> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Эмпириокритицизм

Эмпириокритицизм

Эмпириокритицизм. Смертью Гегеля в 1831 году завершился период расцвета немецкой идеалистической философии. Последующее ее развитие вплоть до середины XIX века характеризуется нарождением многочисленных школ и группочек, пытавшихся продолжать традицию Фихте, Шеллинга и Гегеля. Принадлежавшие к этим группам в большинстве своем ныне окончательно забытые писатели — исключение составляет только гегельянская левая—запрудили литературу и школьное преподавание бесконечным количеством метафизических систем, построенных на „свободном умозрении“, но совершенно лишенных той широты и величия мысли, которые обеспечили трем идеалистам“ классикам не только продолжительное влияние на духовных наследников, но и признание со стороны противников. Однако, уже к самому началу 50-х годов это положение, в философии явно перестало удовлетворять идеологическим нуждам господствующего класса. В сороковых годах немецкая буржуазия вполне уже определилась как класс a.n imd ftir si eh, сознавший свою силу и недовольный теми стеснениями, которые налагал на него полуистлевший и бессильный в своей раздробленности феодальнобюрократический абсолютизм тридцати шести германских княжеств. После революции 1848 г. резко двинулось вперед развитие крупной промышленности, начавшей вытеснять ремесла и мануфактуру. Горное дело и металлургия в Богемии, Саксонии, Вестфалип и прирейнских землях, хлопчатобумажная промышленность в южной Германии, железные дороги во всех этих странах обеспечили мощную индустриализацию всей страны и определили тот колоссальный рост точного и естественно-научного знания, которыйсвязан с именами Иоганна Мюллера,

$

Роберта Майера, Грове, Гельмгольца и др. Чем значительнее и очевиднее становилась победа опытного знания, тем настоятельнее определялась потребность в перестройке философии. Отвращение к умственной хилости и бесплодию эпигонов идеализма толкало философскую мысль немецкой буржуазии на поиски иных путей. В числе этих путей намечался и выход“к материализму Бтохнера5 Фохта и Моле-шотта, лишенному, впрочем, всякой теоретической глубины и временно завоевавшему успех лишь благодаря тому чисто литературному мастерству, с которым его представители популяризировали идеи и достижения современного им естествознания.

Германская буржуазия повторила в этом случае идеологический опыт буржуазии французской, выдвинувшей в XVIII веке, в эпоху своего предреволюционного подъема, плеяду блестящих философов-материалистов: Гольбаха, Гельвеция, Ламеттри, Дидро. Но повторный опыт был качеством своим настолько же ниже первого, насколько либеральная оппозиция германской буржуазии была слабее и бледнее революционного духа тех буржуа, которые во главе парижского народа разгромили Бастилию и больше 20 лет победоносно отражали натиск европейской реакции. французская буржуазия могла претендовать на роль революционного авангарда. Развитие противоречий между ней и классом наемных рабочих являлось еще только делом будущего, тогда как победившая в 1848 году немецкая буржуазия с первых же своих шагов трусливо оглядывается на пролетариат и торопится заключить союз с недавними своими врагами для подавления общими силами нового революционного класса. При таких обстоятельствах материализм, хотя бы и самый вульгарный, становился опасной игрушкой. С 1844—45 гг. Маркс и Энгельс начали энергичную борьбу за материализм, и уже в 1848 г. вышел «Коммунистический манифест“, связавший судьбу этой философии с судьбами самого рабочего класса. Буржуазия не замедлила поэтому отшатнуться от материализма, екак только оказалось, чтоханжество прибыльнее вольнодумства“ j Abstraktion“. Arch. f. Soziahviss., 1923, (Меринг). На страницах журнала „Zeit-1 Н. 21, S. 421). С и ругой стороны! бро-schrift fur Philosophic imd philosophi- j сается в глаза близость между общи“ sche Kritik (осн. в 1837 г.) открывается; ми тенденциями буржуазного штдиви- поход против материализма, перенес-j дуализма и тем гыпячшпшем познающийся вскоре и в собрания и съезды j хцей и ич кости, которое составляет одну естествоиспытателей. К концу 50-х го-j из типических черт Э. Широкое дов материализм становится для бур-i использование материалов естественно-жуазной школьной философии (ко не! научного знания превосходно дополдляестествознания)окончательно пройденной ступенью.

