История Настольный словарь
Главная страница > Энциклопедический словарь Гранат, страница > Философия

Философия

Философия, в буквальн. перов. с греческого—„любовь к мудрости“, „любомудрие“; термин „любомудрие“ был весьма употребителен в русской философской литературе (главным образом, конечно, переводной), примерно до конца XV11I в., а затем уступил место термину Ф., хотя в сочинениях духовных писателей и в учебниках, предназначенных для духовных учебных заведений, слово „любомудрие“ не являлось особенной редкостью даже во второй половине XIX в В буквальном значении слова отразилось его историческое происхождение. Развитие мореплавания и морской торговли в Греции периода VIII — VI веков до нашей эры создало потребность сначала во введении фонетической письменности, а затем, в связи с возрастанием числа рабов, ввозимых из разных стран бассейна Средиземного моря, образовало особый слой людей, достаточно свободных для того, чтобы сделаться „профессиональными идеологами“ пли, но крайней мере, ценить знание ради знания. Стремление к знанию оформилось в это время как заметное явление в умственной жизни и потребовало особого названия, каковым сделалось слово ф. На тогдашнем уровне знаний словом этим обозначалась любовь ко всякому знанию вообще. Впрочем, уже тогда, в отличие от религии и связаппой с ней морали, Ф. стала приобретать значение системы знаний о природе, интерес к которым возрастал в связи с потребностями работавшей на вывоз промышленности, в частности промышленности горнорудной (эвбейская и кипрская медь, лаврпйское серебро, фасосское и пангейское золото и тому подобное.), естественно наводившей мысль на исследование того, что кроется за внешней природой вещей. Ионическая школа, связанная с Милетом, одним из значительнейших торгово-промышленных центров Греции, дает нагляднейшие тому доказательства своими изысканиями о природе воды и магнита (Фалес, см.), космологическими гипотезами о земной скорлупе и образованных в ней огненних клапанах (Анаксимандр, см.), наблюдениями над природой воздуха и атмосферических процессов (Анаксимен, см.) и тому подобное. Вслед за тем естественнонаучное изучение человека включает в свой круг и размышление о вопросах человеческого поведения в широком смысле этого слова, то есть об устройстве общества, о политике и нравственности, о языке, о влиянии на человека красоты в природе и художестве. Само собой разумеется, что религия, ранее объединявшая в себе всякие естественные и гуманитарные, теоретические и прикладные знания, не могла остаться незатронутой этим умственным движением, и представители Ф., начав с скромных по виду попыток отмежевать себе неподведомственные религии области математических и географических сведений, постепенно распространяли свои исследования на тесно связанные с религией вопросы нравственности, а в последующем и па вопросы, считавшиеся бесспорной монополией жрецов, пе исключая и вопроса о природе богов, за черезмерный интерес к которому поплатился, по преданию, жизнью Сократ (смотрите). I

Подчинение богословских вопросов открытому суду светского разума, разумеется, в корне противоречило социальным интересам жречества. Не могли разрешить этого противоречия и попытки философского компромисса, на оспове которого разные мистические школы в начале нашей эры стремились совместить свободу философствования с подчинением разума сверхразумным видам знания, как божественное откровение, экстаз и тому подобное. Исторически вопрос был разрешен упрочением христианской церкви и мощной епископской иерархии, сосредоточившей в своих руках вместе с громадными церковными богатствами и выдающееся политическое влияние. Богословие не только отделилось от Ф., но и возвысилось над пей. Философствовать дозволялось, но лишь в помощь церкви и в пределах ею установленных. Разум становился слугою и помощником откровения. „Истинная Ф.

есть истинная религия“ (Скот-Эрнгена, см.), Ф. должна довольствоваться естественными истинами и доставлять с их помощью разумную опору учениям церкви (Альберт Великий, см). Порабощение Ф. христианской схоластикой продолжалось до нового времени, когда, в связи с ростом торгового капитала и идеологическими последствиями этого роста, прежде всего т. н. возрождеппсм паук и искусств, а затем и расколом в западной церкви, который Энгельс приравнивал к прологу буржуазной революции, философская мысль начинает возвращать свои права на обсуждение всех вопросов, стоявших перед мыслителями античпого мира. Новые события были, однако, чреваты для Ф. и новыми опасностями. Рост производительных сил, отмечающий эпоху XIV — XVI веков, развитие мореплавапия и тесно связанной с его нуждами астрономии, расцвет горнорудного дела на вновь открытых территориях Нового Света, технические усовершенствования в то-кстнльпой промышлепностп и пронзвод-стве инструментов, изобретение книгопечатания—все это вместе заявляет спрос на самостоятельную разработку тех отраслей знапия, которые ближе других стояли к нуждам развивающейся промышленности. Вполне отчетливо осознана была роль наблюдения и опыта, как источников точного знания, слагающегося из преподанных в числовом выражении правил (законов) действительности (Лео-нардо-да-Вннчп, см). Механика, физика, астрономия, земледелие отделяются от Ф. Права умозрения, освобожденного от пут мистики и схоластики, претерпевают естествеппое ограничение в пользу опыта, организация и изучение которого выдвигаются в развитии науки на первый план. При этом, конечно, и математика, вплотную приблизившаяся к наукам о природе, окончательно освободилась от всяких мистических наслоений, сопутствовавших ей от времен Пифагора (смотрите XXXII, 276) и пифагорейцев и находивших питательную среду в учениях алхимии и астрологии. Процесс выделепня наук из Ф. был черезвычайно длительным и распространялся не только на новое, но и на новейшее время, сопровождаясь напряженной борьбой в недрах самой Ф. Влияние развития техники и точных наук на Ф. сказалось прежде всего усилением материалистических учений, а в дальнейшем попытками полностью или почти полностью растворить Ф. в отдельных науках—Конт (смотрите) и позитивизм. Отсюда, естественно, возникло стремление приискать для Ф. самостоятельный „островной“ объект изучения, неугрожаемый победным шествием отдельных наук, но в то же время допускающий точное научпое исследование. В качестве такого объекта выдвигались логика, теория познания, научная методология и тому подобное. Другие течения, уступая науке без боя всю совокупность знаний о сущем, предлагали отнести к ведению Ф. область должного или, в более современной формулировке, царство ценностей: познавательных, этических, эстетических и религиозных. Весь описанный процесс протекал в различных исторических плоскостях и проходил через различные видоизменения, будучи сопутствуем отдельными более или менее удачными опытами соединять в тех или иных системах разнохарактерные, а иногда и заведомо противоречивые элементы. Тем не менее, в условиях бурасу-азного строя общая тенденция процесса шла по пути сохранепия в Ф. именно тех элементов, на которые не притязали опытные и точные наукп, то есть понятий, добываемых внеопытным, умозрительным путем и при этом не поддающихся математически точному выражению. Сюда а:е присоединились разного рода богословские понятия, частью вводимые теми философами, которые не примыкали ни к одной из существовавших церквей, частью темн, которые стремились восполнить или исправить богословскую догматику той или другой религии, и, наконец, прямыми „защитниками веры“, пытавшимися закрепить определенные церковные учения доводами от разума.

