поэт. Часто стих Ф. небрежен, неправилен, часто произведение поэта похоже на черновик, где встречаются кляксы, но псе это прощает чуткий читатель. Неправильности часто усиливают впечатление непосредственности. Поэмы Ф. неизмеримо слабее. Он силен в коротких интимных стихотворениях.

Кроме оригинальных стихотворений у Ф. было много переводов и подражаний из Байрона, из Беранже, из Га-физа, из Гейне, Готе, Мюссе, Шенье, Уланда, Анакреона, Архилоха, Овидия, Горация. Этим переводам не хватало легкости, живости и отточенности. Проза Шеншина ничего общего не имеет с пленительными стихами Ф. В прозе Шеншин —помещик-консерватор в духе „Русского Вестника“, о котором в книге В. Г. Короленко „Голодный год“ имеются убийственносуровые строки. Эта проза помещикадолго отталкивала читателей от поэзии Ф. Но поэзия Ф.—факт, и если из песни слова но выкинешь, то из русской литературы не выкинешь поэзии Ф.

Исследователи любят противопоставлять, при его характеристике,—фетов-ское мечтательно-звездное и шеншпн-скоо дворянско - крепостническое, которые существовали, как два раздельных мира, как две разные души, и каждая жила в своем мире. Ангелоподобная душа жила в звездных песнях и звала к „наслаждению высокому“, а душа кавалерпста и конозаводчика, душа „закоренелого и остервенелого крепостника, консерватора и поручика старинного закала“, но выражению И. С. Тургенева, жила целиком в хозяйственных хлопотах, в заботах о потравах и покражах, в борьбе с мужиками. Обо души уживались рядом совершенно мирно. Принимаясь за свои „Вечерние огни“, Ф. как бы говорил себе словами молитвы: „Всякое ныне житойское отложим попечение“ и уносился в мир грез, в мир звуков и тончайших ощущений. Одна душа была обычная, будничная, крепостническо-дворянская, другая — „праздничная и мгновенная душа“, созданная „для звуков сладких и молитв“. О характере этих двух душ споров по было в литературе. Если драматизм и значительность борьбы с самим собою привлекали к творчеству Льва Толстого весь мир, то мирное сожительство поэта-фнлософа с закоренелым крепостником отталкивало от

А. Фета-Шеншина дажо ого друзей. Постепенно, в 80-о годы, Лев Толстой охладевает к своему любимому поэту-корреопонденту вместо с охлазкдением к хозяйственной суете. Критик, биограф, и ’ друг Ф. — Н. Страхов, который по просьбо жены поэта по смерти его редактирует поэтическое наследство и подготовляет к печати в 1894 г. „Лирические стихотворения Ф. в двух частях“, пишет Льву Толстому о поэте-философе жестокие строки (1890): „После живого ключа, который бьет в Ясно:! Поляне, я попал на такую узкую и глухую тропинку, по которой они ходят взад и вперед. Конечно, Афанасий Афанасьевич продолжает ратовать против христианских начал, забавно доводя свои речи до крайности, которая ихопровергает Сейчас был у меня предлинный разговор с Ф. и мне яснее прелшого стала удивительная уродливость ого умственного настроения. Ну, молено ли дожить до старости с этим исповеданием эгоизма, дворянства, распутства, стихотворства и всякого язычества! А посмотрите, как он верно дсрлснтся за известные стороны древних, Гете, Шопенгауэра. В сущности, он всеми силами старается оправдать себя, т. е. ту жизнь, которую вол и теперь ведет“.

Это замечательное письмо дает ключ к объяснению мирного солштельства мнимо - противопололеных двух душ. Поэзия Ф. — возвышенное идеологическое оправдание язычески-эгоистичо-ской, эпикурейской благополучной жизни на лоно природы. Хозяйственная проза Шеншина облеклась в язы-чески-эгонстическую поэзию Ф., вос-торлсенного поклонника и переводчика Горация, Марциала, Овидия, Гете.

Библиография (кроме приведенной n XI, 733): Автобиограф ня—„Вести. Европы—1908 г. № 1. Критик а—Покровский—„Фет (Шеншин). Его жизнь и сочинения- (сборник нсторико - литерат. статей), 1911. И. Некрасов—„Современник-, т. XX, март 1850, „Русские второстепенные поэты. III. А. Фет“4 (Аноним— II. А. Некрасов). Д. Писарев—щЦветы невинного юмора- Соч. т. III. Страхов—„Юбилей поэзии Фета- „Новое время-, 1889 г. № 4640 от 28 япв. В. Львов - Рогачевский—Новейшая русская литература.—б-о изд. 1920 г. В. С. Федин.—„А. А. Фет (Шеншин), Материалы к характеристике- 1915 г. приложена библиография). Д. Дарений—„Радость Земли—Последов, лирики Фета. Москва, изд. Некрасова 1910 г. Б. Львов-Рогачевский.