няет стиль этой философии, вполне отвечающей общему стилю своей эпо-

Навстречу новой потребности высту-1 хи—эпохи промышленного капитадиз-пило целое философское течение, про-1 ма. Характеристика Э. как философии возгласившее лозунг: назад к Канту. начала „загнивания капитализма“, Вожди нового течения — Фр. Альб. | предлагаемая в сборнике „Из истории

Ланге, Отто Либмаи и др. — искали в кантовой критике спасения от опостылевших метафизических абстракций и фантазий. Ланге готов был даже признать за материализмом известныефилософии XIX в. (М. 1933, стр. 309), перед ставя яетея поэтому г о и 1i тощим анахронизмом.

Ес тествен и о -к ау чна я орие и т и р овка Э. несколько разнится у двух егодостоинства как за методом исследо-j крупнейших представителей: Авена-вания. но решительно отвергал его j риуса и Маха. В то время как Мах как принцип, систему и мыровоззре- ’ к. философским своим построениям ние. Чтобы сделаться этим последним.j приходит от физики, Авенариус поль-материализм должен быть восполнен j зуется по преимуществу биологи-теоретико-познавательным идеализ- чееким, главным же образом физио-ломом. Познание объёмлет лишь область ! гическим материалом. Известно, что чувственного опыта, но эту область I по началу Авенариус мыслил свою познающий субъект воспринимает че-1 философию как некоторое уннвереаль-рез призму своей человеческой орга-; ное человековедение и что главное низации, выступающей как начало, I свое произведение, «Критику чистого которое оформляет и объединяет I опыта“, он основывает на построенной данные опыта. Одним из ответвлений j пм гипотезе о природе нервного про-этого довольно широкого философ)-1 цесса. Для построения этой гипотезы ского движения явилась фшлософия Э.! он привлек данные из области физио-Она отразила в себе все важнейшие I логической психологии, биологии и черты неокантианства, близкое родство I биохимии, тем самым давши повод с видными представителями которого | к обвинениям в материализме, „Обви-открыто признают вожди Э.—Авена- j нения“ эти неосновательны и свиде-риус (смотрите) и iMax (смотрите). Сохраняя неко- j тельствуют лишь о том, что в кругахторый крен к материализму, эмпирио-критическая философия лицом своим обращена, однако, в совершенно другую сторону. В соответствии с ярко определенным деловым характером тех устремлений, которые ляет, философия этафилософов - идеалистов отчетливо сознается опасность, возникающая для идеализма каждый раз, когда пытаются сблизить философию и естествознание. Авенариус показал, однако, она представ- ’ что опасность эта не столь велика, выдвигает на i как кажется, и что естествознание,

первый план практические задачи в которое заблаговременно вносятся познания, выражая их средствами; те или другие элементы идеализма, почти экономической терминологии. В может в последующем дать видимость литературе высказывалось мнение, что опоры для их развернутого философ-самый принцип экономики мышления, ского обоснования. Именно такое приявляющийся основным для философии Авенариуса, возник из потребностей капиталистического строя (Paul Szen de, „Eine soziologisehe Theorie der

менение получают три основные формулы авенариуеовой философии: наименьшей траты сил, жизненного ряда и интроекции.

Корень философии, пишет Авенариус, следует искать уже в целесообразном устройстве души. Целесообразным устройством некоторой системы следует считать не просто такое, при котором она способна решать возложенную на нее задачу, но такое, при котором решение это достигается с возможно наименьшими средствами-Рассмотрение теоретической функции души, мышления, показывает нам, что в ней заложено стремление действовать с наименьшей тратой сил. С точки зрения психологии теоретическая функция души есть не что иное, как особый вид апперципирования. Две массы представлений вступают во взаимную связь с целью определения или характеристики содержания той из них, которая в течение этого процесса была менее определенной, нежели другая. Когда, например, зоофит подеодится под понятие животного, мы имеем именно такой случай. Представление зоофита подвергается здесь апперципированию с помощью представления о животном, как известным образом питающемся и ощущающем организме.