Система понятий и подразделений, богато разработанная еще в средневековой схоластике, давала возможность целому ряду богословских идей проникать в Ф., и далее в науку, под светской маской, подвергаясь при этом своеобразной секуляризации. Так сложилось весьма пестрое содерлсанне Ф., давшее ей возмоясность бороться за самостоятельное существование, идя тем самым навстречу вполне определившейся уже к XVIII в потребности части господствовавших классов в безрелпгпозной идеологии.В современной нам буржуазной Ф. представлены все исчисленные выше элементы и, кроме того, множатся попытки построить Ф. отдельных наук или отраслей жизни, попытки, разумеемые иногда как приложение к материалу этих наук приемов философского мышлеппя, иногда лее как выделение наиболее общих методологических правил и важнейших закономерностей данной науки или данного жизненного явления. Содержаннотакнх Ф., естественно, страдает крайней неопределенностью, лишь отчасти смягчаемой в некоторых из них научной традицией. Так, Ф. права обычно содержит учение о существе права и государства, о субъектах и объектах права, о юридических отношениях, о силе правовых норм и т. п. Ф. истории исследует вопрос об отношении генетики и телеологии в людской жизни, о возмолшости исторического прогноза, о циклических фазах в истории, о путях и смысле исторического процесса и так далее По тому же образцу строятся довольио многочисленные сочинения о ф. религии. Последние десятилетия обогатили литературу работами по ф. хозяйства, войны, пола, биологии, математики и т. и. Здесь прочные традиции еще не успели установиться, и каждый автор вкладывает в свою тему то содоря:ание, которое ему нравится, зачастую злоупотребляя словом Ф. для прикрытия неопределенности метода понятий и выводов своего сочинения. Отсюда недовольство и] протесты представителей специальных дисциплин и попытки их отмежеваться от близостис Ф. путем создания .общих теорий“ права, государства, исторического знания (или историософии), попытки, свидетельствующие о глубоком недоверни ко всякому философскому мышлению и о хронически длящемся .кризисе“ Ф.

При таких обстоятельствах Ф., угрожаемая опасностью совершенно утратить свою познавательную базу, вынуждается снова и снова напрягать усилия к такому самоопределению, которое, наконец, обеспечило бы ей прочно защищенное право на самостоятельное существование. Указанные выше пути к такому самоопределению вновь намечаются и нопытыоаются буржуазной Ф. в процессе разработки духовного наследия Канта. Виндельбанд (смотрите) разработал довольно стройное понятие Ф. как критической науки об общеобязательных ценностях: логических, моральных и эстетических. Метафизика, как знание о последних основах действительности, рисуется ему бессмыслицей. Теория же познания, натур-философия и прочие Ф. отдельных отраслей действительности и культуры представляются Виндель-банду лишь прилоясеннем выводов, извлекаемых из трех основных философских наук. Эта схема, однако, не удовлетворила далее ученика Внндсльбанда, Рик-керта (смотрите), попытавшегося устранить разрыв мслсду царством действительности и царством ценностей путем образования третьего, срединного царства“, которому он присвоил название „смысла“. Понятие смысла у Риккерта особой ясностью не отличается,можно,однако, считать что философ при помощи этого понятия стремится раскрыть ценности в их реальном бытии, то есть, например, исследовать воплощенно нравственных идеалов в истории или эстетических в изобразительном искусстве. В том же примерно плане развертывается понятие Ф. у Германа Когена (смотрите), отличающегося от двух предыдущих писателей сильным ударением, которое он делает на строгой научности Ф. и методов, ей употребляемых. Однако, уясе Виндельбанд предвидел ту возможность, что некоторым из проектируемых им ценностей (например, эстетическим) будет отказано в общеобязательности, и заранее изъявляет согласие довольствоваться одним исследованием их притязаний на таковое качество, полагая, что самый факт притязания является фактом философского значения. Эти опасения в полпой мере оправдались расцветом тех учений, которыо ограничивают задачу Ф. методологическими и теоретико-познавательными проблемами и которые предъявляют все более и более строгие требованияк научности философских построений. Поэтому, например, выдающийся немецкий логик Эдмунд Гуссерль, обозревая два с половиной тысячелетия развития Ф., подвел ему итоги в исключительной ио своей резкости и неутешительности формуле: „Я не говорю, что ф.— несовершенная наука, говорю, просто, что она еще вовсе не наука, что в качестве науки она еще не начиналась, и за масштаб беру при этом хотя бы самую маленькую долю объективно обоснованного научного содержания“. За построение Ф. как „строгой науки“ Гуссерлем и его единомышленниками ведется борьба па два фронта: против растворения Ф. в сборных системах миросозерцания и против распыления ее по областям отдельных наук, вынуждаемых тем самым философствовать каждая за свой страх и риск, так сказать кустарным способом. Физики, математики и представители других научных дисциплин в процессе своих исследований наталкивались на необходимость разрешить такие вопросы, как положение их науки в ряду других, отношение индуктивного и дедуктивного методов, существо опыта, познавательное значение гипотезы, правила обобщения, природу организующих всякое знание понятий, например бытия, количества, качества, причины и тому подобное. Так выкристаллизовывается понятие Ф. в виде общей теории знания, общей методологии нлп науки о науке.

Сторонники миросозерцательной Ф. не складывают, однако, оружия и продолжают и по настоящее время доказывать возмояшость и необходимость мировоззрения, сводящего в единое целое результаты научного знания, с одной стороны, и выводов критики познания, оценок и действования — с другой.

При этом усиленно подчеркивается невозмоясность ограничить задачи Ф. сведением только научных итогов. „Ф., понимаемая как синтез наук, или становится исключительно научной и тогда не может быть называема Ф., или же остается философской и тогда она противонаучна“ (Бутру, см.). Сторонники Ф. как мировоззрения избирают последний путь, не всегда рискуя, однако, столь недвусмысленно утверягдать противонаучность Ф. и довольствуясь либо характеристикой философского метода, как возможно более тесного и интимного слияния диалектики с интуицией (Бутру), либо более мягко определяя учение о мировоззрении как науку, имеющую задачей дать непротиворечивую связь всех тех мыслей, которые употребляются и в частных науках ив практической жизни для отображения фактов (Гомперц), либо, наконец, возлагая на Ф. задачу непосредственно определять мысль и волю человека к действованию (прагматизм и философия действия — Пирс, Джемс Шиллер, Дьюи, Бергсон, Блондель и др.). Система филос. мировоззрения может быть построена либо как система научная, то есть на оспове едипого теоретического начала, допускающего в своем развитии логическую проверку (на таком ее построении местами, не будучи последователей до конца, настаивает Гомперц), и в этом случае она неизбежно сводится к теории знания; либо при ее составлении логические прорывы будут восполняться разного рода допущениями, в теоретическом своем существе произвольными. В этом случав Ф. не может, конечно, притязать на общеобязательность и становится просто более или менее оформленным соединением мыслей и чувств отдельного лица, являющихся лишь чем-то в роде обобщенного переживания миробытия или личного отношения к действительности. Последовательно продумывая эту точку зрения, Уильям Джемс (смотрите) развивает идей о творческом значении темперамента в Ф. и высказывает убеждение, что „история Ф. является в значительной мере историей своеобразного столкновения человеческих темпераментов“. Нееомненпо, что попытки построить Ф. как комплекс мыслей, эмоций и волевых высказываний, если и могут быть интересны, то в развитии Ф. как науки они участвуют только в меру наличия в них элементов теоретико - познавательных. Остальное содержание систем миросозерцательной Ф. может представлять интерес лишь художественного произведения или психологического документа; в этом отношении весьма показательны пессимистические системы Ф. — Шопенгауэр (смотрите), Леопарди (смотрите), Банзен, Майнлендер. Миросозерцательные философские учения, не относясь к числу паучных систем, тем не менее передко оказывают глубокое влияние на общественную среду. Обращаясь но только к разуму, но и к чувству и к воле человека и пытаясь, идеологически вооружить личность для классовой борьбы либо, по крайней мере, ориентировать ее в социальной среде, Ф. в форме мировоззрения больше и нагляднее других своих форм отражает свойства своей среды и прежде всего ее классовое строение, а поэтому становится весьма красноречивым выражением идеологии какого-либо класса в целом или отдельных групп, входящих в его состав.

Долгая неопределенность попятил Ф.

