> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Фридрих II Гогенштауфен

Фридрих II Гогенштауфен

Фридрих II Гогенштауфен, немецкий король, король обеих Сицилий, император Священной Римской империи (1194 — 1250), сын Генриха VI и наследницы норманнских королей Констанции, внук Барбароссы. О его царствовании в Германии см. XIII, 511/514, о царствовании в королевстве обеих Сицилий см. XXXIX, 85/86, о роли в истории Италии см. XXII, 384/385.

Отца Ф. потерял ребенком. Мать вручила опеку над ним папе Иннокентью III, который объявил его совершеннолетним, когда ему исполнилось четырнадцать лет, и вскоре после этого женил его на Констанции, дочери Альфонса Аррагонского, вдове Эммериха Венгерского, которая была старше него на десять лет. От нее он имел сына Генриха, который восстал против него в Германии и умер раньше отца. Второй женой Ф. была Иоланта, дочь иерусалимского короля Жана де Бриена, мать Конрада IV, третьей—Изабелла, сестра Генриха III Английского, мать второго Генриха. На смертном одре Ф. повенчался со своей возлюбленной, Бьянкой Ланча, матерью Манфреда, которому было в этот момент уже восемнадцать лет. Матерью короля Энцио, самого любимого из сыновей Ф., была другая его возлюбленная, повидимому немка. Ф. был коронован королем Германии в Аахене в 1215 г. Императорская корона была возложена на него папой Гонорием III в Риме в 1220 г., а в 1229 г. в Иерусалиме, когда султан Алькамиль передал ему город, в храме „гроба господня“, Ф. короновался короной Иерусалимского королевства.

В последнее время интерес к Ф. в исторической литературе особенно обострился. Буркгардт называет его „первым новым человеком на троне“. Но-вати говорит: „Его огромная фигура наполняет своей тенью все тринадцатое столетие и господствует над ним, как Александр Македонский и Карл Великий господствуют над своими веками“. Давидсон приводит обильные факты в доказательство этого мнения. А Бурдах утверждает, что ф. был типично-средневековым человеком. Современники взирали на него в каком-то исступленном оцепенении, как на нечто стихийное. В Италии его звали „молотом мира“. В Германии легенда о Кифгейзере, связавшаяся в конце концов с Барбароссой, возникла вокруг памяти о нем. Всюду, где появлялась его. белокурая голова, в Швабин, на Рейне, в Ломбардии, в Сицилии, к нему обращались все взоры, как к спасителю, как к карателю. Его орудиями были свирепый Эццелино и нежный Энцио. Он представлял империю лицом к лицу с двумя главными силами времени: папством и городскими республиками. От его напора обострились противоположности, породившие гвельфо - гибеллинскую распрю. Манфред наследовал от него светлые кудри и великую душу, проклятия папства и ненависть крепких капиталами гвельф-ских коммун. Непосредственные цели Ф. потерпели крушение, но не осталось в жизни Италии ни одной области, в которой он не провел бы глубокой борозды. И фигура его стала рисоваться в тем более ярком ореоле, что конец Гогенштауфенов—Беневент, Тальякоц-цо, неаполитанская плаха—был обвеян поэзией какого-то неотвратимого трагизма.

По духу Ф., конечно, итальянец. Его гений совсем иной, чем истый тевтонский гений его деда. Он был насыщен солнцем юга и солью средиземной волны. В нем, на ряду с вулканическим темпераментом, гигантская целеустремленность, умение в сложной политической и общественной. ткани ясно различать самое важное и страстное, ненасытное любопытство ко всему, что красит жизнь, делает ее полной, яркой и многоцветной. Джованни Виллани говорил про него: „Era universale in tutte le cose“. И действительно, трудно не только в XIII веке, но и значительнопозднее найти человека, интересы которого были бы столь всеобъёмлющи. Ф. знал шесть языков, был хорошо знаком с математикой, астрономией, естественными науками, философией. Его мысль, живая и жадная, проникала всюду и не отдыхала никогда. Трактат об охоте (,De arte venandi cum avi-bus“), написанный им, поражает исследователей нашего времени каким-то эмпирическим инстинктом, тем, что в нем результаты непосредственных наблюдений выдвигаются на первый план, как более надежные по сравнению с данными, почерпнутыми из литературных источников. А зверинец в Сицилии столько же служил ему развлечением, сколько полем для наблюдения, которое хочется назвать научным. Он всегда был окружен учеными людьми.При его дворе работали:Михаил Скотт, арабист, переводчик Аристотеля, Авиценны, Авероэса, великий математик Леонардо фибоначчи (Леонард Пизанский), который ввел в европейскую культуру арабские цифры и алгебру, араб Ибн Саб’ин, евреи Якуб бен Абрагам Мари и Иегуда Коген бен Соломон—все трое служившие связующими звеньями между богатым научным миром Востока и начинающей европейской наукой. И именно благодаря Ф. западной науке открылись новые пути, и стали известны источники, до этого неведомые. Он основал Неаполитанский университет, покровительствовал славной медицинской школе в Салерно, по всему своему южно - итальянскому королевству рассеял множество школ, где преподаватели получали щедрое вознаграждение, а ученики столь же щедрые стипендии. До него в Сицилии не было совсем книжных людей. Благодаря Ф. и остров приобщился бесповоротно к европейской культуре, как благодаря ему окрепла культура вообще в Италии. Этого мало.