Законы, составляющие основное содержание наук, точно так же суть не что иное как апперцепции, с тем лишь отличием, что они касаются не свойств вещей, взятых в неподвижном состоянии, а свойств процессов.

Источником всякой познавательной деятельности является опыт, опять-таки как явление биологического порядка. Наивный реализм есть форма стихийного приспособления нашей познавательной способности к природе. В качестве такового он имеет громадную познавательную ценность. Исследовав содержание человеческого понятия о мире, Авенариус приходит к выводу, что нет никаких оснований для изменения этого понятия, взятого в естественном его виде. И более того: научное познание не имеет никаких j средств или форм познания кроме тех, которое оно заимствовало от до-науч-ного, хотя бы и подвергнув их известному усовершенствованию и развитию. Обстоятельства складываются, однако так, что человек привносит в естественный свой опыт некоторые сторонние ему элементы, источниками которых служат разного рода апперцепции, именно оценочные и антропоморфические. Для того чтобы овладеть опытом, как незамутненным кладезем знания, нужно устранить из него все эти элементы. Наука достигла уже того, что мышление освободилось от этических, эстетических, мифологических и „антропологических“ (проецирующих в природу наши чувства) примесей. На очереди устранение апперцепций формального рассудка: субстанциальности и причинности. С их удалением будет воссоздан чистый опыт, то есть опыт, лишен- ный внешнего мира и понимаемый у Авенариуса таким образом в субъективно-идеалистическом смысле. Устранение есть специфический метод философии. Тогда как отраслевые науки добывают все новый и новый опытный материал, философия довольствуется тем, что этот материал очищает от всего чужеродного, привносимого в опыт извне. Отсюда, между прочим, следует, что философия не наука, а лишь научное мышление, психологический процесс, организуемый как своего рода искусство или техника. На этом основании старейший из русских исследователей Авенариуса, В. В. Лесевич, предложил самый термин „теории познания“ заменить другим, в котором ударение явно делается на психологической стороне дела: „теория познавания“.

Самая теория познавания излагается в биологических понятиях. Эквивалентом ее служит формула „жизненного ряда“, предлагаемая в „Критике чистого опыта“. Всякий нервный процесс рассматривается как взаимодействие двух энергий: усваивающей и тратящей. Первая выражается в питании, а вторая—в работе нервной системы. Мозговое равновесие обусловливается таким равенством питания и работы, когда их условная сумма равна нулю. Около этой нулевой точки колеблется жизнедеятельность мозга, то отходя от нее в ту или иную сторону, то снова к ней возвращаясь. Сумма процессов, протекающих между моментом начала колебания от нуля и моментом возвращения к точке покоя, образует отдельный жизненный ряд. Этот жизненный ряд слагается из трех отрезков: 1) отрицательного колебания;

2) нейтрализующих его процессов; В) восстановления равновесия. В познавательном переживании им соответствуют: 1) постановка задачи; 2) попытки найти ее решение; 3) самое решение задачи. По этой схеме одинаково располагаются простейшие рефлексы лягушки и процессы, совершавшиеся в нервной системе Канта, когда он стремился спасти свободу, бога, нравственный закон и искал пути к этому спасению в обход своей же „Критики чистого разума“. Вопрос о логической оценке познания при этом вообще не ставится. Всякое суждение основано на некоторой субъективной окраске, или, как выражается Авенариус, „характере“ переживания; в котором оно содержится. К числу этих характеров Авенариус относит и истину, которая таким образом утрачивает всякое свойство объективности или безусловности и становится просто биологическим фактом.