наложила соответствующий отпечаток и на изложения ее истории. Каковы бы ни были взгляды того или иного историка Ф. на пстинпое содержание этого понятия, лишь в редких случаях он решается ограничить свою работу исследованием истории Ф. в принятом нм смысле. Гораздо больше последовательности может быть внесено в историю отдельных проблем, отраслей или течений Ф., как, например, история этики (Иодль), логики (Лейкфельд, Энрикес), материалистических учений (Ланге), учения о логосе (С. Трубецкой) и тому подобное. При такпх обстоятельствах школьная история Ф. сложилась не систематически, а традиционно, как история учений, в разное время называвшихся философскими. Этой традицией определено содержание многих работ по истории Ф., предлагающих одновременно сведения по истории науки, политических учений и даже по истории изящной словесности. Другая традиция, также весьма устойчивая, заключается в ограничении историко-философского материала границами Европы и северного побережья Африки (Александрийская школа). Ф. великих культурных стран Азии: индийская, арабская, китайская, по говоря уже о персидской и японской, из кругозора историков обыкновенно выпадают и в систему школьного преподавания входят лишь в весьма редких случаях. Некоторое исключение составляют арабы, особенно Аверроэс (смотрите), но и то потому, что завоевание Испании маврами географически сблизило арабскую мысль с европейской, Аверроэс же в частности прославился своими комментариями к Аристотелю. Теми же причинами объясняется внимание, которое историки оказывают философской мысли другого восточного народа, а именно евреев, в лице, главным образом, Ибн-Габпроля-Маймонида (смотрите). Правда, за малыми исключениями влияние азиатской Ф. па европейскую было незначительным, и здесь, строго говоря, пришлось бы паметпть несколько самостоятельных циклов историко-философского развития, но при всем том объединенное их изучение ставило перед историками Ф. ряд первоклассных по интересу проблем. Прежде всего оно давало ценнейший материал для сравнительно-исторического изучения идеологий. Для этого исследования, кстати сказать, сравнительная история религий проложила уже широкий путь, идя по которому историки Ф. могли бы использовать установленные наукою факты о взаимном влиянии азиатских и европейских верований и мифов, в лиянпн, неизбежно долясенствовавшем отразиться и па судьбе философских систем. Далее: изучение социальных причин, вызвавших различия в характере европейской и азиатской Ф., само по себе составляло интересную и благодарную теоретическую задачу. M, наконец, труды по истории Ф. могли и должны были стать источником соединения и взаимного обогащения для философских направлений разных стран, пародов и континентов. К выполнению всех этих задач историкофилософская литература еще только начинает приступать, весьма медленно отрешаясь от укоренившегося в известных кругах представления о Востоке исключительно как о рынке товарного сырья, арене размещения капиталов и в лучшем случае галлерее бытовой и художественной экзотики. История восточной Ф., по общему правилу, разрабатывается в особых трудах (Гарбе, Мюллер, Дейсеен), будучи я:е включаема в общие историкофилософские курсы, либо занимает в них непропорционально малое место (в книге Фуллье 18 стр. из 350), либо, в лучшем случае, излагается совершенно особняком, без малейшей претензии на определенное место в истории человеческой мысли („Общая история Ф.“ Вундта, Ольден-берга и др.). Попытки сопоставления философских систем Запада и Востока немногочисленны и, по общему правилу, отвлеченны, хотя и не лишены интереса (Дейссен, „Веданта и Платон в свете Ф. Канта“).

Во всей истории Ф. борются два направления, из которых одно полагает в основу знания, как первичное начало, „природу“, „материю“, „внешний мир“ (материализм); другое же выводит материю из „сознания“, „ощущения“, „духа“, придавая основное значение именно этому началу (идеализм). Борьба материализма и идеализма по разному развертывается в разные периоды: в античной Ф. на крайних ее полюсах стоят Демокрит и Платон, в Ф. Возрождения па ряду с материализмом Гассенди намечается неудачный компромисс обоих борющихся течений в дуалистической системе Декарта; сильнее заостряет их противоречия повое время, выдвинувшее, с одной стороны, субъективный идеализм Беркли, а с другой— материалистические системы французского просвещения, и, наконец, в XIX в с высшей точки развития идеализма (Гегель) определяется переход к высшей же стадии материализма (диалектический материализм Маркса и Энгельса). Особняком стоит восточная Ф., пе включившаяся в круг развития Ф. европейской, но тем не мопее своеобразно отразившая «борьбу тех же течений. Индийская Ф.,

как и все Ф.Востока.в раннюю эпоху своего существования составляла лишь часть религии. Однако, она довольно рано отделилась от религии, чему благоприятствовала борьба индийских феодалов (воинов и царей) с духовенством, брахманами, притязавшими на монополию всякого знания и связанные с этой монополией власть, влияние и имущественные блага. Законы Many сохранили яркие следы отчаянной борьбы, которую вела за сохранение своей идеологической монополии каста жрецов. Брахманизму не удалось, однако, предотвратить развития при королевских дворах публичных состязаний, на которых представители разных ересей и школ могли, пользуясь поддержкой государственной властн. отстаивать философские положения, иногда совершенно расходившиеся с господствующими религиозными догмами. Па почве этой борьбы наметилось еще за 6-7 столетий до нашей эры основное разделение индийской Ф. на школу Веданты, дававшую философское оформление ортодоксальной религии Веды (смотрите), и школу Санкьи (смотрите), проникнутую безрелигиозным настроением. Ф. Веданты, достигшая нанвыешей точки своего развития в системе Шанкары (смотрите), нищенствующего монаха и духовного организатора, изобличает неустойчивость и бессилие человеческого разума, тщетность его попыток проникнуть в сокровенную суть вещей. Лишь те, кто вооружен знанием божественной Веды, могут в экстатическом молчании постигнуть сущность невыразимого словами бытия Брахмы, перед лицом которого как мираж исчезает пзмепчпвый мир звуков и красок с его иллюзией множественности душ, странствующих, сливающихся, распадающихся и борющихся между собой. С этими теоретическими предпосылками органически связаны социально-этические выводы Бе-данты, по свидетельству Макса Мюллера превосходно изложенные одним индусским мыслителем в нескольких словах: „Нет ничего такого, чего стоило бы добиваться, ничего, чем можно было бы наслаждаться, ничего, что стоило бы знать, ничего, кроме Брахмы одного, ибо тот, кто знает Брахму, есть Брахма“. Напротив, Санкья, связанная с полумифической личностью Капилы, категорически признает реальность внешнего мира и на ряду с ной множественность душ. Дуализм души и природы остается в Санкье, однако, непреодоленным. Душа, созерцательная и неподвижная, пребывает по ту сторону материального бытия. Поэтому даже и те процессы (т.-с. движения), которые представляются нам духовными, являются по существу изменениями м-атермальной субстанции. Дуализм Санкьи привел, с одной стороны, к мистико-идеалистическим системам Йоги, с другой — к атомистике Вайшешики, завершившейся в материалистическом учении Чарваки: душа—продукт смешения четырех материальных элементов, потустороннего мира нет, по смерти человек превращается в золу, Веда — выдумка искусившихся в обмане и шарлатанстве жрецов. Элементы материализма, хотя и не столь резко выраженные, встречаются и в учениях позднейших индийских логиков, наир. Дармакиртн (VII век нашей эры), Дармотары, Шридары (X век) и др. Все эти учения находили авторитетную опору в любопытном постановлении второго собора в Вайшалн: только то есть истинное учение Будды, что не противоречит здравому смыслу. В последующем развитие индийской Ф. характеризуется необычайным изощрением отвлеченного мышления, впадающего в схоластические излишества, к которым индийские писатели обнаружили не меньшее пристрастие, чем их европейские собратья эпохи средневековья. На философскую мысль других народов индийская Ф., если не считать японцев, принявших ее вместе с буддизмом в VI веке до нашей эры, не оказывала заметного влияния до начала XIX века, когда вместе с Ф. Шопенгауэра она приобрела значительную популярность в широких кругах европейской интеллигенции. При этом наибольшим успехом пользовались мистико-философские умозрения индийской мыслп, в которых нашла обильный источник вдохновения не только академическая метафизика, но и разного рода теософские, спиритические и тому подобное. организации. Интерес к индийской Ф. но иссяк до этих пор, и ему навстречу идут многочисленные переводы как классических ее произведений, так, главным образом, и всевозможных Йог, в которых обывательская масса думает найти секрет телесного здоровья, душевного благосостояния и даже сверхестественного могущества. Не составила исключения и дореволюционная Россия, па книжном рынке которой работы по индийской Ф. в кратчайшие сроки становились библиографической редкостью. При всем том, научное изучение индийской Ф. в целом и ее материалистических и реалистических течений в частности еще все впереди.