При сицилийском дворе Ф. родилась итальянская поэзия. Его канцлер Пьеро делла Винья написал первый итальянский сонет, и сам он был одним из первых итальянских поэтов. Для провансальских трубадуров и первых ласточек итальянского dolce stil nuovo Палермо был настоящей Меккою. Тамустраивались поэтические игры, там раздавались песни, звенели лютни и виолы, потому что ф. обожал музыку, и Италия сначала пассивно прислушивалась к тому, что там делается, потом понемногу стала петь и слагать сонеты по сицилийским образцам и скоро далеко оставила за собой робкие южные начинания.

Религиозная стихия в душе Ф. была сложна и противоречива. Старое у него было перемешано с новым, смелые дерзания с наивной верой. На современников больше всего производили впечатление такие факты, как общение с мусульманами и евреями, посылка сарацинских отрядов—они были равнодушны к перунам отлучения—против папских войск или слухи, что он изучает тайные науки и едва ли не водится с нечистой силой. Данте помещает Ф. в том кругу ада, где казнятся еретики, в соседстве с Фаринатой и Кавальканте Кавальканти. Виллани говорит, что ф. вел эпикурейскую жизнь и не задумывался над тем, что есть жизнь иная, после смерти. Салим-бене, Францисканскиймонах, выражался точнее: Ф. искал доказательств, что после смерти нет никакой другой жизни. Для самого ф. религиозные вопросы определялись в значительной мере его отношениями с папским престолом. При Гонории Щ эти отношения были скорее сносные, при Григории IX они стали непримиримо враждебны, настолько, что далее лично хорошо относивдшся к Ф. Иннокентий IV должен был. вновь подтвердить все обвинения против него. Папы не останавливались ни перед ложью, ни перед явной клеветою, били его мечом духовным и мечом материальным. Громы интердикта гремели без передышки. Бесчисленная свора нищенствующих монахов кляла Ф. на всех перекрестках Италии и Германии, возбуждая его подданных к мятежу. В энцикли-ч ках и посланиях пап, особенно Гри- горня IX, ему приписывались самые черные грехи: отрицание непорочного зачатия, глумление над таинством евхаристии, составление памфлета „Три обманщика“ (,De tribus impost-oribus“: Моисей, Магомет, Христос). В своих ответах Ф. апеллировал к общественному мнению Европы, доказывал лживость папских обвинений, рассылал во все университеты переводы Аристотеля, но когда дело касалось существа, отбрасывал все компромиссы. Послание, составленное в 1245 г. Пьеро делла Винья, содержит такие обвинения против пап, до которых не договаривался сам Лютер. Ф. боролся не только против светской власти пап, но и против духовной. А на ряду с этим он организовал—да еще под интердиктом — крестовый поход, единственный после первого оказавшийся успешным и вернувший Иерусалим, считал, что преступление против религии более тяяско, чем против государя, и беспощадно жег еретиков, чего в королевстве обеих Сицилий до него не бывало. Ереси и неверие были хороши для него, государя стольких стран, да для избранных, ученых людей. Народы должны были верить, как им прикажут, ибо религия — превосходное политическое орудие. Но и сам он был нетверд. Скептическая улыбка, не сходившая с его лица во время бесед с учеными друзьями, не мешала ему не только жечь еретиков, но и простираться ниц перед алтарями в порывах отчаяния и приказать перед смертью обрядить себя в цистерцианекую рясу. На ряду с поэтами и учеными при дворе Ф. толпились астрологи, гадатели, маги, и этот человек, так много говоривший о силе науки, не предпринимал ни одного важного дела, не уверившись, что созвездия не противны ему. Из этих кудесников самым известным был грек Феодор, ученость которого была равна его ловкости. Он вел арабскую корреспонденцию Ф. с государями Каира, Туниса и Марокко, готовил для королевского стола сахарные сиропы (сахар был еще редкостью, и Ф. любил сладкое), рассуждал с Ф. о тайной силе и свойствах драгоценных камной и читал в звездах. Быть может интерес Ф. к астрономии и математике покоился в большой мере на его вере в предсказания небесных сфер. Слишком, все- таки, было еще много средневекового в этой богатой и бурной натуре, рвавшей все рамки. Эпикуреец, жадный к утехам и наслаждениям, способный пропадать на охоте целые днии целые дни проводить в своем зверинце, не выходивший иногда из своего гарема в Лучере неделями, Ф. не отличался в этом ни от одного из европейских государей, своих современников, а в ином, — под восточными влияниями, — мог и их перещеголять. К женам он относился, как восточный султан: они у него были в постоянном затворничестве. Одалисок уже совсем по восточному окружал евнухами. Там, где ему казалось, что затронуты его политические и личные интересы, он был жесток более, чем по восточному. Достаточно припомнить ослепление ближайшего друга и самого верного советника Пьеро делла Винья. Но и в теоретических взглядах Ф. был далеко не чужд старых представлений. Яркими средневековыми, совсем не новыми представлениями окрашены, как показал недавно Бурдах, его политические идеалы.

Литература о ф. очень большая. См., кроме старых работ, Натре, „Kaiser F. 11“ (1899); Burdach, „Уош Mittelalter zum Rennaissance“ (т. II, 1914); Davidsohn, „Gesch.ich.te von Fiorenz (т. IV, 1, 1921); Novati, „Freschi e minii del dugento“ (1910). Дж.