Не теоретизировать о действительности, а просто полно и непредубежденно ее описывать —вот что нужно для построения правильной философии. Задача человеческого познания—не сопоставление искусственно расщепленных элементов опыта, а создание устойчивых, то есть биологически прочных форм его организации. Эти добрые намерения остались, однако, как и следовало ожидать, не

| матизм совершенно чужд Маху, как I чуждо ему стремление Авенариуса | создать новый, нарочито для нужд ! философии приспособленный язык. Фи-: лософские этюды Эрнста Маха—это i как бы собрание лабораторных зкоие-i риментов, хотя и имеющих нечто общее | в своем объекте, но не обладающих | единством ни цели, ни методологии-| При каждом удобном случае Мах подчеркивает, что не стремится к законченному мировоззрению. Преимущество последовательности Мах охотно уступает философам. В этом отношении он уравнивает солипсистов, доводящих до последнего предела мысль о „я“ как единственном непосредственном данном, с материалистами, приписывающими то же значение материи.

Однако, по признанию самого автора, „всякий философ имеет свое домашнее | естествознание, и всякий еетеетво-! испытатель—свою домашнюю филосо-| фию“. Имеет ее, очевидно, и Мах. Уклоняясь от опровержения кантовой философии, он гораздо более решителен, когда речь заходит о материализме. Здесь ок не без сокрушения отмечает, что в философии большинство естествоиспытателей придерживается еще и в настоящее время материализма, «которому 150 лет от роду и недостаточность которого давно уже разгадали не только философы по призванию, но и люди, более или мереализованными. Авенариус не обходится и не может обойтись без теорий. Самый принцип описания он подчинил в „Критике чистого опыта“ принципу простоты, то есть, иными словами— экономии мышления, неизбежно налагающей схему на живой, пенящийся поток явлений. Схематизм Авенариуса еще усугубляется непревзойденными трудностями специально измышленной им терминологии, которую он пытается оправдать ссылкой на учение Штейн-таля и Гейгера о непригодности нашего исторически сложившегося языкового фонда для нужд строго научного мышления.

Совсем другое впечатление производят на читателя приемы мышления Эрнста Маха, который на ряду с Аве- j нариуеом считается основоположником j философии Э. Авенариусовский схе-!

| нее знакомые с философским мышле-| нием“. Пренебрежение Маха к 150-л ет-j ней философии соответственно возросло бы, если бы он стал считать ее возраст от времени Левкиппа и Демокрита. Из последующего будет, однако, видно, что домашняя философия самого Маха имеет весьма почтенный возраст. Она заключается попросту в наивном реализме. Если материализму давность его существования ставится б упрек, то долговечность наивного реализма рассматривается, наоборот, как его достоинство. Это миропонимание сохранялось в течение неизмеримо долгого времени; оно есть продукт природы и ей поддерживается. Философские же системы суть „лишь незначительный эфемерный искусственный продукт“. Теоретизирование везде и всегда есть дело подчиненного порядка. На первомплане во всех науках, не исключая физики, стоит копирование или—что то же—точное описание фактов. Атомы, силы, законы и самая материя—это лишь символы, образование которых в науке преследует просто пели экономики мышления. Закон природы не есть нечто реально существующее. Он представляет лишь сжатый, доведенный до минимального объёма отчет о фактах, притом несравненно более сжатый по содержанию, чем самая совокупность фактов, им охваченная. Нелепо думать, что абстрактные средства физико-химического опыта, как, ыапр., теория атомов, дадут нам больше, чем может дать самый опыт. И уже совсем чудовищной является идея о применения атомистики для объяснения психических процессов.

Нет объективного познания. Веякое познание исходит из практических надобностей и соответственно им осмысливает действительность. Во всех естественных и точных науках понимание основано на деятельности. Уже первые шаги этого понимания вытекают из того стремления человеческой мысли экономить свои силы, без которого наука вообще не могла бы ни решать, ни даже ставить свои задачи. Чистая действительность представляется нам как многообразная связь различных физических элементов (цвет, звук, теплота, давление, время, пространство), переплетающихся с нашими настроениями, чувствованиями, желаниями. Некоторые из этих элементов слагаются в относительно постоянные комплексы, которые запечатлеваются в памяти и получают свои особые названия в языке. Постоянство их соблазняет мысль на поиски чего-то, независящего от изменчивости и многообразия всей картины. Так рождается идея о вещи в себе. Идея эта является крайностью, в которую впадает наше познание, когда оно вслед за приспособлением мыслей к фактам действительности начинает приспособлять их друг к другу. Весь аппарат науки, все вспомогательные понятия, знания и формулы являются лишь регулятивом чувственных представлений. Всякая иная постановка вопроса возвращает нас к традициям элейства,