Влияние других систем восточной Ф. на философское развитие Европы было значительно слабее. В первую очередь следует отнести это к Ф. китайской, но своей древности едпа-ли не превосходящей индийскую. По крайней мередревнейший памятник философского умозрения в Китае, так называемое. Великое правило“,или „Хун-фаиь“,относится исследователями к 1122 г. до нашей эры. Уже на этом трактате отразилась главная черта китайской Ф., явившейся продуктом творчества маидарината, правящей бюрократии, и потому содержавшей главным образом правила морали и политики. Поучения Хунь-фань обращались к правителям и управляемым и, что черезвычайно любопытно, самые явления природы в их нормальном течении рассматривали как признак хорошего, а в ненормальном,—как признак дурного управления. Вопросы теории познания и натурфилософии меньше интересовали китайскую мысль, особенно после Конфуция (смотрите) и Менция с их теориями о сыновнем долге, послушании и довольстве своим положением, как основах правильной жиани. Обычное в литературе противоположение школ Конфуция и Лао-Цзы (смотрите даосизм) может быть признано правильным лишь в том смысле, что последняя из них широко пользовалась метафизическими и притом весьма туманными понятиями, которых тщательно избегал Конфуций, и отличалась более сильным уклоном в сторону квиэтизма. Нравственные же и политические мотивы обоих учений не настолько разнятся, чтобы возникала необходимость выведения их из резко различающихся социальных баз. Однако, уже в эпоху почти безраздельного господства конфуцианства и даосизма в китайской Ф. начинают заявлять о себе материалистические течения. Ян-Джу (IV в до нашей эры) из учения о равном подчинении всех существ законам природы выводил как единственное разумное правило поведения необходимость наслаждаться яшзнью. Ван-Чун (I в нашей эры) учил, что душа зависит от жизненной силы, находящейся в крови. Со смертью разлагается кровь, разрушается жизненная сила, и бесследно уничтожается душа. В XII в нашей эры Джу-Си обнародовал систему материалистической натурфилософии, в центре которой стояло понятие материи, одаренной разумом. В дальнейшем внутреннее развитие китайской Ф. приостановилось, но ее влияние сильно давало себя чувствовать в Японии до XIX века, когда вследствие роста экономических и политических связей с Европой оно было вытеснено влиянием Ф. европейской. В Европе вызывали интерес главным образом нравственные учения китайской Ф.; довольно сильпое влияние учения Конфуция и в еще большей степени Лао-Цзы заметно на нравственной Ф. Льва Толстого. Из другихвосточных Ф. заслуживает внимания арабская, в развитии которой причудливо перемешались идеи магометанского вероучения с греческими и даже индийскими влияниями, занесенными в умственные центры мусульманства благодаря развитью торговли и мореплавания, а также завоеваниям, тесно связавшим Аравийский полуостров со средиземно-морскими побереясьями Европы и Африки. Особенным почетом пользовались в Аравин сочинения Аристотеля и отчасти Платона, находившие много приверженцев в крупнейших торговых центрах империи халифов, особенно в Басре и Багдаде. Борьба фанатических и воинственных феодалов и скотоводов с более либеральными представителями торгового капитала отразилась в арабской Ф. противоположностью мистико-идеалистических систем Ави-цепы (смотрите), Альфараби (смотрите) и Альгацали (последний вобще обрушился на Ф„ считая ее продуктом вредных и модпых умствований), с одной стороны, и учения Аверроэса — с другой. У Аверроэса сильно звучали далее мотивы материалистической Ф. в трактовке, которая была им дана впоследствии Толандом (cat.) и Гольбахом (смотрите). Позаимствовавшим, многими идеями у греков, аравийская Ф. уплатила Европе свой долг, сохранив в эпоху средпевековья культурное наследие античного мира и сыграв немалую роль в популяризации Аристотеля.

Колыбелью европейской Ф. считается древняя Греция, оставившая последующим векам неисчерпаемую сокровищницу идей, из которой досело то та, то другая время от времени извлекаются, чтобы снова поступить в философский оборот. Первый период в развитии греческой Ф. начался с упоминавшейся выше ионической школы, почти одновременно с которой в нияшеиталийских греческих колониях зародилось течение, восполнившее ионийскую физику идеей единой закономерности, выраясаемой в постоянных числовых отношениях. Это течение, связанное с именем Пифагора и его учеников, впоследствии переросло в учение о некотором начале, правящем миром и возвышающемся над пестрою сменой явлений. Элейцы (смотрите) считают этим началом неизменное бытие, по отношению к которому всякая изменчивость является лишь иллюзией, а в противополояшость им Гераклит Эфесский (смотрите) основной закон бытия усматривал именно в изменчивости, полагая каясущимся постоянство вещей. В последующем греческая натурфилософия обратилась к изучению самого вещества, создав при этом две группы учений, из которых первая (Эмпедокл,

Анаксагор, см.) различала в веществе качественно различные элементы, вторая ясе (Левкипп, Демокрит, см.) мыслила его составленным из элементов, различающихся между собой лишь количественными свойствами. Рост народного хозяйства Греции после персидских войн, связанное с ним усиление классовой борьбы и оясивление политической жизни предъявляют к Ф. новые запросы, требуя от нее В первую очередь не онтологии, то-есть учения о природе бытия, а разъяснений об устройстве граясданского общества, о достоверности знания и мериле правильности человеческого поведения. Эти запросы рождались в процессе яснвых споров на городских площадях, споров, которые велись по вполне конкретным поводам и нередко протекали в форме судебных процессов, создававших славу и влияние наиболее опытным, искусным и красноречивым ораторам. Так возникла сначала профессия, а затем и школа софистов (смотрите), сочетавших скептицизм в вопросах естественно-научного знания с релятивизмом в этике и политике. Между тем, социальная борьба обострялась, и потребность в системе полоясн-телыюго миросозерцания у классов, выдвигавшихся к руководству обществом, соответственно возрастала. На долю Сократа (смотрите) выпало проделать подготовительную часть работы, нужной для этой цели. Использовав с редким искусством приемы софистической эристики, Сократ утвердил мысль о существовании абсолютной истины и абсолютного добра, возвышающихся над национальными границами, личными предрассудками и классовыми интересами. Ученик Сократа, Пла-тон(смотрите), придал этой мысли пышное метафизическое развитие и сделалнзпеочоткие политические выводы. Возвысив над миром явлений царство вечных идей, увенчанное идеей абсолютного блага, божества или, что то ясе, боясественного разума, Платон в том ясе плане построил учение о душе с ее частями, разумной, чувствующей и стремящейся, из которых первой естественным образом ир и надлежит господство. Прообразом такого строения души долясно являться и совершенное государство с господством мудрости, воплощаемой в философах, охраияющего ее мужества в лице воинов и благоразумия в лице производительных классов, ремесленников и крестьян, на долю которых естественным образом выпадала обязанность питания более благородных частей государства. Таким образом на фоне социальных отношений, построенных на рабовладении, создалось наиболее типичное идеалистическое учение в Ф. древмости. Аристократические симпатии Платона и .многократно выражавшееся им отвращение к капиталистам, с одной стороны, и народной черни, с другой, далеко в недостаточной мере отвечали расстановке классовых сил в современной ему Греции. Его ученик Аристотель (смотрите) насытил умозрения своего учителя более реалистическим содержанием, свел вечные идеи Платона к простым формам существующих единичных вещей и обратился к изучению природы на основе опыта и наблюдения. Теми же методами пользовался Аристотель в своих работах, посвященных политике. Здесь вполне недвусмысленно определились его симпатии к зажиточному и образованному среднему классу, умеряющему крайности всех государственных форм и обеспечивающему общественной жизни ту устойчивость, которой требуют интересы собственности и которая вместе с тем создает благоприятную обстановку для развития науки и Ф. Утрата независимости, военное разорение и резкий упадок благосостояния Греции ослабили интерес философской мысли к теоретическим вопросам. В Ф. это отразилось двояко: 1) нарождением скептицизма школы Пиррона (смотрите) и новой академии Карнеада (смотрите), 2) образованием школ, ставивших в центре своего внимания воиросы морали, но вопросы эти рассматривавших с точки зрения интересов и поведения отдельной личности, живущей либо сама по себе (эпикурейцы, с-и.), либо растворяющейся в космосе (стоики, см.). Продолжавшееся распыление греческой культуры по средиземноморским побережьям привело к появлению смешанных продуктов грекоиудейского мышления (Филон Александрийский, см.) и засорению греческой интеллектуальной Ф. религиозной мистикой (Плотин, см.). В учении Ямвлиха (смотрите), IV в нашей эры, этот процесс достигает своего апогея: Ф. почти полностью превращается в богословие, загроможденное к тому же неразборчивой смесью пифагорейства и восточно-языческих представлений. Неоплатонизмом Плотина и Ямвлиха замыкается развитие греческой Ф., и полагается пачало религиозной Ф. христианства, на протяжении десяти веков истощавшей усилия в попытках построить систему, удовлетворительную с точки зрения разума и в то же время согласованную с учением церкви. Половина этого времени затрачивается христианской Ф. на работу по внутреннему самоопределению. Патристика использует доводы разума и философское мышление в борьбе против разного рода ересейи лжеучепий и для истолкования канонических книг в согласии с интересами правящих кругов духовенства. Трудности, связанные с обузданием порывов разума к самостоятельности, вызвали еще во II веке раздраясснное восклицание Тертуллиана (ем.): ,Credo quia absur-