с его признанием безусловного примата мысли над свидетельствомчувств. M, далее. Мах указывает, что античная диалектика была умело использована средневековыми схоластиками, деликатно намекая этим на схоластическое происхождение всяких формул, пытающихся проецировать в реальное бытие рабочие домыслы нашего познания, сами по себе полезные, но не могущие притязать на какую бы то ни было реальность. Тела суть только комплексы наших ощущений. „Не тела вызывают ощущения, а комплексы элементов (комплексы ощущений) образуют тела14. Материя—лишь абстрактный символ для пребывающего в относительном равновесии комплекса чувственных элементов.

Философия Э., не получившая особого распространения в Западной Европе, завоевала, однако, довольно крупный успех в России. На русский язык переведены были не только основные произведения Маха и Авенариуса, но и работы виднейших учеников последнего: Петцольда, Кар-станьена, Гольцапфеля, Жозефины Ко-дис. Довольно рано появились, сначала среди позитивистов народнического толка (В. В. Лесевич), русские последователи этой философии. Дальнейшие свои завоевания в России Э. совершал как среди идеологов народничества (В. М. Чернов), так и среди представителей беспартийной буржуазно-академической философии (Д. Викторов) и, наконец, среди марксистов в причислявших себя к марксистам (Луначарский, Базаров, Берман, Юшкевич). Наукообразная внешность Э.,—необходимая черта всякой философии, пытавшейся закрепить связь между естественно-научным исследованием и нуждами промышленного капитала,—в высокой степени способствовала этому успеху. Среди марксистов тяготение к Э. было одним из проявлений ревизионистской струи, сначала наметившейся в работах „легальных марксистов“ (Струве, Булгаков), а затем проникшей в мировоззрение даже тех писателей, которые организационно примыкали к большевизму. Ленин довольно рано обратил внимание на опасность, которую представляли эти влияния для ортодоксального марксизма. Блокируясь с крупнейшим представителем нового течения А. Богдановым в вопросах текущей политической тактики, Ленин лишь откладывал до более благоприятного м“ мента сведение с ним теоретически-фялософоких счетов. Первое время он рассчитывал на то, что задачу эту примут на себя те из его товарищей по партии, которые специально писали на философские темы (Плеханов, Л. И. Аксельрод). Однако, ему пришлось в конце концов самому заняться этим делом. Сначала Ленин проектировал ряд статей или брошюру, но по мере работы над материалом план расширялся. Понадобилось даже поехать в Лондон, чтобы воспользоваться книжными богатствами Британского музея. Наконец, в 1908 году был закончен, а в 1909 году вышел в свет основной философский труд Ленина: .Материализм и эмпириокритицизм“.

По замыслу и по внешней форме книга эта имеет главным образом полемические задачи. По содержанию и методологическим приемам она устанавливает ряд положительных истин, предопределивших дальнейшие пути развития марксистской философии и положивших твердое начало ее новому, ленинскому этапу. Одна из характерных черт мышления Ленина—стремление к полной ясности, ненависть к путанице, недомолвкам, словесным ухищрениям—выражена в этой книге с изумительным блеском и полнотой. Шаг за шагом показывая внутреннюю слабость и сбивчивость основных понятий Э., колебания его между идеализмом и материализмом, эпигон кое худосочие его теоретизирования по сравнению хотя и с ошибочными, но четкими и монументальными построениями классиков идеализма, загромождение работ эмпириокритиков разного рода словесным сором. Ленин ведет читателя к решающ..м выводам о значении философии для естествознания, об основной линии разделения систем в истории философии и, наконец, о преодолении действительных и мнимых трудностей теории познания средствами диалектического материализма. При этом Ленин основывается на громадной не только философской, но и

I физической литературе, с поразите ль“. ным ист: .уеетвом обращая против своих против» и ко в оружие, добытое иих-! же арсоенала. Уже центральное для I Э. поня тие чистого опыта оказывается ] либо пу сто:; тавтологией, либо клуп-I ком противоречий. Тая“, даваемое Аве-иарпуеоом аналитическое определение гласит, что „чистый опыт это такое заявлен не, к которому не примешано ничего, что в свою очередь не было бы опытгом, и которое, следовательно, представляет из себя не что иное, как опыт“. Это определение Ленин называет .ксвазп-учепым вздором“ ы поражается людям, киторые принимают его за иетпенноеглубокомыслие (Соч., 2 изд., ХШ, 12Ц). На ряду с тем Авенариус МЫ‘лит опыт то как заявление, предпосылкой которого во всем его составе служат только частя среды—тем самым он дает возможность толковать опыт материалистически; то как спе-циальн ый случай психического, включающими при том „мыслительные ценности“.. другими словами — бросается в стертой у идеализма. Ссылками на Риля, Вундта. Ковеларта, Нормана Смита Лен“ш устанавливает, что смутность и не определенность авенариусовского гпонятия опыта является общепризнанной и в буржуазной философии. Приведя из Фихте цитату, в к/горой этот крупнейший представитель субъективного идеализма объявляет опыт центральным понятием своей фшлиео-фии, Л1енпн выражает искреннее сожаление о людях, поверивших „Авенариусу и К“, будто посредством ем вечка „опыт1 можно превзойти „устарелое44 различие материализма и идеализма“ (122) и напоминает, что слово эго, „на которо мстролт свои системы махисты, давным давно служило для прикрытия идеалистических систем“4 (123). То же примерно происходит и с понятием интроекции. По мнению Базарова и Богданова понятие это направлено “против философского идеализма, ибо Агзенарцус с его помощью утверждает действительное бытие внешнего мира. Ленин показывает, чг > идеашзм „опровергается44 здесь на идеалистической базе, так как учение об ннтрнек-ции отвергает способность мозга отражал ь дейетшпельность, упраздняетпринципиально неотъемлемое для материализма различие действительности и ощущений, ее отражающих. И снова ссылками на Вундта, Эвальда, Нормана Смитам Джемса Уорда Ленин доказывает, что специалисты - философы в своей оценке учения об ннтроек-ции оказались гораздо догадливее русских махистов (72—74). Учение о неразрывной координации нашего „я“ и среды выставлялось его автором, Авенариусом, как способ обоснования наивного реализма. Ленин показал, что совершенно такое же учение мы встречаем в одном из диалогов Фихте и что теория координации есть лишь способ маскировать субъективно идеалистический взгляд, отрицающий существование среды независимо от познающего „я“. Из приводимых Лениным цитат видно, что ни Вундт, ни Норман Смит, ни Шуппе, ни Фрид-лен дер,ни, наконец, ученик Авенариуса Р. Вилли ни мало не заблуждаются в своем идеалистическом толковании координации (54-60). Учение же Маха о комплексах ощущений не дает ничего нового по сравнению с учением Беркли о вещах как „собраниях идей“ или даже буквально „комбинациях ощущений“ (19). Впрочем, Мах, хотя и с разного рода оговорками, признает свою близость к Беркли. Оговорки эти ни в малой мере не спасают дела, ибо „неизбежный результат махизма чистый субъективный идеализм- (75), прямым путем ведущий к солипсизму. Если „чувственным содержанием наших ощущений не является внешний мир, то значит ничего не существует, кроме этого голенького Я, занимающегося пустыми „философскими вывертами“ (35).