dum“. Справиться с этими трудностями не мог и высоко одаренный и стоявший на высоте современного ему образования Августин (см., IV-V в.в,), пытавшийся заменить неосторожную формулу Тертуллиана более примирительной постановкой вопроса: „Credo ut intelligam“. К Никейскому собору (325) в осповном уясе опроделплась победа мистики, отрешившейся от всяких ограничений разума. Принятие этим собором догмата троицы, соединяющей единство и множественность, равенство и различие в достоинстве трех божественных ипостасей, проложило дорогу для дальнейших умозрительных построений, в которых явные противоречия оправдывались неспособностью человеческого разума проникнуть в тайны боясественного бытия, доступные лишь руководимому откровением экстазу. Борьба между рациональными мистическими началами в христианской Ф. развертывается па протяясении ряда веков. Иоанн Скот-Эригена (смотрите) полагает, что вера есть принцип, из которого одаренная разумом тварь извлекает познание своего создателя. Разум, однако, не является при этом только пассивным орудием. Эригепа сначала возвышает разум над авторитетом отцов церкви, а затем последовательно доходит даже до смелого утверждения, что если результат, достигнутый философским исследованием, окаясется противоречащим истинам священного писания, то и в этом случае нужно следовать разуму, так как последний по своей природе не терпит слепого подчинения никакому авторитету. Опыт философствования Эригены доказал церкви всюопасностьраскренощенняразу-ма, хотя бы и в целях закрепления божественных истин. Папский престол дважды осудил его учение, а религиозно-философская мысль устами Бернарда Клервосского (см., XI — XII в.в.), находившего источник истинного знания в смирении и самоупичиясепии, и Гуго из Сеп-Вик-тора(слг.),клеймившего лукавство разума и предостерегавшего от искусительных опасностей в нем скрытых, решительно поверпула на путь беспрекословного принятия догмы, как она сложилась в канонах и толкованиях отцов церкви. Достигнув этим путем устойчивости и прочности в сфере истин чисто богословских, церковь обращается к преследованию и подавленню разума в области светского зпания. На помощь патристике приходит схоластика. Ф. замыкается в полумраке монастырских школ и библиотек и превращается сначала в маловлиятельный придаток богословия, для того чтобы впоследствии сделаться его послушной служанкой. Попытка Дунса Скота (см., ХШ—XIV в.в.) разграничить Ф. и богословие, предоставив первой некоторую автономию и допустив одновременное существование двух взаимно противоположных истин, богословской и философской, должна была отступить перед грандиозной системой единого знания, воздвигнутой величайшим мастером схоластики, ангелнческим доктором Фомой Аквинским (с.и.). Доказать истины христианства разуму не дано. Он может лишь отражать нападки на них и способствовать их приближению к человеческому созпанию; поскольку как разумные, так и сверхразумные истины вытекают из премудрости бога, заключения разума не могут противоречить содержанию веры, и доводы, обращаемые им против учения церкви, ни при каких обстоятельствах не могут иметь обязательной силы. В лучшем случае они обладают внешней вероятностью и то лишь такой, какая присуща софистическим измышлениям.

Средневековая религиозная Ф. является не звеном в развитии философской мысли, а скорее воплощением ее застоя. Поэтому некоторые историки Ф. склонны рассматривать Ф. средневековья как период упадка Ф. греческой (Ремке) и долить всю историю Ф. на два периода: древний и новый. Пельзя отрицать за философскими писателями средневековья ни знаний, ни силы и остроты мысли. Тем поучительнее бесплодность их усилий. Если зачатки научного и философского исследования связываются с существованием жреческого сословия, обладающего необходимым для этих занятий досугом и непрерывностью предания, то именно в этой среде первые шаги часто оказываются и последними, вследствие того, что добытые научные теории, слившись неразрывно с религиозными положениями, подобно им застывают в безжизненных догмах (Гомиерц). Из этого пункта Ф. вывело оживление умственной ясизнп Европы, наметившееся в связи с ускорившимся развитием мирового хозяйства в XV веке. Процесс освобождения Ф. и с ней науки от мертвящего влияния католической схоластики прошел через несколько ступеней. Личная уния Ф. и богословия, воплощавшаяся в наиболее передовых и культурных монахах и епископах эпохи Возрождения,

оказывала свое действие прежде всего в своеобразном сочетании мистики и рационализма, которыми характеризуются первые шаги освобожденной Ф. Кардинал Николай Кузанскпй (еле.) считал математику наисовершеннейшпм разумным познанием и в то же время использовал понятие математической бесконечности для доказательства бытия божия и разъяснения свойств божества. Джордано Бруно (еле.) почти отождествил вселенпую и бога; разложив природу на атомы, он самое божество приобщал к закономерности или необходимости, властвующей пад всеми вещами. Художественная и местами крайне туманная форма, в которой излагал свои космологические идеи Бруно, уступила место четкости и простоте языка у философов, которые уже полностью принадлежат новому времени и которые были озабочены либо возможно полным описанием и систематизацией опыта и наблюдения (Бэкон Веруламскпй, см.), либо доведением мысли до математической яспости и значительности, не затемняемой никакими предпосылками, кроме тех, которые вполне самоочевидпы (Декарт, см.). Последующее развитие Ф., отныне двигавшейся рука об руку с точными науками, соответственно протекает по двум основным руслам: материализма, в своих недоразвитых формах выступающего как эмпиризм, и рационализма (смотрите), из которых каждое в отдельности и оба вместе согласовывались с идеологией нового, выходившего на историческую арену класса, нуждавшегося в раскрепощении своей предприимчивости от религиозно-догматических стеснений и в обеспечении таких условий исследования, которые выводили на прямой путь к обогащению через действительное овладение силами природы. Разделяя с Декартом его преклонение перед механикой, Гоббс (смотрите) обновил в Ф. материализм и очистил ее от последних богословских элементов, которым но убеждению или в силу требований духов-пой цензуры Декарт давал еще прибежище в своем учении. От Бэкона и Гоббса материалистические традиции в английской Ф. восходят к Локку (смотрите), поставляющему опыт единственным источником знапия, и частично отражаются в скептическом эмпиризме Юма (смотрите), безжалостпо выкорчевывающего из круга достоверности все категории и отношения, которые в химн-чески-чистом опыте непосредственно нс содержатся и лишь примышляются к нему философствующим разумом. Параллельно эмпиризму в английской Ф. на континенте развиваются и совершенствуются предводимые математическим мышлением рационалистнчеекие системы. Построив свою этику по геометрическому образцу, Спиноза (смотрите) подчиняет законам природы отождествляемого с ней бога. В заполняющем бытиодетерминизмене остается места ни для каких иллюзий о свободе поли, искуплении греха и тому подобное. Страсти и аффекты включаются в общую механику телесных и душевных движений, и дарящая блаженство добродетель полностью сливается с познанием вочной необходимости. Идеалистическая терминология Спинозы облекала по существу механикоматериалистическое учение, а тот неумолимый политический реализм, с которым он развенчивал всякую идеализацию власти и возвращал последнюю к силе, как ее действительному и единственному источнику, несколько опережал современность. Идеализм получил свое развернутое выражение в философской системе Лейбница (смотрите), с поразительным искусством использовавшего математические и естест-вепно-научиые приемы мышления для обоснования бытия и всеблагоети божьей, свободы воли, предустановленной гармонии и космологического оптимизма, в свете которого наш мир предстает как наилучший из всех возможных миров. Разрыв между логикой и фантастикой дает себя, однако, чувствовать у Лейбница так же сильно, как и в насыщенной субъективизмом и идеализмом Ф. младшего его современника, ирландского епископа Дясорджа Беркли (смотрите), который, дав критику ценности внешнего опыта, без всякой критики допустил идей божества со всеми его признаваемыми обычным богословием атрибутами. Доведение до логического конца руководящих идей эмпиризма и рационализма выпало на долю страны, готовившейся вступить в революцию, — франции. В области гносеологии философская мысль эпохи французского просвещения дошла до крайнего сенсуализма Кондильяка (смотрите), в области космологии и натурфилософии— до блестящих по стилю и остроумию систем атеистического материализма Дидро, Ламеттрп, Гольбаха, и Гельвеция (смотрите). Эти последовательно революционные выводы, возвышавшиеся над историческими задачами и возможностями выдвинувшего их класса, были урезаны и переработаны в эклектической Ф. Канта (смотрите), которую буржуазные историки до этого времени считают пысшей точкой в философском развитии человечества. С необычайной силой выдвинув значение теории познания для всякой Ф.,имеющей быть построенной в смысле науки, Кант ограничил, однако, значение чистого разума пределами, за которыми кончается мир,

доступный нашим чувствам, и начинается мир вещей в себе. Полнота распоряжения в этом последнем мире предоставляется Кантом практическому разуму, своими средствами доказующему реальность свободы, воли, бессмертие души и бытие бога. Это основное противоречие канто-вой Ф. поучительнейшим образом совпадает с другим не менее ярким противоречием в его отношении к французской революции. Отмечая, что даже в эпоху господства террора революция вызывает в душе всех зрителей сочувствие, подобного которому не может вызывать никакое другое явление в человеческом обществе, Кант в то нее время отказывал революции в способности обеспечить истинную реформу образа мыслей. Новые предрассудки, так же как и старые, явятся главною связью суждений бессмысленной черни. Сопоставление двух приведенных противоречий достаточно освещает классовую природу Ф. Канта и позволяет провести соединительную линию между ним и темн деятелями французской революции, для которых Гобес-пьер был слишком крайним, а Гебер, Марат и Бабеф чудовищами преступности. В связи с европейской реакцией, наступившей в начале XIX века, идеологическая равнодействующая, найденная для Ф. буржуазного просвещення Кантом, в великих немецких идеалистических системах отклонилась вправо. Кантовский „критицизм“ снова уступил место догматизму. Идеалистическая метафизика, но довольствуясь сферой практического разума, которую отвел для нее Кант, восстановила свое владычество над всеми видами знания. Действия реакции не избежал даже Фихте (смотрите), которого Мерннг с явным преувеличением характеризует как стойкого революционера с головы до йог и который, начав с провозглашения права на революцию и атеизма, в последние годы своей жизни (т. п. берлинский период) обратился к религии и подчинил деятельность, признававшуюся им ранее за высшую задачу человека, квиэтистиче-скому закону блаясенной покорности богу. Еще ярче сказался тот ate процесс на Шеллинге (смотрите). Фантазия, лишь в очень слабой мере обуздываемая логикой, господствует над его литературной и академической деятельностью уже в самом ее начале, под конец же вырождается в теософическую мистику. В Ф. Гегеля (смотрите) чувствуется ужо значительное ослабление реакции и возрождение революционного духа, вдохновлявшего фихте в лучший период его деятельности. Несмотря на филистерское приспособление Гегелем абсолютной идеи к узкой форме прусскойсословпой монархии и на его попытку канонизации своей философской системы со всеми ее натяжками, могучая гегелевская диалектика,разлагает все представления об окончательной, безусловной истине и о соответствующих ей абсолютных отношениях людей“ (Энгельс). Грандиозность системы и мощная революционизирующая сила диалектического метода обеспечили Ф. Гегеля громадное, невиданное до этого влияние, сказавшееся не только в Германии, но и в России. Действительное соотношение элементов консервативности и революционности в учении Гегеля определилось положением, которое заняли в дальнейшем развитии европейской Ф.его „правые“ и „левые“ ученики. Труды первых (Га-блер, Гошель, Гпнрикс) и примыкающих к ним центристов (Мшпелет, Марейнеке, Ватке) не оставили мало-мальски заметного следа даже в памяти специалистов, тогда как гегелевская левая выдвинула ряд писателей, начиная с Людвига Фейербаха (смотрите) и кончая Марксом (смотрите), учения которых не только приобрели колоссальный теоретический интерес, но стали и громадной общественной силой. На них Ф. как никогда еще ярко демонстрировала свою связь с социальной жизнью и борьбой и раскрыла свои исполинские возможности к идеологической организации масс. Буржуазная философская мысль середины и конца XIX века ке смогла подняться на ту умозрительную высоту, на которой стоял немецкий идеализм его начала. Резкое обостренно классовых противоречий уже к середине века определило позицию большей части представителей академической Ф., как консерватизм и в лучшем случае умеренный либерализм; иные же из наиболее одаренных писателей, как Шопенгауэр (смотрите), впрочем резко отмежевывавшийся от академиков и пылко ненавидевший Гегеля, сочетали пессимизм и восхваление деспотической власти с проповедью полного самоотречения и прпблнасения к буддийской нирване. Вместе с тем блистательный рост естественно-научного знания, перебрасывавшего свои методы и установки в область социальных наук, угрожал полной ликвидацией Ф., хотя бы и в той относительно смягченной форме, в какой это предлагалось позитивизмом Огюста Копта и его многочисленных последователей во всех странах (Литтрэ и Рнбо во франции; Милль, Льюис и отчасти Спенсер в Англии; Лаас и Геринг в Германии; Лаиров, Михайловский и Ка-роев в России). В этих условиях создалось и расширилось движение „пазад к Канту“, как чаемый способ оплодотворитьсамоистощавшуюся метафизику заповеданным Кантом сосредоточением интереса на теоретико-познавательных вопросах. Каитианствои неокантианство (смотрите) действительно заняли весьма выдающееся место в немецких университетах, но те времена, когда академическая Ф. могла притязать на достаточно полное руководство всеми передовыми слоями общества, очевидно ушли в прошлое. В среде пролетарской интеллигенции укоренился диалектический материализм Маркса и Энгельса, в буржуазной же среде и в промежуточных слоях боролись и борются за влияние самые разнообразные и противоречивые философские течения—от повопреобразованных систем позитивизма и эмпиризма (эмпирио-критицизм Авенариуса, системы Маха, Пет-цольда в Германии и Австрии, Абеля Рея и А. Пуанкаре во франции, прагматизм Джемса, Шиллера и др. в англосаксонских странах) до „критического идеализма“ марбургской школы (Герман Коген, Паторп, Кассирер), телеологического критицизма (Впндельбапд, Риккерт, Мюнстер-берг), интуитивизма (Бергсон, Лосскнй) и даже чистейшей воды мистицизма (Райнер Мария Рильке). В этой пестрой разноголосице идей и течений продолжает, однако, явственно звучать мотив, ведущий и определяющий развитие Ф. за последние десятилетия: неумолимое и непреодолимое сознание мощи научного знания и невозможности создать Ф., как систему общественной идеологии вне науки. Не говоря уже об эмпирнетах и позитивистах, которым эта точка зрения сродни по самому существу их взглядов, Марбургская школа притязает на освоение Ф. чистого бытия, как чистой науки, и даже интуитивисты, отводящие разуму скромную роль ориентира в практической действительности, кладут в основание своих теорий громадный материал, заимствованный из опытных паук биологии, зоологии и так далее, не исключая медицины (Бергсон). Самые попытки ограничить компетенцию науки исходят из обстоятельного анализа научных понятий, либо оперируя математическими конструкциями (Ф. фикций Файхннгера), либо вслед за Кантом изыскивая априорные элементы во всех науках (Эмиль Меер-сон). Идя по этому пути, целый ряд авторов охотно отказывается от построения психологии в ряду философских дисциплин и передает ее в полное обладание естественных наук. Волее того, борьба с психологизмом становится едва ли не основным содержанием важнейших работ по теории знания, авторы которых состязаются в розысканпи один у друтого болео или менее скрытых психологических элементов. Идеалом служит приближение логики и теории познания к математике, из суждений коей вытравлены всякие следы их практического и психологического происхождения. На крайнем фланге этого движения находятся сторонники чистой „логистики“ (Рес-сель, Пэано, Кутюра), приходящие своею дорогою в ту же оторванную от действительности область вневременного и внепространствеиного бытия, в которую интуитивисты и мистики приходят с другой стороны. Хаос противоречий, властвующий над современной Ф., при весьма распространенном сознании невозможности выйти из него, плодит различные попытки его оправдания, исходящие из имманентных якобы свойств самой Ф. К числу таких попыток следует отнести появление идеалистического неогегельянства, весьма укрепившегося в Германии, Англии и Голландии (специальный ясурпал „Die Idee“), и появившуюся в 1929 г. любопытную книгу Кронера „Анархия философских систем“, в которой доказывается, что анархия в Ф. должна существовать по самой природе вещей, ибо ни одна система пе может быть замкнутой и завершенной в себе. Дальнейшая судьба Ф. определится исходом волнующей современный мир социальной борьбы. В процессе этой борьбы выросла и окрепла революционная Ф. пролетариата — диалектический материализм (смотрите статью Ленина Маркс, т. XXVIII, 219 сл.),—разрешившая те основные проблемы Ф., которых не могла разрешить философская мысль буржуазии.