Откуда же у писателей, некогда близких к материализму, и отчасти у широких кругов публики, вообще неблагосклонных к идеалистической философии, возникают симпатии к Э.е Из сказанного видно, что идеалистическое ядро Э. философии скрывается под разного рода оболочками. Но дело не только в этом, а еще и в том, что Э. соединяет противоречивые тенденции и что местами он исходит из материалистических или близких к материализму предпосылок. Так, по общему признанию, допущение Авенариусом (в инойформулировке также и Махом) „независимого жизненного ряда“ (независимого от состояния субъекта С) есть прямое заимствование у материализма. Упоминавшийся уже ученик Авенариуса Вилли признает, что Авенариус, бывший всецело идеалистом в 1876 г., впоследствии примирял с идеализмом материалистическую точку зрения. Вундт указывает, что в целом Э. есть „пестрая смесь“, составные части которой совершенно не связаны друг с другом. Утверждение Богданова, будто Э. стоит совершенно вне борьбы материалистической и идеалистической философии, только затемняет борьбу этих двух течений внутри самого Э. и тот факт, что Авенариус и Мах покупают свое право на „нейтральность“ эклектическим смешением субъективного идеализма с половинчатыми уступками материализму (49 — 54). При том же эта мнимая нейтральность и действительная путаница лежат на самой прямой дороге в „субъективизм и агностицизм“ ;‘(105). Немаловажное значение имеет, наконец, и то обстоятельство, что вслед за Авенариусом его русские последователи усердно насаждают новую терминологию, идейная бессодержательность которой скрадывается ее внешним претенциозным глубокомыслием. Так, у Богданова фигурирует бесплодное понятие энергии общественного комплекса, он же думает, что внес нечто существенное, подменив слова „природа“ и „дух“ словами „физическое“ и „психическое“. Суворов раскрывает „всеобщую теорию бытия“ в универсальном законе экономии сил и устанавливает, что „производительные силы людей образуют генетическую градацию“ (Ленин сопровождает эту фразу выразительным „уф!“— 273). Все это Ленин называет вывертами, словечками и ухищрениями, прикрывающими либо старые ошибки идеализма и агностицизма, либо голую пустоту.

Никакие измышления, никакие хотя и самые хитросплетенные теории не могут заслонить того факта, что на протяжении Есей истории философии борются только две основных системы: идеализм и материализм—объекты вуме и объекты в реальной действительности. Шее остальные учения — только более: или менее закругленные попытки улоожиться в промежутке между двум:я основными системами, попытки, котгорые при тщательном их, анализе и логическом завершении ведут либо ж идеализму, либо к материализму и при том к первому чаще,: чем ко второому. Философская борьба неизбежно перекидывается и в естест-1 вознанне. Р1шаче не может быть. Значение методол огических вопросов в естествознании гвозростает по мере того, как естественные науки все глубже и глубже п;роникают в действительность и тем самым Еынуждают утончать методьл ее познания, начиная от техники эксперимента и кончая его истолкованием. Для физики, как наиболее общещ и потому наиболее „философской “ из всех естественных наук, это становштся особенно очевидным. Отсюда ожесточенные споры на тему о значении математических дедукций при исследовании физических явлений. Но методология и есть философия. Нельзя мириться с тем положением, которое, по» словам Маха, сводится к наличию у каждого естествоиспытателя своей домашней Философии. Для большинства естествоиспытателей, в том числе и таких знаменитых, как Генрих Герц, их домашней философией служит на.ивный стихийный материализм (23:2,3). Несовершенство этой философиш делает ее неспособной перенести тег испытания, которые несет с собой революция в физике, продолжающаяся непрерывно вот уже без малого 40 лет. Между стихийным не-осознанньш реализмом естествоиспытателя и новыми, на его основе неразрешимыми, физическими проблемами образуется щель, в которую проникает Э. и близкие к нему течения. При оцентсе этой философии Ленин устанавли вает четыре положения: 1) полную несовместимость Э. с марксизмом; 2) неуклонное приближение Э. к идеализму на базе очищения кантианства от агностицизма; 3) связь Э. с идеалистическими увлечениями в новой физике; 4) партийность этой философии, являющейся лишь искусной формой идеалистического прислужничества фидеизму, т. - е. религии (292/3). Только материализм, вооруженный диалектической логикой, в силах преодолеть те неизбежные методологические трудности, которые возникают с каждой революцией в науке. „Современная физика лежит в родах. Она рожает диалектический материализм“ (256). Эти сказанные еще в 1909 году слова Ленина блестяще оправдались веем развитием физики за истекшую после того четверть века.

Оправдалась и данная им характеристика Э. В новых своих формах философия эта продолжает ту глее линию, которую она вела в годы, предшествовавшие появлению „Материализма и ЭЛ В ту эпоху Ленин отмечал, как : одно из наиболее близких к Э. течений,; прагматическую философию Джемса,; Шиллера и Дьюи. Викторов пытался I усмотреть различие между этими те-I чениями в том, что Э. тяготеет к нату-| рализму и объективизму, тогда как ! прагматизм более отклоняется в сто-Iрону идеалистической романтики и : субъективизма. Попытка свидетель-;ствует лишь о том установленном | Лениным факте, что натуралистиче-I ская оболочка Э. и махизма иногда I не без успеха затемняет его субъек-| тнвно - идеалистическое ядро. Новей-! шие американские продолжатели праг-| матизма, так называемые нео - реалисты, вплотную приблизились к Э„ | родство с которым они открыто при- знают (Голт, Перри, Марвин, Монтэгю ! и др.). Влиятельность этого течения : в Америке видна хотя бы из того, | что на VJ международном философском конгрессе, происходившем в Бостоне в 1926 г„ доклад о философии Соединенных Штатов почти целиком был Фюсвящен двум школам: критическому; реализму и неореализму. В Англии,

| где во времена Ленина главным представителем махизма был Карл Пир-; сон, последнего заместил сейчас Берт-! ран Рэссель. Вслед за Рэсселем стали I на тот же путь Витгенштейн и Уайт-1 хед. Как Авенариус и Мах, эти пиеа-i телн ополчаются против метафизики,

! к которой относят в первую очередь; материализм, и заканчивают (Уайт-| хед) философской канонизацией „религиозного опыта человечества“ В

70В

ЭвППИрИО№ВОНИЗН1|

7041

тесной близости с английскими неомахистами стоят немецкие логистики (Карнап, Шлик, Франк, Нейрат) из так называемого венского кружка, выступавшие единым фронтом на Y11I международном философскомконгрессев Праге в 1934 году. С ними смыкаются берлинские авторы, группирующиеся вокруг журнала „Erkenntnisu. Отрицание этими писателями объективной истины и подмена ее логикой множественностей, основанной на скале вероятностей, роднит их с релятивизмом Маха и инструментализмом прагматистов, представитель которых Шиллер выступал, впрочем, против многих высказываний Карнапа и Шлика. К. т- ‘му же кружку примыкает математик Ганс Ган, давший в одной из последних своих работ (BLogik,i lathematikundNaturerkennen“, Wien, ЬЗЗ) довольно четкое изложение как самой концепции венских нео-махистов, так и ее отношения к их предшественникам. Для характеристики современных Э. течений в буржуазных странах, кроме работ указанных выше авторов,см. Strong, „Essais on the natural Origin of the Mind“, Lnd., 1930 (близко стоит к авенариусовсгсой теории координации); „Studies in the Nature of the Truth 4, Berkeley, 1929 (статьи нео-реалистов разных оттенков); Burkamp, BLogik“, Berk, 1931 (помесь кантианства, махизма и рэсселианетва). Одной из основных работ венских нео-махи-стов следует пригнать „Das Kausalge-setz und seine Grenzen (Wien, 1932) Филиппа Франка. Полемизируя e Лениным, этот автор выводит доктрину махизма не из берклианства, а из французской математической философии XVIII века. Учение Маха о причинности переносит в биологию Ad. Meyer, Jdeen und ldeale der biologischen Er-kenntnis“, Lpz., 1934. Из новейшей литературы на русском языке следует отметить сборники статей: „Из истории философии XIX века“, М., 1933, и „Двадцать пять лет Материализма и Э. М., 1934; 4 и 5 журнала „Под знаменем марксизма“ за 1934 г., из которых первый полностью посвящен 25-летью той же книги Ленина, рассматривают поставленные Лениным проблемы в свете новейших течений физики и дают обзоры новейшей эволюции Э. И. II.