Библиография. 1. Отдельные сочинения и статьи о понятии Ф., ее подразделении и о содержании и методе отдельных фил. паук „Ф. в систематическом изложении“, Спб., 1909; „Encyclo-padio der philos. Wissenschaften“, hrs°r. von A. Huge, 1 Bd. 1913; Виньдельбанд, „Прелюдии“; Г. Гефдинг, „Философские проблемы“, М., 1904; А. Риль, „Введение в современную Ф.“; Н. Milnstcrberg. „Ph. der Werte“, 1908; О. Гуссерль, „Ф. как строгая наука“ („Логос“, 1911); Э. Бут-ру, „Наука и Ф.“ („Логос“, 1910); Р. Na-torp, „Philosophic“, 1911; из русских соч. укажем: Н. Грот, .Ф. и ее общие задачи“, Спб., 1904; Е. В. де Роберти, „Ф. и ее задачи в XX веке“ („История нашего времени“, Изд. Гранат, вып. 28 и 29; эта же статья относится и к отделу о позитивизме). 2. Многичисленные введения в Ф.: из более старых — рус. работа Ф. Си-донского, „Введение в науку Ф.“, Спб., 1833; F. Herbart, „Lelirbuch zur Einleitung

in dio Philosophie“, 5 Aufl. 1883; Г. Струве, Варшава, 1890; Фр. Иаульсена, О. Кюль-пе, Г. Карнелиуса, StrUmpll’я, В. Вундта, Иерузалема, W. Windelbandti, R. Eislcra („Kritisehe Einfiihrung in die Ph.“, 1905); его же, „Einfiihrung in die Erkcnntnistheorie“, 1907; G. Stdrring, A. Мессер („Введение в теорию познания“);

Н. О. Лосского, Г. И. Челпанова, Ли-ницкого („Основ, вопросы Ф.“, Киев, 1901); В. Д. Кудрявцева, „Начальные основания Ф.“ (работа, содержащая философское обоснование православного вероучения); В. II. Ивановского (ч. 1, Казань, 1909); А. О. Маковельского (Казань, 1915, 2 вып.); А. И. Гилярова, „Руководство к изучению Ф.“ (Киев. унив. известия). Приближаются к типу „Введений в Ф.“ книга R. Herbertz’a, „Die philosophische Literatur (1912) и Л. Cresson, „Les syst6-mea philosophiques“ (1929) — введение в историю Ф. с классификацией систем. 3. Ф-ские словари: „Dictionnaire des sciences philosophiques (sous la dir. de Mr. Ad. Franck), несколько изд.; J. M. Baldwin „Dictionnary of PMlosophie andPsycho-logy“. 1901 сл„ 3 vols; R.Eisler, „Worter-buch der philos. Begriffe“; его же, „Philoso-phen-Lexicon“; „Vocabulaire philosophi-que“, изд. Societe fram;aise do philosophie; русские; С. Гогоцкий „Ф-екий лексикон“, 4 тома, Киев, 1857—1873 (составлен преимущ. по франку);его же, „Ф-ский словарь“, 1876 (краткое извлечение из предыдущего); д. Л. Радлов, „Философский словарь“, 1904 и сл. (два последние—краткие пособия для справок), и др.— Сюда же молено отнести работы по ф-ской терминологии: R. Eucken, „Gescliichte der pliilosophi-schen Terminologie im Umriss“, 1819; Ferd. TOnnies, „Philosophische Terminologie“. 4. Ф-ские журналы. Старейший Acta philo-sophorum, Halle, 1715—26. Из современных ваяснейшие: англ. — Mind (с 1876 г.), Monist, франц. — Revue philosophique (с 1876 г.). Revue de metaphysique et de morale (c 1893 r.), Revue Neo-Scolastique de Ph. (католич. изд. с 1899 г.), нем.—Аг-chiv fur Ph. (два отдела: Archiv fiir Sy-stomatische Ph.., Archiv fiir Gcschi-chte der Ph.), Zeitsclirift fiir Philosophic u. philos. Kritik, Kantstudien (c 1896 г., ранее Philosophische St.)., Jahrbuch fiir Phanomonologie u. phanomenologische Forschung Logos; амернк.—Philosophical Rewiev и др.; русские—Вопросы Ф. и психологии, Логос; непериодические сборники „Новые идеи в Ф.“; все эти издания выходили до революции. Послере-волюц. периодика Ф. см. Диалектический материализм. 5. По истории Ф.: II. Ремке, „Очерк истории Ф.“, Спб. 1907; А. Фу лье, „История Ф.“ (краткие очерки);

К. Форлендер, „История Ф.“, 2 тома; Ueberweg Henze, „Grundriss der Geschihto der Phil.“ с обширной библиографией, новый и повейший периоды переведены с прежних немец, изданий Я. Н. Колу-бовским, 2 русск. издания; L. Е. Erdmann, „Grundriss der Geschichte d. Ph.“, 4 Aufl., 1896; В. Виндельбанд, „История Ф.‘, Спб., 1898; „Lehrbuch der Gesch. der Ph.“, 6 Aufl., 1912; Die Kultur der Gegenwart“. V отдел I-й части: „Общая история Ф.“, 2 т.т. Спб., 1910—12 (В. Вундт, „Начатки Ф. и Ф. первобытных народов“; Г. Оль-денберг, „Индусская Ф.“; И. Гольдциэр, „Мусульманская и иудейская Ф.; В. Грубо, Китайская Ф.; Т. Ипуйе, Японская Ф.; Г.Арним, „Европейская Ф. в древности“— —переведена: „История античнойФ.“,Спб. 1910; К. Вэймкер, „Евр.Ф. в средние века“; В. Виндельбанд, „Новая Ф.“); W. Diltey, „Einleitung in die Geisteswissenschaften“; Paul Janet et G. Seailles, „Histoiro generate et compareo des systemes philoso-phiques“, 3 ed. 1899: Ф, А. Ланге, „История материализма“, 2 тома (2 рус. перевода); E.v. Hartmann, „Geschichte der Metaphy-sik“, 2 B-de; E. Deussen, „Allgemeine Geschichte der Ph.“, 2 B-de, 1894 сл. (особенно важна для истории восточной индусской ФЛ; Столпнер и Югикевич, „История Ф. в марксистском освещении“ (по отрывкам из произведений марксистских авторов), 2 т.т., М. 1924; Ленин, Материализм и эмпирио-критицизм, (в разн. изданиях); Энгельс, „Анти-Дюринг“, „Людвиг Фейербах“, „Диалектика природы“ (в разных изданиях); Плеханов, „Очерки по нстоирн материализма“; предисловие к „Людвигу Фейербаху“ Энгельса; Основные вопросы“ марксизма“; „К вопросу о развитии монистического взгляда на историю“ (в разных изданиях); „Лениские сборники“, вв. 9и 12. Е. Brehier, „Histoire de la Philosophic“ (доведена до XV11I в включительно), Paris, 1929. По истории древней Ф.: Е. Zeller, „Die Ph. der Griechen“ (6 частей); его же, „Очерк истории греческой Ф.“ (2 рус. перевода); Th. Gomperz, „Griechische Den-ker“, 2. B-de (I-й том и 1-я часть 2-го тома переведены на рус., 1911); В.Виндельбанд, „История древней Ф.“; неск. нзд.; С. Н. Трубецкой, „История древней Ф.“, М, 1906 и сл.; его же, „Метафизика в древней Греции“, М., 1890; его же, „Учение о Логосе“, т. I, М., 1900; А. Д. Гуляев, „Лекции по истории древней Ф.“, 2 изд. 1916; А. Маковельский, „Досократики“ (вышли 3 части, 1914—1919); II. Таннери, „Первые шаги греческой науки“, Спб., 1902. Для восточной Ф.: М. Мюллер, „The six systems of indian Ph.“, 1897; нар. языке“ его же, „Ф. Веданты“, М., 1912;

еяд изд. „Восточной библиотеки“ в перев.

Герасимова-, Щербатский, „Теория познания и логика по учению позднейших буддистов“, 2 т.т. Спб. 1903—909; Розенберг, „Проблемы буддийской Ф.“, Игр. 1918; Ор. Новицкий, „Религия и Ф. др. Востока“, Киев, 1860; Козлов, „Понятия Ф. и истории Ф.“; „Ф. восточпая“, Киев, 1887; М. А. Рейснер, „Идеологии Востока“, М.—Лг., 1927; Л. Иванов, „М..териалы по китайской Ф.“, Спб., 1912; Е. A. Thomas, „Chinese political thought“, Lnd., 1928. По истории средневековой Ф. см. „Схоластика“. По истории новойФзК. Фишер, „История новой Ф.“. К этому сочинению примыкает того же автора: „Fr. Bacon u. seine Nachfolger“, 2 Aufl., 1875 (есть p. иep. 1867 и 1879); E. Zeller, .Geschichte der deutschens Philos, seit Leibniz“, 1872 (XIII том серин „Gesch. d. Wissenschaften in Deutschland“); В. Виндельбанд, „История повой Ф.“, 2 тома (несколько нзд. рус. пер.); Р. Фалькенберг, „История повой Ф.“ Николая Кузанского“ (2 рус. пер.); Г. Гефдинг, „История новой Ф.“, 2 тома (оригинал по-датски; есть франц. и нем. пер., переведен на рус. только 2-й том под загл.: „Ист. новейшей Ф.“, Спб. 1900); его же, „Учебник ист. нов. Ф.“, Спб., 1910; его же, „Современная Ф.“ (2 рус. пер.); А. Варьяш, „История новой Ф.“, 2 тт., М.-Лг. 1926; G. Gurvitch, „Les tondanses actuelles de la Ph. allemande“, Paris, 1930. По отдельным проблемам и эпохам новой Ф.: F. Bouiller, „Histoire et critique du Cartesianisme“, 2 vols, 1842; E. Cassirer, „Das Erkenntnisproblem in der noueren Ph. u. Wissenschaft“, 2 B-de. 2 Aufl., 1911—12; A, Riehl, „Der philos. Kritizismus“, I ч., 2 Aufl. 1905; K. Las-szvits, „Geschichte der Atomistik vom Mit-telalter bis Newton“, 2 B-de, 1889- 90; L. Stephen, „History of english Thought in the XVIII Century“, 2 vols; его же, „The english Utilitarians“, 1900, 3 vols; E. Halcvy, „La formation du radicalisine philosophique“, 3 vols, 1900—1904. 6. Сон. о позитивизме (смотрите также Конт, Лаас, Литре, Милль, Дж. Ст.): п-у посвящено множество статей во франц. и англ, ф-ских журн. (Ph. positive, Fortnightly Review, Contemporary Review и др.); из изложений и-a добавим: J. Kaines, „The Doctrine of positivism“, 1880; F. Caird, „The social Ph. and religion of Comte“, 1885; H. Gruber, „Der Positlvismus vom Tode A. Comtes“, 1891; J. Watson, „Comte, Mill and Spencer“, 1895; A. Fouillee, „Le mouvement. positivo ct la conception so-ciologique du monde“, 1896; F. Allengry, „Essai historiquo et critique sur la soci-ologie cliez A. Comte“; C. Cantecor, „Lo. positivisme (в серии книжек: Les philo-

sophes); L. Lery-Bruhl, „La. Ph. d’A. Comte, 1900; coi. и статьи по истори Ф. и во франции XIX в (Taine; Ravaissuo; Rcnouvier, Ferraz, „Etude sur la Ph. en France au XIX slecle — socialisme, natu-ralismo, positivismo“, 3 vols, 3 ed., 1882; Ch. Adam, и др.); Льюис и Милль, „Огюст Конт и положительная Ф.“, Спб. 1867; В. Яковенко, „Конт, его жизнь и ф-ская деятельность“, Спб., 1804; И. Г. Оршанский, „Позитивизм и контизм“, 1894; Э. К. Ватсон, „О. Конт и позитивная Ф.“, (в „Этюдах и очерках“, 1892);Д. И. Писарев, „Иеторпч. идеи О. Конта“ (в Со-1 чиненнях); и. Лавров, „Задачи позитивизма и их решение“ („Совр. обозр.“, 1868); К. Истомин, „Отношение религиозно-ф. воззрений Конта к католичеству“ („Вера и разум“, 1888, №№ 9, 11); А. А. Козлов, „Позитивизм Конта“ („Вопр. Ф. и пс.“, „ки. 15); С. Лукьянов, „Позитивная биология О. Конта и Ф.“ (там же, ки. 42); В. И. Герье, „О. Конт и его зпачснпе в исторнч. науке“ (там лее, кн. 42—45); А. В. Васильев, „Взгляды О. Копта на Ф. математики“ (там лее, кн. 49); В. Ивановский, „Что такое позитивизм и идеализме“ („Правда“, 1904, о позитивизме в широком смысле).